От Клары Шуман

Штутгарт, 26 января 1858 г.

Право, словно тысяча цепей удерживает меня всякий раз, прежде чем я наконец-то соберусь послать Вам, дражайший Иоахим, хоть привет. Как же обрадовалась я Вашему последнему письму — но как же оно снова разбередило мою тоску! Какие чудесные часы провели Вы, должно быть, опять с Иоганнесом — ах, если бы я могла быть среди вас! — и насколько дальше отодвигаюсь я теперь снова! Завтра уезжаю в Базель, там пробуду день, затем прямо в Женеву; быть может, я как раз буду плыть по Женевскому озеру, когда Вы получите эти строки. Как страшно мне со своей музыкой среди французов! Но горам в зимнем уборе я радуюсь, я буду ликовать, когда увижу их на обратном пути…

В последнее время я занималась мыслями о Вас больше, чем Вы, верно, и подозреваете. Мне ведь сделали предложение переехать сюда, чтобы преподавать в консерватории за твёрдое жалованье; и когда я мимоходом обронила, что мне было бы трудно на это решиться, ибо тогда у меня вовсе отнялась бы надежда жить с Вами в одном городе, на что в Берлине я всё же могла рассчитывать, — меня стали уверять, что приложат все усилия, чтобы и Вас сюда перетянуть, тем более что первое место капельмейстера ещё не занято и т. д. Чего только не передумала я тогда — и снова об Иоганнесе, о консерватории в Ганновере, причём мне неизменно рисуется наслаждение этим великолепным оркестром, — хаос мыслей! Нам надо вскоре об этом поговорить, ведь время всё ближе подступает, когда мне придётся искать твёрдого положения; я и сама охотно всё буду делать, буду усердно работать, но только там, где смогу жить с вами, где вы поддержите меня советом и делом, вознесёте меня своей музыкой и воодушевите к самостоятельной работе порицанием и похвалой. Сейчас Вы улыбаетесь, ибо Вам, верно, вспоминаются мои порой пролитые слёзы; но это ничего, именно порицание неоценимо, когда оно рождается из истинной дружбы, и оно уже не раз продвигало меня на ступень вперёд.

Ваше описание Девятой было великолепно, ах, если бы Вы могли повторить его так, чтобы я её услышала! Думаю, недели через три-четыре я смогу сказать Вам что-то определённое о завершении моей поездки; быть может, Вы сумеете устроить в Ганновере так, чтобы я услышала по-настоящему прекрасное, — я жажду этого.

За Ваш отзыв о Вурсте благодарю Вас; справлялась я ради Ритера, но Вашего имени, разумеется, ни единым слогом не упомянула. Nota bene: Иоганнес пишет мне, что Вы всё же не хотите печатать свою увертюру к «Генриху»? Так ли это?

Отчего Вы не поехали в Гамбург? Вы и впрямь были больны? Не грипп ли? Прошу, дайте мне об этом знать, я всегда тревожусь, когда Вы нездоровы, ведь Вы всякий раз так медленно поправляетесь, и притом за Вами нет настоящего ухода, да и сами Вы себя не бережёте…

От Ганса фон Бронзарта

Веймар, 8 февраля 1858 г.

Высокочтимый господин!

Просьба господина Бэрмана дать ему письмо к Вам напомнила мне, что давно уже было моим намерением Вам написать, и я исполняю это намерение с тем большей радостью, что получаю тем самым случай разом и рекомендовать Вам превосходного пианиста, и снова напомнить Вам о себе. Господин Бэрман лучше всего отрекомендует себя сам, когда Вы усадите его за свой рояль; Лист, у которого он уже год в учениках, называет его вторым Прукнером. Он очень желал бы играть при дворе — я сказал ему, что надежд на это у него мало, ибо, насколько мне известно, на днях в Ганновер прибудет Яэль; но если бы Вам всё же оказалось возможным исполнить его желание, он был бы Вам бесконечно благодарен.

О себе я могу сообщить Вам мало отрадного, ибо с тех пор, как мы виделись в Ганновере, у меня совершенно не находилось времени, чтобы сделать сколько-нибудь стоящие упоминания успехи, — разве что мне довелось услышать мою «Весеннюю фантазию» для оркестра шесть раз на репетициях и два раза в концертах, причём кое-чему я выучился. В остальном же я благополучно начал свою бродячую жизнь и, увы, должен, видит Бог, продолжать её всю эту зиму, а по всей вероятности и далеко в весну, ибо, верно, уже завтра отправляюсь в путь в Варшаву и Петербург. Что до внешнего успеха, то своими лейпцигскими делами я вполне доволен; я выступал там публично несколько раз на протяжении четырёх недель, в том числе дал собственный концерт. Особенно же важно для меня и в самом деле сердечно меня радует то, что я во многом смягчил напряжение, существовавшее — да отчасти и поныне существующее — между музыкальными знаменитостями Лейпцига и веймарской школой; в особенности я растолковал этим господам, как несправедливо желать делать Листа ответственным за каждое слово, какое стоит в брендёлевском журнале, и тому подобное. Если художники вообще лишь достигнут той точки зрения, чтобы более не обращать внимания на журнальную болтовню недостойных и непризванных, тогда многое стало бы лучше.

Лист сердечно Вас приветствует; прошу Вас сохранить ко мне дружескую память и участие. В истинном почтении

Ваш

Ганс фон Бронзарт.

Аве-Лаллеману

[начало марта 1858 г.]

Дорогой друг!

Это поистине ужасно, что Франц Шуберт на старости лет должен ещё проходить цензуру музыкальной республики! У меня было бы гораздо меньше повода досадовать, скажи он, что моя инструментовка плоха, зато композиция хороша, нежели наоборот! Ну, нам обоим придётся утешиться, дорогой господин Аве! Но дабы Вы видели, что я вовсе не держу на Вас зла за это дело, я доставлю Вам и себе удовольствие представить Вам нашу приму-донну госпожу Каджати-Теттельбах, которая желает украсить своим пением Ваш ближайший филармонический концерт. Если Вы как директор уже квази обязаны быть любезным с моей протеже, то как музыкальный и милейший друг Вы тем охотнее вдвойне примете участие в этой даме в Гамбурге, — это насквозь подлинная художница, скромная и простая, и с таким живым интересом ко всему истинному в музыке, что для меня было настоящей радостью ближе познакомиться с госпожой Каджати здесь. Она знала уже Шуманов ещё в Дрездене и разделяет наше почитание этой чудной женщины — так что она более чем в одном отношении найдёт у Вас точку соприкосновения для беседы. Брамс, верно, передал Вам мои последние приветы; я прибавляю новые и буду рад вскоре снова навестить Вас в Гамбурге, где надеется найти Вас прежним

Ваш

сердечно преданный

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Штутгарт, 12 марта 1858 г.

Дорогой Иоахим,

итак, после шести недель, что я оставалась без единой Вашей строчки, я снова пишу отсюда! Ваше молчание причинило мне боль, хотя я и предчувствовала его, ведь Вы так усердно расспрашивали меня о моих швейцарских адресах!

От Иог. я вчера, вернувшись из Швейцарии, нашла несколько строк, где он среди прочего пишет мне, что вы оба ждёте меня к репетиции его концерта; мне теперь очень хотелось бы как можно скорее точно знать, когда будет репетиция, чтобы приехать в Ганновер, прежде чем побываю в Берлине…

Впрочем, из-за концерта Иоганнеса мне страшно перед музыкантами! Вспомните, с какой неохотой они аккомпанировали тогда концерту Роберта, — будет ли у Иоганнеса лучше? Мне было бы так ужасно жаль его, если бы пришлось ему встретить строптивость там, где он приходит со свежим, тёплым сердцем композитора! — …

В Женеве мне снова пришлось провести две недели в полном бездействии, ибо тот же ревматизм, что прежде в левой, теперь напал на правую руку. Я сидела там без всякого развлечения, без друга, и порядком настрадалась. Какой радостью было бы мне хоть одно письмо от Вас! При всём старании я никак не могу по-настоящему через это переступить, хотя, верно, и не имела права этого ожидать, не возбуди Вы сами во мне так живо эту надежду.

Ну, дорогой Иоахим, примите же сердечный привет! Я желала бы, чтобы Вы не знали так хорошо, что я всегда останусь Вам той же верной подругой, — тогда я, быть может, чаще слышала бы о Вас, хотя, правда, уже не так добровольно, как теперь. Так, верно, всё и пребудет по-старому — и с Вами, и со мною,

Вашей

Кл. Шум.

