Заметка о «Ранц де ваш»

Этот «Ранц де ваш» — пастуший напев, которым в Альпах сзывают стадо, — не тот, с которым познакомил нас в своих сочинениях наш друг Жан-Жак, и не тот, о котором говорит господин Лаборд в своей книге о музыке.

Не знаю, многим ли он известен; знаю одно: я услышал его в Швейцарии и затвердил так, чтобы уже никогда не забыть.

Я гулял один, на склоне дня, в тех сумрачных местах, где никогда не хочется говорить: погода стояла прекрасная, ветер — который я ненавижу — затих, всё было покойно, всё было созвучно моим ощущениям, и я нёс в себе ту меланхолию, что каждый день в этот самый час смыкается над моею душой с тех пор, как я живу на свете.

Мысль моя была безразлична к моим же помыслам: она блуждала, и шаги мои шли за нею следом. Ни один предмет не имел преимущества в моём сердце: оно было лишь приуготовлено к нежности и к той любви, что потом стоила мне стольких мук и дала узнать счастье. Воображение моё, недвижное, так сказать, от отсутствия страстей, было лишено всякого движения.

Я шёл, возвращался, поднимался и спускался по этим величавым утёсам; случай привёл меня в долину, на которую я поначалу не обратил никакого внимания. Лишь спустя некоторое время я заметил, что она восхитительна и такова, какие я часто видел описанными у Геснера: цветы, луговая трава, ручьи — всё там было, всё складывалось в картину и образовывало совершенную гармонию.

Там я машинально сел на камень, не чувствуя усталости, и предался той глубокой грёзе, которую испытывал не раз в своей жизни; той грёзе, где мысли мои блуждают, мешаются и сливаются между собою до того, что я забываю, что нахожусь на земле.

Не стану говорить, что производит во мне этот род исступления — сон ли это души или же отсутствие мыслящих способностей; скажу лишь, что я люблю его, что отдаюсь ему всецело и не хотел бы вовсе его лишиться.

Итак, я был там, на этом камне, когда вдруг слух мой — или, вернее, всё моё существо — был поражён звуками, то порывистыми, то протяжными и долгими, что неслись с одной горы и улетали к другой, не повторяемые эхом. То был длинный пастуший рог; женский голос примешивался к этим звукам, печальным, нежным и трогательным, и образовывал совершенный унисон. Поражённый словно чарами, я внезапно очнулся, вышел из своего оцепенения, пролил несколько слёз и выучил — или, вернее, врезал в память — тот «Ранц де ваш», который вам здесь передаю.

[нотный пример]

Я почёл должным записать его без ритма, то есть без размера. Бывают случаи, когда мелодия хочет быть свободной, чтобы быть собою, единственно собою: малейший размер расстроил бы её действие; и это столь верно, что — раз эти звуки длятся в пространстве — невозможно определить время, которое нужно им, чтобы долететь от одной горы до другой. А потому к истине его исполнения должны вести нас скорее чувство и мысль, нежели ритм и размеренная каденция.

Этот «Ранц де ваш», взятый в размер, был бы искажён: он утратил бы свою простоту. И вот, чтобы передать его в подлинном смысле, таким, каким я его услышал, надобно, чтобы воображение перенесло вас туда, где он родился, и, исполняя его в Париже, надобно собрать все свои способности, чтобы почувствовать его в Швейцарии.

Так, в иные восхитительные мгновения, я исполнял его на своей скрипке в сопровождении Эвтерпы. Лучший из моих друзей слушал его.

26 июня 1792 года. Подписано: Виотти.

Письма

Пьеру Роде, своему любимому ученику

Бедный мой талант! Не слишком ли жестоко чувствовать себя ещё во всей своей силе и не мочь ни коснуться своего инструмента, ни сочинить ни единой ноты? О, адская жизнь!

Юному Уолтеру Чиннери. Шёнфельдц, 18 июня 1798 года

Я полагаю, милый мой Уолтер, что ты ведёшь себя как большой мальчик, что читаешь теперь большие книги, хорошо считаешь, хорошо прыгаешь и хорошо справляешься со всеми своими делами с мамой и мадемуазель.

И раз я во всё это верю, справедливо будет, чтобы и я дал тебе доказательство своего уважения, — вот почему я пишу тебе это письмо. Надеюсь, оно тебя порадует, и когда мама напишет мне, что ты по-прежнему очень хорош, я напишу тебе другое. Надо, милый мой Уолтер, чтобы ты хорошо заботился о своём садике, чтобы сажал в нём цветы — будет из чего составить мне красивый букет к моему возвращению.

Заботишься ли ты о своей скрипке? Её надо беречь, и твоему брату Джорджу тоже, — чтобы твой amico мог тебя поучить. Передай мадемуазель, что я хорошо её помню, обними за меня папу и маму и люби меня всегда всем своим сердцем.

Твой amico Виотти.

Генералу Деграву. Лондон, 11 декабря 1802 года

Зная, друг мой, всю вашу любезность ко всему, что есть английского, и ко всем, кто нам дорог, я не могу отпустить мадемуазель Карлё и капитана Карлё, её брата, не дав им словечка для вас.

Оба они — друзья госпожи Чиннери и мои; этим, полагаю, я уже довольно вам сказал, чтобы мы были уверены, что вы окажете им все мелкие услуги, какие будут в вашей власти.

Они рассчитывают пробыть в вашей великой столице неделю, две, три — если им там понравится; постарайтесь же, друг мой, сделать всё, что сможете, чтобы заставить их пожалеть о Париже, когда они его покинут, — и тем весьма обяжете

вашего любящего друга Ж.-Б. Виотти.

Протестация при высылке из Англии, 1798 год

Я получил приказ правительства покинуть страну, которую люблю и которую почитал своею собственной. Повинуюсь, но объявляю перед лицом всего света, перед всеми, кому известно моё имя, что уезжаю, не имея себя ни в чём упрекнуть; что я никогда не вмешивался ни в какие общественные дела; что за шесть лет, которые я живу в Англии, перо моё не начертало ни единого слова, к ним относящегося; что я не вёл никаких предосудительных речей и, наконец, не посещал ни кофейни, ни таверны, ни клуба, ни какого-либо подозрительного общества. В том я принёс присягу под affidavit и беру в свидетели Верховное Существо в истинности моих заявлений. Надеюсь, что почтенные люди, которым известно моё поведение, дадут о нём доброе свидетельство, а покой моей совести уверяет меня, что в конце концов мне воздадут по справедливости.

Подписано: Ж. Виотти.

Из предисловия к шести дуэтам, ор. 5 (посвящение «моим отсутствующим друзьям»)

Полный благодарности, приношу этот труд дружбе; он — плод досуга, который доставляет мне несчастье. Иные пьесы продиктованы скорбью, другие — надеждой.

Ж.-Б. Виотти.