Ей же

[Ганновер, 27 марта 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Так как господам из капеллы на этой неделе совершенно нечего делать, я нынче вечером предложу им вторник или среду, в первой половине дня, и завтра сообщу Вам и Иоганнесу о результате. Превосходный рояль работы Герца из Парижа, что принадлежит господину Куну, я постараюсь обеспечить. Если же мне это не удастся, то я тотчас напишу Ритмюллеру, который тогда, верно, сразу пришлёт другой. Юлиус Отто тогда уж ни в коем случае не должен отсутствовать. Мне очень жаль, что Вы с Иоганнесом не приехали, как я предлагал, ещё на прошлой неделе, — в пятницу я нарочно так устроил концертную репетицию, что она длилась едва более получаса; всё прочее время было бы у нас для Иоганнеса, и можно было бы рассчитывать на лучшую волю собравшихся однажды членов оркестра; впрочем, думаю, в их доброй воле и на этой неделе недостатка не будет. Охотно сыграли бы мы Вам и симфонию си-бемоль мажор Шумана; она составляла заключение концертов и прошла, как и увертюра «Манфред» в одном из прежних, так чудно, как я едва ли когда раньше её слышал. Король и королева просили меня выразить Вам их «восхищение» этой симфонией. Что Вы будете играть при дворе, когда будете здесь, при таком расположении короля и его супруги к Вам не подлежит никакому сомнению. О Вашем приезде я завтра извещу графиню Бернсторф. Кстати, письмо моё с вложением от неё в Винтертур, должно быть, пропало; Вы нигде о нём не упоминаете. «Страсти» «отменены». Как могли Вы с Иоганнесом желать слушать Баха под управлением Венера? Это были бы для нас сущие «страсти»! Завтра больше. Всегда

Ваш

Й. Й.

От Германа Гримма

[Берлин], суббота [3 апреля 1858 г.]

Дорогой Иоахим,

нынче утром Гизель присылает мне для тебя прилагаемые две книжки, и притом от имени Беттины, которая так охотно хотела послать тебе сонет Бетховена и для того велела Гизель заказать ещё книжку, но та вышла слишком мала, так что ты получаешь теперь две; надеюсь, посылка придёт как раз к первому дню Пасхи. Гизель пишет мне, что надеялась на это, ибо думала, что это доставит тебе радость.

Брамс был у меня, но привёл с собою Баргиля как союзника, так что нам мало удалось поговорить вдвоём, ведь в таких случаях надо предоставить Баргилю радость быть матушкой.

У меня всё идёт довольно хорошо, и я, к великому своему счастью, исправно работаю дальше; верно, это продержит меня здесь всё лето; у меня на душе целый ворох — сплошной лён, который только и ждёт, чтобы его спряли.

Напиши же мне, какой у тебя последний выпуск словаря; здесь от Шнайдера лежат для нас несколько выпусков.

Ну а теперь прощай,

твой Герман.

От Фердинанда Хиллера

Кёльн, 5 апреля 1858 г.

Вы получаете тут, дорогой друг, пёструю посылку — Гендель, Иоахим, Хиллер — всё вперемешку. Впрочем, поскольку всё это принадлежит Вам, Вам не придётся долго в ней разбираться. Вашу увертюру к «Генриху» мне хотелось бы услышать, ведь при такой музыке чтение — дело едва ли наполовину настоящее. Что в ней много интересного, мне кажется несомненным — пожалуй, даже слишком много. Сколь мало общего имеете Вы с партией будущего, столь же и Вы держите курс чересчур на замысел и, быть может, слишком мало на чисто музыкальное воздействие. И после того как я теперь повидал, как многое прошло передо мною, я убеждённее, чем когда-либо, что музыка прежде всего и после всего должна быть музыкой — прекрасной, выразительной, по возможности благозвучной музыкой, — и что весь дух, и вся тонкость, и всё остроумие ничего не помогут без этого основного условия жизни. Вы применяете у меня уж слишком много ундецим- и терцдецим-аккордов и квази-органных пунктов в средних голосах и тому подобного — это, может быть, дело вкуса, — но чересчур есть нездорово, и скорее можно снести много говядины, нежели много трюфелей. Ну, мы, надеюсь, вскоре потолкуем об этом побольше. В эту минуту, переложив в течение четырёх часов «Саула» для клавира, я ещё глупее обыкновенного и едва вижу что-либо…

От Эд. Ременьи

Брайтон, 6 апреля 1858 г.

Carino!

После столь долгого ожидания alfine carissimo — vous arriverez — grande joie dans la maison — великая радость в доме — grande gioja nella casa — great joy in the house — és nagy öröm a házba — и ещё на нескольких языках.

Итак, добро пожаловать, Шелест-Лип — поэт — звонарь Вечернего колокола — бетховенианец — будущник — и берегись за своё здоровье — и приезжай скорее — ибо я и впрямь уже устал от Сент-онической — Сивориевской клики —

Si à ces gens jamais j'ouvrirai ma porte Je veux, mes enfants, que le diable m'emporte (: bis :) (: Беранже :)

Что чрезмерно — то нездорово — и эти люди и впрямь всё что угодно — всё — даже чистильщики сапог — только не музыканты —

Остальное в более ясном стиле напишет брат — Генрих —

Addio donc, carino, anima bella immortale. И я всё тот же — только чуточку получше. à vous de cœur

Ременьи Эд. Magyar ember

Кларе Шуман

[Ганновер, 15 апреля 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я только что получил свой лондонский адрес, который тут же и сообщаю: 23 Queen Street, May Fair. Это у пекаря; стало быть, мне по крайней мере не грозит умереть с голоду! Пиккадилли поблизости — чтобы Вы приблизительно знали расположение. — Завтра играю для Соболевского в Бремене; во вторник, 20-го, уезжаю отсюда, 21-го концерт Райнеке в Бармене, и так, верно, в пятницу вечером, 23-го, я въеду к мистеру Фолле, пекарю, 23 Queen St., May Fair. Быть может, я даже застану у означенного человека несколько строк с Дессауэрштрассе; это было бы доброй приметой! Не правда ли, славно, что мы, по всей видимости, в одно и то же время, на другой день после моего отъезда, писали друг другу? Прекрасную цепочку я ношу теперь как двойное напоминание о Вас и об Иоганнесе.

Радуюсь я и снова подаренной фантазии и думаю усердно ею пользоваться. От Иог. я, к сожалению, ещё не слыхал. Наши дублинские знакомые хотят ангажировать меня с 14 мая на неделю. Кроме четырёх концертов Эллы меня нанял ещё и Пауэр на два вечера. Ну, посмотрим, как мне там понравится, как понравлюсь я и стоит ли мне загадывать на будущий год. 27-го играю в первый раз; думаю написать, как всё прошло. — Вчера был день рождения любезной государыни; я имел радость пробудить её ото сна детской пьеской и вправду охотно это сделал, ведь она и впрямь так добра! Графиня Бернсторф, верно, уже написала Вам, что королева охотно впишет своё имя в Ваши тетради песен. Мне это очень приятно, ведь Вы того желали. Это, верно, последние строки перед Англией — пожелайте мне тихого плавания! Прощайте, чтимая подруга,

от

Вашего

Йозефа Иоахима.

Юлиусу Отто Гримму

[Ганновер, около 17 апреля 1858 г.]

Дорогой Изе,

во-первых, хотел я записать тебе свой лондонский адрес: 23 Queen Street, May-Fair, London! Затем же — послать прилагаемое письмо из Упсалы, чтобы ты порадовался, как и я, признаку жизни нашего старого шведа и обеих юных! Верни его вместе с моей увертюрой до понедельника; во вторник спешно в Лондон. Бах вскоре переберётся в Гёттинген. Прошу тебя настоятельно, дорогой друг, возьмись за его музыкальное развитие со строгостью. Он схватывает хорошо, но порой ему очень недостаёт выдержки и глубины. Раз уж ты обещал давать ему уроки гармонии и композиции, то я, верно, вправе обратить твоё внимание на необходимость ставить ему определённые задачи, которые он должен решать к назначенному сроку. Если ты и в самом деле возьмёшься за него, то пребывание в Гёттингене может принести его музыкальному образованию большую пользу. Заставляй его переписывать партитуры, писать ноты — словом, делать всё, что может придать ему сноровки, которой ему ещё совсем недостаёт, как ни мило развита его скрипичная техника. Прости, что я так подробен, но мне было бы тяжело, если бы милый, добрый юноша, так доверчиво отдавшийся в мои руки, по причине моего отсутствия не употребил своё время с пользой; а ты единственный, кто способен по-настоящему сделать меня для него излишним, ведь дело у него теперь больше в общемузыкальном, нежели в виртуозном продвижении. Напиши, прошу, и о том, как поживает твой папа́, поцелуй Хойсхена, поклонись Пинхен и фройляйн Гате, и живите все благополучно, покуда мы снова не свидимся, а тогда мне в угоду по возможности ещё лучше.

Искреннейше

твой

Й. Й.

От Клары Шуман

Берлин, 23 апреля 1858 г.

Любезнейший Иоахим,

то, что Вы по прибытии не нашли нашего привета, отнесите единственно на счёт пробуждающейся весны, которая с некоторых дней повергает меня в такую вялость тела и духа, что я вовсе ничего не могла делать. Но много говорим мы — Иоганнес и я — о Вас, и нынче ночью моя молитва за Вас должна вознестись к небу, чтобы оно благополучно перенесло Вас на тот берег. Вы видите, Иоганнес снова здесь; он застал меня врасплох после того, как я по Вашем отъезде прожила пять весьма одиноких дней; он рассудил, что мне будет всё же отраднее, если он будет здесь, и совершенно верно. Так что он, стало быть, ещё тут и пробудет, верно, ещё несколько дней. — В середине мая я еду в Гёттинген искать жильё, заодно, быть может, дать вечер, а оттуда уже в Висбаден. Как только буду там, сообщу Вам, чтобы Вы знали мой адрес!!!

Скоро Вами насладятся в Англии — только не будьте слишком добры, отделывайтесь от докучливых визитов; чрезмерная приветливость в Лондоне, где людей такое множество, неуместна. И не перенапрягайтесь чересчур — я знаю тамошнюю жизнь. Я знаю: Вы понравитесь, должны понравиться — не потому, что публика Вас понимает, а потому, что она чует великолепного художника, как я вообще не приписываю публике большей способности. Высшее в искусстве действует с неодолимою силой и волшебством — так и Вы, дражайший Иоахим, на каждого!

О высказанном графине Бернсторф желании я Вам ничего не сказала, ибо боялась, как бы Вы не приняли за тщеславие то, что было на самом деле лишь привязанностью. Этого я, правда, и не должна была бы думать о том, кто знает меня, как Вы, но мысль уж так пришла…

Я приняла приглашение на средне-рейнский музыкальный праздник в начале сентября (в Висбадене); быть может, и Вам придёт такое же, и Вы его примете? Мы уже строили планы: тогда приедет и Иог., и мы предпримем оттуда пешее путешествие в баварский Пфальц…

Кларе Шуман

[Лондон], суббота, 15-е [мая 1858 г.]

Дорогая подруга,

только собираюсь Вам писать — и тут же вдобавок получаю свежий привет от Вас через фройляйн Крюгер, так что мне вовсе и не кажется, будто между нами океан. Почти невероятным представляется мне, что я уже три недели как здесь. Масса впечатлений — от прекраснейшей музыки до скучнейших знакомых — поначалу вовсе не даёт ощутить, что вообще существует на свете нечто вроде недель, месяцев и времени. Ну, Вы всё это сами испытали! Я побывал уже и в Манчестере, и в Дублине. Там беспрестанно вспоминали о Вас — то миссис Робинсон, то он сам (я жил у Р.), то я, в концерте ли, за завтраком ли, в парке; словом, Вы у этих милых людей принадлежите вполне к музыкальным домашним божествам, who desire me to send you their love. В Дублине вообще есть что-то очень светлое и благотворно-приветливое — со множеством больших садов посреди площадей и с добродушным, почти навязчивым воодушевлением irish individuals, не публики, в которой есть нечто довольно провинциальное, чопорное. Могу себе представить, что и для Вас пребывание там имело нечто приятно-успокаивающее, ибо Лондону при всём его великолепии не откажешь в тёмном, гнетущем воздухе и безрадостной деловитости. Правда, и великолепного тут немало: Хрустальный дворец, множество значительных исполнений, резко выраженный национальный дух, — словом, я ни на мгновение не жалею, что на время сменил Ганновер на Лондон и убеждаюсь также на деле, что есть вещи поумнее, чем целыми днями злиться на провинциалов. Я хотел бы только, чтобы Вы были здесь со мною и мы наслаждались бы кое-чем сообща, вместо того чтобы мне утешаться будущим годом. Приём здесь был мне очень сердечный. Надо отдать англичанам должное: они с постоянством держатся своих друзей. Моя игра в Филармонии имела следствием, что я ангажирован на 24-е в том же обществе. У Эллы я музицировал пока лишь однажды; 25-го это повторится с Рубинштейном в Крейцеровой сонате. Кроме того, я там впервые в жизни буду играть Септет Бетховена, чему я рад. В четверг снова еду в Манчестер, где будет петь и Ваша приятельница Гарсиа, знакомство с которой будет мне очень приятно. Она только что прибыла, иначе я уже ради Вас разыскал бы её. С мисс Базби я говорил, но не слышал её. Фройляйн Гартман я ещё не смог оказаться полезен, хотя и желал бы этого. Я пошлю ей билеты на концерт Пауэра в среду и надеюсь там с нею поговорить. В первом концерте Пауэра у нас было очень хорошее исполнение Трио ре минор Шумана с Пьятти, который настоящий виолончелист. Мы сделали две репетиции, и думаю, Вы охотно бы послушали. И Квартет ми-бемоль мажор с фортепиано мы хотим ещё разучить; я возьму при этом партию альта и по случаю представлю также «Сказочные картины».

Считайте, дорогая госпожа Шуман, эти строки лишь намерением написать; столь многое надо сказать, что мне кажется, будто я ещё и не начинал. Но всё же дайте поскорее о себе услышать. Когда Вы едете в Висбаден? Я во всяком случае пробуду здесь до конца июня, ибо принял до того времени ангажементы. 1-го июня буду в Ливерпуле на филармоническом концерте. Сегодня мне ещё придётся играть при дворе (без рекомендательного письма, иначе мне было бы стыдно, ибо там частенько музицируют сущие Грети и Плайди [всякий сброд]). Об Иоганнесе я в день его рождения, конечно, думал и раздобыл ему через любезность Хрисандера редкий, хороший портрет Генделя, но не написал, так как был в дороге. Однако наверстаю это вскоре.

Тысяча сердечных приветов всем Вашим, а также Вольдемару.

Весь Ваш преданный

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Лондон], понедельник, 12 июля [1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

Ваша приятельница госпожа Таунсенд устроила мне вчера, в воскресенье, прерадостный вечер. Я разыскал её ради Вас и в награду получил, вместе с тёплым, прекрасным приёмом, Ваши милые строки с нотным вложением, — впрочем, всё моё окружение живейшим образом хранит малейшее воспоминание о Вас, так что я этим добрым людям в Чемпион-Хилле от души благодарен. Ибо что моё молчание зачастую не имеет никакой связи с моими мыслями о любимых друзьях — это мы, увы, знаем! Сколь сильно я о Вас думал, покажут Вам, верно, и прилагаемые строки Вашей приятельницы Полины (ради бога! мне вспоминается ганноверская, бесконечно от неё отличная!), с которой я наполовину сговорился о встрече с Вами в Пеште в ноябре. Что Вы на это скажете? Мне очень любопытно это знать, ибо я ставлю в зависимость от этого, принимать ли мне осенью турне по английским провинциям или нет. Что путешествию на родную венгерскую землю с Вами я отдал бы предпочтение, Вы, верно, знаете и без того, что я говорю, — но если бы у Вас не было охоты ехать в Пешт, то и планы мои вообще сложились бы совсем иначе. Прошу, стало быть, дайте мне поскорее ответ; до 21-го я во всяком случае ещё должен здесь оставаться, ибо на этот день принял ангажемент в Эксетер. В остальном ничего профессионального у меня не намечено, и думаю в ближайшие недели насладиться грандиозным Лондоном и почаще писать своим друзьям…

Меня как раз заезжают забрать Гольдшмидты, у которых я ещё не был, за город, в Рохамптон, где они живут. Завтра продолжение.

Ваш

Й. Й.

От Клары Шуман

Висбаден, 17 июля 1858 г.

Дорогой Иоахим,

Ваше письмо очень меня взволновало; Вы ждёте от меня решения, от которого опять-таки ставите в зависимость своё. Что же мне теперь делать? Ангажемент, что Вам предложили, должен ведь быть очень выгодным, иначе Вы не помышляли бы его принять, ведь такое турне порядочный художник нелегко берёт на себя, если оно мало ему приносит? Я бы, правда, взялась, потому что должна, но Вы?! — …

Когда я увидела Ваш почерк, дорогой Иоахим, я очень обрадовалась, но всё же не знаю, не лучше ли вовсе не получить письма, чем половину, из которой даже нельзя понять, на что вправе надеяться сердце. Ничего я не знаю — ни когда мы снова Вас увидим, ни где, ни многого другого! Гримм и Иоганнес, а также Вольдемар, все спрашивают о Вас, — я ничего не могу им сказать.

Я всё же не могу отделаться от горестного чувства, что Вы как-то не очень всерьёз думали о своих друзьях, иначе Вы не пренебрегли бы нами так.

Если настанет утро, когда Вы пришлёте продолжение Вашего письма, то я ещё до 28-го числа сего месяца здесь, «Дотцхаймер Вег, № 1».

За вложение от Полины очень благодарю. Как чудесно пишет она мне о Вас! Это радует меня больше всего.

Я охотно написала бы Вам больше, но не могу, ибо опечалена.

Прощайте! Где Вы будете 24-го?

Ваша

Кл. Шум.

Ей же

[Лондон, конец июля 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я навёл справки о поездке в провинцию. Но это не рекомендуется художникам, которые не были здесь прежде, в течение сезона, предпринимать таковую; лучше, стало быть, Вам и мне сойтись осенью с Виардо в Пеште, что Вам во всяком случае будет и приятнее, и как мы уже сговорились между собою в Ганновере. Отпуск с конца октября до конца ноября король мне дать обязан — я ведь раз уже отдал ради его концертов полтора года. Вот и всё об этом! Что же до Вашего не вполне доброго и доверчивого подозрения, будто я ради денег захотел предпринять турне, какое иначе ни один порядочный художник по другим причинам не затевает, то я опровергну его попросту тем, что расскажу вот что: Галле, Пьятти и моя малость собирались прозондировать добрый и, как кажется, крепнущий вкус англичан (в том числе и в провинциях) к немецкой камерной музыке, насколько он окажется благодарным и для кассы художников. Галле как опытный английский устроитель концертов взял бы дело в свои руки по части практических arrangements. С Билом и Митчелом и т. п. я не имел вовсе никакого дела, обоих едва видел раз. Вообще я думал, Вы и сами были бы убеждены, что я ни при каких условиях не пожертвовал бы успеху ничем от художника, и оттого немало удивлён, что Вы в минуту дурного настроения из-за моей лени на письма приписываете мне всякие оксфорд-стритовские business! Ай-ай-ай! Браните меня лучше в другой раз самыми скверными именами и словами, как, например, МоренборсторфтысячачертейШтёттерицБомбыГранатыэлементкапельмейстер!!! Дело с Галле и Пьятти, разумеется, отменяется, и не только из-за меня, но и ради моих родителей я рад снова разок приехать в Пешт. Добрым, кажется, очень хочется моего приезда туда, а в их возрасте есть право требовать, чтобы такие желания принимались в расчёт. Так что не делайте себе ни малейшего скрупула из того, что я и от Вас поставил в зависимость, осенью ли или весной будущего года навестить мне Вену и Пешт. Хочу лишь надеяться, что наши концерты там окажутся для нас прибыльными. Здесь я могу быть в этом отношении довольно доволен; думаю, что мне за вычетом расходов всё же останется около 250 фунтов, которые я смогу либо прибавить к четырёмстам талерам у Вас, либо отдать брату. Я мог бы заработать больше, если бы не отклонил все частные ангажементы, которые наверняка принесли бы мне по меньшей мере свыше 100 фунтов. И от других ангажементов, например трёх для Хрустального дворца, для Кубе, которого я терпеть не могу, и т. п., я отказался единственно потому, что не понимаю, отчего иностранец должен подчиняться английскому дурному обычаю. Хрустальный дворец, сколь великолепен он как место пребывания и сколь ни внушает мне уважения то, что английский народ собственными средствами, без правительства, содержит такое дорогостоящее чудо света, как помещение для музыки есть нелепость, если в нём не поют и не играют несколько тысяч; солистом музицировать в нём — значит заявить о себе как о новорождённейшем в обществе роя комаров. Но никогда в жизни я так не жалел, что не органист, как в этом дивном стеклянном храме; слышать там Иоганнеса, музицирующего на одном из многих прекрасных органов, и в особенности на самом большом, посреди здания, было бы, верно, божественно. Вообще Иоганнес должен узнать Лондон; ему тут будет по душе. Мне нравится здесь так, что я хочу теперь ещё, не тревожимый сезонной суетой, которая ныне, к счастью, миновала, немного оглядеть мой милый Лондон. На прошлой неделе я был на прелестном острове Уайт, где видел прекраснейшие морские берега, какие мне до сих пор встречались. Были Вы там? Побывал я также в Эксетере, Саутгемптоне, Солсбери и Бате; играл лишь в первом городе. Но чудно прекрасные церкви видел я там. И в Кембридже — единственные в своём роде здания, и капеллы, и college gardens, с Беннетом. Этот с женой и ребёнком уехал к морю. Сколько ещё пробуду, напишу в ближайшее время — пока ещё сомневаюсь. Когда вы все съедетесь в Гёттингене? Дайте поскорее и доброе услышать Вашему верно преданному

Й. Й.

А что же было 24-го? Вы спрашиваете, что я делал в тот день.

Герману Гримму

Ганновер, среда [12 сентября 1858 г.]

Дорогой Герман,

я приехал сюда вчера; на моём столе лежал твой пакет с письмом — прекраснейший приём. В прошлую пятницу я покинул Лондон, на пути сюда, в Дюссельдорфе, один день виделся с госпожой Шуман. Переправа моя из Дувра в Кале совершилась бурной ночью, с молниями без дождя; я мог наслаждаться великолепным взволнованным морем без всякой болезни. Здесь меня ожидает теперь кисло-сладкое дело — искать жильё; я должен к 1 октября выехать из прежнего. Шелли (в самом полном издании, какое до сих пор существует) и кусок электрической проволоки (который, правда, не приближает тебя к Эмерсону больше, чем твои собственные слова) ты, верно, примешь дружески как знак того, что я в Англии часто о тебе думал.

Фотографию дома Шекспира в Стратфорде, привезённую с самого того места, я дам тебе, когда мы снова свидимся, что благосклонная судьба да устроит поскорее. Постараюсь найти жильё, в котором тебе несколько дней может быть удобно.

Сердечнейше

твой

Й. Й.

Кларе Шуман

Ганновер, суббота [25 сентября 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я говорил с графом Платеном и узнал от него предварительно, что ноябрь я ещё могу использовать; итак, с этим затруднений больше не будет! Во всей истории с X. как будто нет ни слова правды; напротив, король (который во время своего пребывания здесь предлагал X. переселиться сюда) счёл условия, что тот выставил задним числом, чересчур высокими. Последнее, впрочем, entre nous. Но что же за бесславные пустозвоны эти господа знаменитые виртуозы! Право, нечего и удивляться, что сословие в дурной славе! X. наверняка сам и распустил эту консерваторскую утку. Ненавижу эту породу! Только что я велел доложить королю о своём возвращении. Между тем я и впрямь желал бы, чтобы история с консерваторией оказалась правдой; навязчивая любезность Венера позволяет заключить о крепкой хватке…

Множество квартир я осмотрел; сегодня одну с садом за воротами, которая мне, пожалуй, по душе и в которой и Вы, надеюсь, охотно проведёте часок! …

Завтра еду в Гёттинген, чтобы провести ещё несколько дней с Иоганнесом; он написал мне с прежней сердечностью и приехал бы сюда, если бы я сам не предоставил ему выбор. Во вторник, думаю, он едет в Детмольд…

Герману Гримму

[Ганновер, октябрь 1858 г.]

Дорогой Герман,

Рюмплер прислал мне по поручению господина сочинителя твои «Эссе», что мне немало лестно. Я уже с радостью часок в них полистал — так, как человек в милой местности, которую видишь снова, без задержки направляет шаги то сюда, то туда, ибо в первом беспокойстве охотно побывал бы всюду разом. Но надеюсь ещё и часто насладиться ими сосредоточенно. И за «Австрию» я тебе благодарен; мне понятно твоё волнение, ко мне всё ещё вновь возвращается мысль о несчастном экипаже. Кроткий, милый молодой человек, Ромберг, который годы назад часто аккомпанировал мне в Лондоне на виолончели, тоже был среди погибших. Я отдал стихотворение господину Никола, тому старику в шапочке, которого мы однажды навещали. Если получу его обратно, то хочу попросить фройляйн Зеебах прочесть мне его — у меня есть желание его услышать. Получил ли ты тогда концерт Люрса, который я послал тебе весной перед моей лондонской поездкой, и хранишь ли его ещё? Прошу тебя настоятельно, ответь мне на это тотчас, ибо я хочу тогда написать Люрсу, чтобы он забрал его у тебя. О Беттине я нередко слышу через госпожу Детмольд, которая часто получает вести от графини Ориолла. Увы, вечное колебание между плохо и лучше, без длительного укрепления…

Твой

Й. Й.

Н. В. Гаде

[Ганновер, середина октября 1858 г.]

Дорогой и чтимый Гаде!

На этот раз Вы и впрямь должны проявить снисхождение — то есть я его заслуживаю: я только что одолел хлопоты с поиском жилья и переездом; ну а Вы из своих холостяцких времён ещё, верно, помните, что это значит для такого человека! Ещё несколько дней назад я в тёплейшем воспоминании думал о Вас и о наших лейпцигских впечатлениях; мы ведь играли здесь впервые Вашу Четвёртую симфонию (на подготовительной репетиции новых вещей к зимним концертам). Какие прекрасные, художественные звучания! Я был совсем горд при мысли, что Ваша новейшая симфония принадлежит мне, как я, впрочем, случайно недавно увидел в одной нотной лавке. Так вдвойне обрадовать! Дорогой друг, Вы не знаете, как сильно меня осчастливливает, что Вы так верно храните ко мне свою дружескую приязнь, хотя теперь столько лет, миль и событий лежит между лейпцигским временем и нынешним; это позволяет заключить о художественном сродстве! Чтобы перейти теперь к Вашему приглашению провести несколько недель в Копенгагене, могу лишь сказать: у меня величайшая охота — но пока что я и в самом деле не вижу, как это устроить в нынешнем году. В ноябре я должен (с госпожой Шуман) концертировать в Вене; в декабре здесь начинаются восемь концертов (каждые две недели один), которыми я должен дирижировать; это длится до марта. Ну а теперь уже слишком поздно! …

Если сумею устроить, то снова справлюсь у Вас. А теперь желаю Вам всякой музыкальной радости и домашнего счастья на эту зиму, а нам — побольше новых вещей от Вас, чтимый друг!

Ваш

Йозеф Иоахим. С дружеским приветом Тофте.

Кларе Шуман

[Ганновер], 16-го [октября 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

…Сегодня наш первый квартет: Х. М. и Б. Шумановскую симфонию я давеча не смог отрепетировать; у Вистлинга недоставало нужных голосов! Я играл «Океанскую» симфонию Рубинштейна, которую нашёл неисполнимой: очень много сырого, безобразного и заурядного наряду с кое-чем талантливым, даже грандиозными зачинами в нескольких местах. Зато мы играли весьма прелестную вещь Гаде с очаровательной инструментовкой. Всюду тонко чувствующий человек и музыкант, пусть и без значительных мотивов. Я в своём жилье довольно прочно угнездился и им вполне доволен, что много значит, ибо я ужасно простужен. Но к Вашему приезду постараюсь поправиться; а если ещё не поправлюсь, то по крайней мере не подам тогда виду, что нездоров.

С сердечными приветами

Ваш

Йозеф Иоахим.

Ей же

[Ганновер, 17 октября 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

Ваша телеграфная депеша как будто указывает, что Вы по крайней мере в ближайшие дни не приедете. Мне очень досадно, что я получил от короля отказ, ибо так как я лишь с 10-го мог бы определённо уехать, а в начале декабря должен быть снова здесь, то это всё равно что ничего. Мои родители уже так радовались этому! И всё так напрасно; единственно потому, что великая княгиня приезжает в начале ноября и, стало быть, тогда, может статься, музицировали бы один вечер! Я счёл простой формальностью вообще ещё спрашивать короля, и вот он играет такую штуку, после того как всё время, что я здесь, нисколько мною не интересовался. Говорят, он скорчил довольно кислую мину, когда Платен изложил моё желание поехать в Вену. Теперь я ему не нужен, но если приезжает великая княгиня, он должен иметь меня здесь! Ну, это укрепляет меня в моём намерении! Заказали ли Вы уже залы? Можем ли мы это наверстать в марте? Тогда я свободен.

Сердечно

Ваш

Йозеф Й.

От неё же

Кёльн, 20 октября 1858 г.

Дорогой Иоахим,

но какая же подножка нам подставлена! Как могли Вы, однако, в таком деле оставить короля без внимания? Теперь в Вене всё устроено, я заняла дни, заказала жильё и т. д.; что же теперь делать? Я, разумеется, не хочу теперь ехать туда одна, а в марте опять время неблагоприятно, ибо тогда всё сходится разом. Да если бы и не так, можно ли на Вас полагаться? Откуда Вы знаете уже теперь, что в марте будете свободны? Я и впрямь вовсе не знаю, что делать! Как я уже радовалась побыть с Вами, в скольких отношениях это было бы мне отрадой! —

А теперь скажите мне, дражайший друг, как могли Вы подумать, будто я проеду мимо Ганновера, не повидав Вас; неужели Вы полагаете, что я снесла бы это в сердце? Не заслуживает ли человек за свою любовь хотя бы доброго доверия? Как часто, всегда я приезжала в Ганновер только ради Вас! У вас, молодёжи, право, вовсе нет памяти! Вы и впрямь меня опечалили! —

Думаю в начале будущей недели быть у Вас — день напишу Вам ещё точно. Нельзя ли было бы мне послушать несколько квартетов? Тогда я устроилась бы так, чтобы остаться на день, — но и без того сделаю это так же охотно, если Вам это мило.

Завтра играю в Ахене, а в субботу в Крефельде. Концерт в Дюссельдорфе прошёл хорошо, но я всё время невольно думала о Вас! Я играла с Кёнигслёвом, он тоже играл весьма прекрасно, но всем недостаёт того божественного, высокого, что у Вас пронизывает трепетом при каждом звуке.

Но одну радость я в концерте всё же имела: я впервые играла публично венгерские танцы Иоганнеса и встретила ими восторженный приём — и все ещё дни спустя с упоением мне о них говорили. Я и сама так люблю эти танцы! —

Я порядком разболталась — мне так хорошо, когда могу это с Вами. Что я не написала раньше, было лишь из-за множества моих дел! до субботы я за восемь дней сыграла пять концертов, и всё разные вещи.

Пишите мне в Дюссельдорф. Я уже в пятницу утром снова там. Прошу, насчёт Вены!

Ну а теперь пусть Вам ещё пожмёт руку

Ваша

всё та же

верная

Кл. Шум.

Кларе Шуман

[Ганновер], четверг [21 октября 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

как только я сюда прибыл, Платен мне отпуск всё равно что обещал, лишь формы ради дело должно было ещё дойти до короля. Я очень с этим торопил, но Платену так и не удалось залучить Его Величество. Я к тому же всё рассчитывал поговорить с королём как-нибудь самому — ведь я нарочно ездил в Херренхаузен, его загородную резиденцию, чтобы доложиться. Я, верно, впал в немилость! Во всяком случае, есть в том и хорошее, что я теперь не чувствую более своё сердце связанным по отношению к королю и, стало быть, вскоре оставлю своё место. Что я не подаю в отставку тотчас, на месте, происходит оттого, что я не хочу из мести бросить людей как раз перед началом концертов. Но в начале января я попросту напишу Фл., что считаю мой контракт через три месяца истёкшим. Стало быть, в апреле я только и буду свободен; но тогда уж нам надо в Лондон, не в Вену. На это надо иметь пару месяцев, считая и Пешт. Это и впрямь слишком тиранически: всё время, что я здесь, обо мне не заботятся, и единственно потому, что великая княгиня, быть может, по приезде разок пожелает музыкального вечера, я должен отказаться от поездки, которая ничуть не помешала бы моим концертам в Ганновере…

…малая сердечная радость о прекрасных успехах. Как мил мне успех пьес Иоганнеса!

Всегда Ваш

Й. Й.

Кларе Шуман

[Ганновер, ноябрь 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

позавчера придворный концерт, к которому был телеграммой вызван даже Драйшок из Праги (!), длился с половины девятого до половины одиннадцатого, и притом номера второго отделения так и не смогли быть сыграны, ибо стало слишком поздно! Всё было устроено так неловко (Венером), что мне было стыдно вынужденно при этом присутствовать, и я нынче испрашиваю себе аудиенцию у короля, чтобы сказать ему, что я как концертмейстер никак не могу сносить подобных вещей. Перед чужими художниками мой титул, собственно, делал меня ответственным, а я стоял там сам словно гость, отыгрывающий свой номер, одна из жертв ограниченности и безвкусицы неловкого фабриканта программ.

Надеюсь вскоре услышать о Вас. С сердечным приветом

Ваш

Й. Й.

Сестре Иоганне фон Араньи

[Ганновер], 27-е [ноября 1858 г.]

Возлюбленная сестра,

сердечно благодарю тебя за твоё дружеское письмо с укором. Хоть я, к сожалению, и не с вами, всё же я часто занят вами в мыслях — я как раз сочиняю кое-что венгерское, что ты, надеюсь, тоже вскоре однажды услышишь. Я весьма занят, к тому же один молодой музыкант, который ради меня здесь остановился, опасно заболел, и я как близкий ему здесь человек должен был о нём позаботиться, что отняло у меня время. Что госпожа Шуман в Пеште приводит людей в восторг, само собой разумеется; но особенно мне приятно, что ты так верно ценишь милую женщину и часто её видишь. Прошу тебя передать ей прилагаемые строки и сказать дорогим родителям, братьям и сёстрам сердечнейшие приветы от

твоего

верно преданного

Йозефа Й.

P. S. Уже так поздно, что я не оплачиваю письма; не оплачивай и ты своих писем. Так оно и надёжнее.

Юлиусу Отто Гримму

[Ганновер], воскресенье, 28-е [ноября 1858 г.]

Дорогой Гримм,

у меня для тебя и наших гёттингенских друзей печальная весть, которая возбудит твоё участие. Представь себе, наш бедный Бах, который так часто и так живо был с нами и музицировал, — перестал быть. Три недели он прихварывал простудой, которая позднее перешла в нервную горячку. Под конец я пригласил знаменитого врача — но даже его помощь была напрасна. Нынче утром в половине четвёртого он перестал дышать. Без сознания он был уже последние дни. Вся эта болезнь меня очень потрясла, как ты легко можешь себе представить. Я боялся, как бы вы не услышали этой вести оскорбительным образом от чужих, и потому написал эти строки. Дай же поскорее через тебя или твою жену что-нибудь о себе услышать.

Сердечно преданный

Й. Й.

От Юлиуса О. Гримма

[Гёттинген], понедельник [29 ноября 1858 г.]

Дорогой Иоахим!

Благодарю тебя за твоё печальное сообщение, — смерть Баха всех нас здесь очень испугала и опечалила, кто бы мог подумать, что этот цветущий, добрый юноша будет так внезапно унесён! Среди всех его здешних знакомых великое смятение, они приходят и спрашивают, правда ли это. —

И мне приходится сообщить тебе горестное — о Дирихле. Профессор вернулся из Швейцарии тяжело больным, неделю лежал между жизнью и смертью и, верно, всю зиму не сможет покинуть постель; хотя его состояние в данную минуту несколько легче, надежды на полное выздоровление, говорят, нет, ибо у него порок сердца, и сильный приступ может внезапно положить конец его жизни. — А со вчерашней ночи там в доме и вовсе ужасно: с госпожой Дирихле приключился тот же удар, от которого умерли Фанни Хензель и Мендельсон, и она уже шестнадцать часов лежит в оцепенении, без дыхания, совершенно как мёртвая. Баум сомневается в её выздоровлении. Вообрази себе старую девяностолетнюю мать, единственную здоровую при двух одрах болезни. — Дирихле лежит без сил в своей постели и не смеет шевельнуться, и слёзы, говорят, беспрестанно текут у него по щекам. Врачи не покидают дома. — …От Иоганнеса есть у нас кое-что прекрасное. Новая серенада, то есть первая часть в ля мажоре, дивно мягко напевная, без скрипок, надгробное песнопение для хора, также без скрипок, и великолепные песни. В Детмольде ему, кажется, кроме его принцессы, ничто по-настоящему не по душе… Как поживает твой струнный квартет? Пришли мне его, прошу, прошу! —

Кларе Шуман в Будапешт

[Ганновер], в воскресенье [ноябрь 1858 г.]

Дорогая госпожа Шуман.

Бедный Бах после нескольких дней, проведённых большею частью в беспамятном бреду, вчера тихо угас от нервной горячки. Вы можете себе представить, как сильно потрясла меня смерть этого добродушного, жизнерадостного юноши. Помимо того, что он был моим учеником, меня обязывало заботиться о нём и то обстоятельство, что его родные так далеко. В последние дни я, правда, навещал его лишь на считанные секунды, как того желал врач. Говорю это для Вашего успокоения, ибо Вы, быть может, считаете болезнь заразной. Но телесно я совершенно здоров, а душевно — настолько уже, что предстоящий мой концерт не оставляет места никакой скорби. Однако моему семейству, и в особенности милой матушке, прошу Вас об этом умолчать; Вы знаете, материнская тревога легко делает из комара мамонта, а из скрипичной струны — соединяющий мир кабельный канат.

2-го декабря.

Так писал я третьего дня; с тех пор здесь побывал отец Баха, было погребение. Сегодня мне снова довелось услышать о прекращении человеческой жизни, дорогой и милой мне. Кто бы поверил, что эта живая, неустанно стремящаяся духом женщина с умными глазами, госпожа Дирихле, в два дня занеможет и угаснет! Её настигла та же участь, что вырвала из земной жизни и её брата Феликса, и Хензель. При этом и сам профессор Дирихле лежит с сердечным недугом, очень опасно. Бедное, поражённое горем семейство! А как подумаешь при этом о бедной девяностолетней бабушке, которая, доселе столь счастливая, в немногие дни должна разом принять на себя всё это горе. Что за судьбы бывают на свете! Я весь разбит, едва способен размышлять об этих стремительных событиях. Истинное благо, что через несколько дней мне предстоит подкрепление — услышать великие «Страсти» Баха; их даёт Греденер в Гамбурге, с благотворительной целью, в одной из церквей, и я не смог устоять перед приглашением взять на себя в них скрипичное соло. При нынешних обстоятельствах это будет мне двойным благодеянием; до сих пор я слышал из них лишь отрывки. В воскресенье вечером еду в Гамбург и возвращаюсь в среду утром; 11-го — наш первый концерт, состоящий, вероятно, из увертюры «Мелузина», арии из «Медеи», скрипичного концерта Бетховена (здесь уже несколько лет не игранного) и шубертовской симфонии. Во второй, 8-го января, я хочу предложить из новинок здесь ещё никогда не петый второй финал из «Дон Жуана» (после гибели героя) и концерт Иоганнеса. Любопытно, какой ответ даст мне завтра Платен на конференции. — Когда Вы думаете вернуться? Вообще мне кажется уже очень долгим тот срок, что я ничего не слышал о Вас и Ваших планах. Присылайте, если не можете писать сами, хоть программы Ваших концертов; это всё же кое-что! Мои милые родственники тоже, кроме упрёков в молчании, не пишут ровно ничего о том, что делается дома. Мне в самом деле приходится писать так много писем, что я порой поневоле вынужден перед тем или иным корреспондентом сделать передышку.

Серенаду Иоганнеса я ещё не инструментовал, не оставляя, впрочем, этой мысли. Он деятелен и прилежен, как иначе и нельзя от него ожидать. Ужасно мне жаль, что мы (судя по всему) не увидим здесь Виардо. Платен сперва откладывал ответ мне в долгий ящик под предлогом, что доложит дело королю; потом я постыдился сообщать столь высоко чтимой мною женщине неопределённости, хотел положиться на обещанную мне аудиенцию у короля, которая, однако, отчасти по болезни, отчасти, верно, по величественному равнодушию, не была дана, — словом, я ничего не добился, и вся история опять вышла вполне по-ганноверски. Прощай, немузыкальное придворное хозяйство!

Должен закончить ещё одной просьбою, а именно за одну мою, так сказать, ученицу, фрейлейн X., чей музыкальный восторг и любезно-скромный нрав я очень ценю: примите её приветливо и сыграйте ей что-нибудь, если случится Вам увидеть её в Вене.

Сердечно преданный

Й. Й.

От Юлиуса Отто Гримма

[Гёттинген, 1 декабря 1858 г.]

Дорогой Иоахим!

Теперь черёд за мною сообщить тебе скорбную весть — госпожи Дирихле больше нет; сегодня утром в половине восьмого она скончалась, после того как состояние её с третьего дня около пятидесяти часов длилось без перемен. Профессор оба дня много плакал и вынужден лежать у себя в комнате, — теперь, когда она и вправду умерла, он, говорят, спокойнее, — но у старой матери причитания только начинаются, она, говорят, вне себя. — Мрачное время, всюду горе и скорбь. — …

От Клары Шуман

Вена, 9 декабря [18]58 г.

Три дня у меня было готовое письмо к Вам, дорогой Иоахим, я не могла решиться его отправить, и в конце концов сегодня я его разорвала — оно было такое печальное, что мне стало стыдно за свою слабость перед Вами. Но станет ли мне сегодня много лучше? Ваше недавнее письмо я получила как раз после моего концерта, к счастью, брат придержал его до тех пор; оно меня поистине потрясло. То, что Вы были при бедном Бахе, испугало и обрадовало меня разом. Будь Вы моим сыном, я, при всей моей тревоге, сказала бы: Вы поступили правильно! Слава Богу, что Вы чувствуете себя хорошо и как раз теперь живёте в настоящей деятельности.

А как опечалила меня смерть Дирихле! хотя я никогда не питала к ней большой симпатии, всё же она была мне дорога как наследие незабвенного Мендельсона — так уходит один за другим, а нам остаётся лишь воспоминание! — Последние ночи я очень мало спала и всё думала, соединилась ли она теперь со своими родными и отчего небо вырывает таких жизнерадостных людей, как Бах, а людей, что ежедневно тяжко ощущают бремя жизни, оставляет жить! ах, лучше бы я отошла к покою вместо неё!

Радуйтесь, что Вы не со мною, ибо душевное моё состояние ужасно печально и часто таково, что сила воли моя совсем бессильна против него. Я, правда, даю концерты, но под какими внутренними муками! Здоровье моё при этом гибнет. Подумайте, что нет у меня ни одного концерта, где бы я не играла одну вещь за другою в смертном страхе, ибо память всё грозит мне изменить, и страх перед этим терзает меня уже за много дней.

У меня больше нет сил бороться с этим состоянием. В Пеште на последнем концерте я в двух вещах совершенно сбилась, мысли мои так спутались, что мне пришлось собрать последнюю искру сил, чтобы не остановиться. Можете представить, в каком состоянии я после таких испытаний давала концерт здесь. После первой вещи со мной сделался такой припадок плача, что мне понадобилось много времени, прежде чем я снова пришла в некоторое самообладание. Но я думаю, было бы лучше, будь Вы со мною, это было бы, помимо художественного благодеяния, бальзамом для моего сердца, которое стоит так ужасающе одиноко. Ах, любезнейший Иоахим, верно, скоро придёт конец моему артистическому поприщу, ибо, даже если тело ещё выдержит, всё же дух мой ослаблен, а сердце как надломлено. Если бы только знать одно — встречу ли я снова моего Роберта! — Не сердитесь, дорогой Иоахим, и оставайтесь добры ко мне, и будьте снисходительным другом моих слабостей. Я знаю, мне следовало бы быть горделивее, сильнее перед Вами, но знаю и то, что Вы слишком благородный человек, чтобы злоупотребить открытым доверием тёплого сердца и за то менее его ценить, даже если оно станет Вам в тягость. Но довольно, я хочу рассказать Вам о другом, сперва о Пеште.

Ваши все были здоровы. Ваша милая матушка очень опечалена, и Жозефина тоже, что не видят Вас. Первая много раздумывала, не навестить ли ей Вас весною в Ганновере. Я была там один вечер, собралась вся семья — мне пришлось как следует держать ответ, но я делала это терпеливо, потому что всё думала о Вас и о том, как добры всё-таки Ваши родители. Сестру Вашу я видела чаще, и тогда Вы и её Гермина всегда были предметами нашей беседы. …

Прощайте, дорогой друг, помните

Вашу

верную

Кл. Ш.

Пишите мне и об успехах Вашего концерта, да и вообще всегда побольше о себе! —

Кларе Шуман

[Ганновер, середина декабря 1858 г.]

…Думал ли я о Вас недавно в квартете? И как живо желал я Вас сюда! Случается порой, в редкие, правда, вечера, что над исполнением витает особая счастливая звезда; так было и недавно. Так непринуждённо-свободно и тепло я ещё никогда не играл квартет перед публикой с другими; я был вовсе не в зале, а, особенно в шумановском квартете, лицом к лицу с композитором, и в вариациях мне казалось, будто я должен попытаться поглубже вкрасться в его сердце: в нём столько задушевности, столько мягкой преданности теплолюбивой теме, которую он развивает всё дальше в свободной фантазии! Игравшие со мной, казалось, чувствовали то же, и так это говорило и сердцу публики. Шумановский квартет в тот вечер произвёл из всего наибольшее впечатление. Бетховенский до-диез минор, верно, всё же для многих в зале слишком глубокомыслен, а потом опять вторгается с исполинской энергией, хотя они и склонялись смиренно перед угаданным богом музыки. Сколь многие, должно быть, вспоминали тут, как о солнечном свете, о благородном поэте, что в предшествовавшей вещи по-человечески так утешительно к ним и с ними говорил.

После квартета мне пришлось ещё (с более лёгкими ногами, чем мыслями) явиться к королю во дворец; я должен был по приказу сыграть с Блэгроувом дуэт (две части шпоровского), что и было исполнено как должно; потом король имел бестактность пригласить к сольной игре меня, а не гостя Блэгроува. Я, разумеется, ничего с собой не взял и от того уклонился. Б. играет завтра в театре, а я буду из оркестра дирижировать его «Калливодой» и собственным — Пегасом. Он славный малый, и англичан я всё же люблю больше, чем их сочинения. Один ужасный человечек из Берлина, X., играл потом в тот вечер тоже у короля; Боже меня сохрани! Знаете вы его? Надеюсь, что нет. … О Боже мой, и это называют музыкой! При этом он выглядел как откормленный капуцин с прирождённой тонзурой, которого только что оторвали от наполовину доеденного свиного жаркого и который запивает соответствующий соус, обильно сдобренный простонародной пряностью. Хотя брал он совершенно чисто, мне всё же казалось, что официант должен принести для его жирных пальцев салфетку вместо батистового носового платка, которым он, как человек образованный, кокетничал. Я не в духе из-за этого доброго малого, ибо он обошёлся со мною как с тем, кто тоже причастен к ремеслу. Только что бывший у меня Венер говорит мне, что король снова выписал себе из Берлина на следующую субботу виолончель. И мне придётся играть! Вот разболтался я, и вместо того чтобы исправиться, я должен по Вашему приказу на сей раз очернить ещё одного музыканта, ибо мне ведь надлежало дать справку о господине Y. К сожалению, она не может быть доброй. … Человеку этому совершенно недостаёт вкуса, а равно музыкального и эстетического образования. Что его ученица фрейлейн Z. с успехом здесь гастролировала, мне неизвестно, да я этому и не верю. Поскольку речь идёт об образовании молодой особы, которою Вы интересуетесь, мне пришлось высказать всё моё мнение, предостеречь, иначе я не стал бы столько говорить об этом человеке. О чём-нибудь получше!

Как кротко и скромно со стороны Иоганнеса хвалить мою квартетную часть. Она его в самом деле не может удовлетворить; это не ложная застенчивость, что я о ней дурно отозвался, и хочу надеяться, что когда-нибудь создам лучшую…

Дайте же скорее весть о себе и Ваших планах, дорогой, подвижный друг! О Беттине я слышал через госпожу Детмольд добрую, по крайней мере, снова лучшую весть. Если увидите кого из того дома, передайте самое доброе и тёплое, на что я способен.

Ваш

Йозеф Й.

Кларе Шуман

[Ганновер, середина декабря 1858 г.]

…По Вашему желанию посылаю Вам сегодня и письмо фрейлейн Гизелы к Вам; оно было распечатано, когда попало ко мне в руки. Я знаю, что Г. считает неделикатным пересылать для передачи запечатанные письма. Она в мельчайших вещах предупредительна и гармонична! Первый концерт прошёл очень хорошо; всё шло прекрасно, и выбором тоже нельзя было не остаться довольным: Глюк, Керубини, Бетховен и Моцарт! Но рука моя немного перетружена игрой и дирижированием, оттого и мой мелкий неспокойный почерк; это всегда бывает в первый раз и быстро проходит. Недавно на репетиции мы играли и соль-мажорную симфонию Шумана; к великой радости музыкантов от этого произведения. Мы её во всяком случае исполним. Чего бы я не отдал, чтобы хоть раз разучить это любимое произведение для самого композитора! — «Страсти» в Гамбурге были потрясающе прекрасны. Греденер очень хорошо разучил это произведение; и солисты были удовлетворительны, ничто не нарушало впечатления в большой церкви с великолепным органом. И Вашу душу это вполне освежило бы, и Вашему настроению было бы благодеянием, дорогая, чтимая госпожа! Только мужественно держитесь в великой императорской столице и думайте пока о радости, которую Вы доставите своим близким, когда вернётесь домой к Рождеству и сможете сказать себе, что всё это разлитое вокруг счастье Вы создали им одна тягчайшими жертвами. Бог да хранит Вас. Надеюсь на очень скорое свидание! Нашего милого Иог. в Гамбурге, к сожалению, не было; он написал мне много признательного и доброго о моём венгерском Adagio, чему я сердечно рад. С Платеном я ещё не говорил насчёт концерта Иог.; но он мне в этом наверняка не откажет. Он теперь делает для меня всё с приветливостью.

Ваш

Й. Й.

Своим родителям

[Ганновер, 11 января 1859 г.]

Милые, добрые родители!

Многократно благодаря Вас за Ваше поздравление, отвечаю на все добрые пожелания самыми сердечными своими, также и милой Реги. С последнего своего письма я могу сообщить лишь приятно пережитое, хотя работать, к сожалению, мог немного. В Лейпциге всё шло хорошо; повсюду участие и сердечность к моим выступлениям и ко мне. По возвращении оттуда мне пришлось здесь заботиться о третьем концерте, который имел очень хороший успех. Я дирижировал мендельсоновскою увертюрой и Пасторальной симфонией Бетховена и сыграл с одним из членов нашей капеллы, Кёмпелем, который был любимым учеником Шпора и очень красиво играет на скрипке, концертант для двух скрипок Шпора. Короля не было, ибо он всё ещё болен, но были королева, и герцог Альтенбургский, и прочая, и прочая. Король дал мне очень любезное доказательство того, что он всё же продолжает мною интересоваться, и тем очень меня обрадовал, ибо я полагал, что он с некоторого времени стал ко мне холоднее. А именно, он прислал мне третьего дня орден Гвельфов (4-го класса), серебряную звёздочку со словами «nec aspera terrent» и королевским вензелем учредителя Эрнста Августа на ней, на голубой ленте. Я не придаю большой цены внешним успехам, но как знак благоволения и довольства моими трудами от короля эта вещь доставляет мне удовольствие, ибо я знаю, что король очень скуп на свой орден в отношении художников. Но с моей просьбою об отставке дело обстоит для меня всё затруднительнее! Мой друг Брамс живёт теперь несколько дней у меня; он становится мне как друг и художник всё дороже, и я ежедневно с тёплою радостью дивлюсь его огромному музыкальному дарованию. Многократно приветствуя всех, кто принадлежит к дому, Ваш

Йозеф.

Кларе Шуман

[Ганновер, 16 января 1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман.

Как давно уже я без вестей от Вас; к счастью, я теперь знаю через Иоганнеса, который вот уже восемь дней у меня, Ваш адрес и то, что Вы пережили лишь доброе. Он как раз переписывает начисто для копииста одну часть своей ре-мажорной серенады, и мы услышим её в ближайшее воскресенье, 23-го, в прежнем составе, ибо ему не хочется расставаться с первоначальными инструментами. Так что он во всяком случае ещё столько времени пробудет у меня, и это великолепные часы, которые я черпаю из общения с другом. Его концерт тоже наконец-то должен сойти со стапелей в нашем ближайшем, третьем абонементном концерте, надеюсь, 22-го, и я радуюсь, что пущу его на полный ход и буду им править. Почему не можем мы иметь при этом Вас как доброго гения! Что ж, я знаю, мыслями Вы будете при этом, и хоть я и ненадёжный корреспондент, по этому случаю Вам не придётся сетовать на недостаток пунктуальности и добросовестной подробности; ведь Вас, естественно, занимает каждая мельчайшая нота исполнения. Как я разделял блаженство, которое Вам, должно быть, доставило то, что Вы открыли стольким людям сочинения Шумана для сорадования. Вы даже «Крейслериану» играли! Её я ещё ни разу от Вас не слышал, но если мы снова встретимся, то и ею я должен буду насладиться. В этой тетради есть несколько моих любимцев. До Вашей голландской поездки мне, верно, едва ли так посчастливится увидеть Вас; но на пути туда, надеюсь, Вы сдержите своё обещание и сыграете однажды здесь. Платен недавно сказал мимоходом, что тогда наконец надо будет уплатить и долг двора перед Вами, что было мне приятно. Король всё это время был болен; и к своему выздоровлению пожаловал мне орден Гвельфов.

Вы наверняка улыбаетесь, дорогой друг! То, что Вы пишете мне о фрейлейн X., меня радует, ибо доброй душе часы вблизи Вас были, верно, благодеянием, которым она долго может питаться и восторгаться задним числом! Сердечно благодарю, что Вы оказали моей рекомендации столько чести. — Новые вещи Иоганнеса, особенно надгробное песнопение, очень мне нравятся; со свадебным песнопением я сдружился меньше. Но новая серенада чрезвычайно мила и оригинальна. Я дивлюсь продуктивности нашего друга и кажусь себе сущим ленивым мальчишкою! В Лейпциге хотят сыграть мою увертюру к «Генриху» и шубертовское дуо; любопытно мне, как это выйдет. Писала ли Вам Фреге? Мы хотели сделать это вместе, когда я 1-го играл в Лейпциге. Как часто пишу я Вам в мыслях! Но пером и чернилами… Не вменяйте мне этого в вину и одарите вскоре снова несколькими словами Вашего

верно преданного

Йозефа Й.

От Клары Шуман

Вена, 16 января 1859 г.

Дорогой Иоахим,

не сочтите за навязчивость, если я, несмотря на Ваше молчание в ответ на моё рождественское письмо к Вам, сегодня снова пишу. Дело, однако, ни в коей мере не касается меня, а единственно фрейлейн X., ради которой я это делаю. Я уже писала Вам, что с нею познакомилась, и на мой вопрос, отчего она не учится у Вас, получила ответ, что это не состоялось из-за людей; теперь же, во время моего пребывания в Г., я познакомилась с её родными, которые мне рассказали, что на их запрос к Вам, можно ли X. приехать в Ганновер, госпожа Д. написала им, будто это Ваше особое желание, чтобы она не приезжала, из-за людских толков. Со слезами рассказывала мне сестра, как глубоко удручил бедную девушку этот ответ, как она всё своё счастье полагала в надежде снова учиться у Вас, и так далее, и так далее. Теперь я обещала им спросить Вас, вправду ли это было не Вашим желанием, чтобы она приехала, или это было лишь мнение госпожи Д.? я никак не могу представить его себе как Ваше, ибо там, где на карту поставлено всё художественное счастье столь стремящейся девушки, не может ведь приниматься в расчёт то, что скажет о том тот или иной, что ведь всё равно скоро оказалось бы безосновательным. Сестра хотела написать Вам, не согласитесь ли Вы поучить её сестру ещё три месяца до апреля (Англия); но так как для неё, после того что написала ей госпожа Д., было слишком мучительно писать ещё раз, то я обещала это сделать и прошу Вас теперь откровенно высказать мне Ваше мнение об этом — я не скажу ей ни слова больше, чем Вы мне дозволите, — но чтобы она знала, как ей быть, сделайте это. Бём ей, думаю, не по душе, он сказал ей, что через год она станет величайшей ныне живущей виртуозкой и тому подобное, это мне в нём не нравится, это звучит для меня так шарлатански. Я, напротив, опасаюсь, как уже писала Вам, что она в техническом отношении начала слишком поздно, а как трудно даётся техника, когда руки уже выросли, дело известное; да и музыкально она ещё отстаёт. Я уже просила Вас о Вашем мнении на сей счёт, прошу, скажите мне его. Ответ на это пришлите мне в Дрезден, где я думаю быть 21-го или 22-го. Я буду жить у Бендеманов, Хальбегассе № 3, и пробуду, верно, некоторое время. О себе я больше не спрашиваю! Прощайте! приветствую Вас, как всегда, от сердца, хотя и очень опечаленная,

Ваша

Кл. Ш.

Кларе Шуман

[Ганновер, воскресенье, 28 января 1859 г.]

(Дорогой друг) Глубокочтимая госпожа докторша!

Простите, что я уже снова, через восемь дней, обращаюсь к Вам письменно и на несколько мгновений отрываю Вас от Ваших дрезденских друзей и родных, но дело ни в коей мере не касается меня, а единственно господина Иоганнеса Брамса — нет! этого я всё же не вынес, продолжать так на протяжении целого письма! Дорогая госпожа Шуман, итак, мы вчера вечером сыграли концерт Иоганнеса перед высокой ганноверской знатью и прочей публикой, да даже перед всеми августейшими особами. И прошло очень хорошо! Концерт был даже почтён вызовом исполнителя и композитора, чьи поклоны выглядели так, будто он, нырнув в воду, хотел стряхнуть влагу с волос. Но в остальном он держался очень хорошо, в особенности играл весьма сносно и в такт, и он в самом деле настоящий малый! Вы знаете, как я люблю этот концерт, и могу сказать, что в целом моя склонность к нему исполнением подтвердилась, хотя я и чувствовал, что кое-что в первой части должно стать спокойнее, сжатее. Но великолепно Adagio, и полна дивно-прекрасных частностей последняя часть, в особенности концовка — великолепной первозданности и свежести. Медленно, но тем вернее завоюет чувство к гению нашего друга почву у музыкантов и во всё более широких кругах, это мне стало ясно. Ибо кто, даже среди музыкантов, достаточно ясен и глубок, чтобы сразу постичь все богатые сплетения как истинные, рождающиеся из глубины могучей фантазии органические образования, а не как искусственность? Кто сразу поймёт безоглядное упоение врождённою энергией его характера как естественный контраст значительной силы тому мягкому, тёплому, мечтательному погружению, на какое Иоганнес способен со своим любовным пониманием тончайших движений в человеческом сердце и в природе? И всё же никто не устоит, если наш друг останется верен себе и будет расти дальше, перед всем этим, сколь бы люди (и музыканты в особенности!) обыкновенно ни упирались, признавая стоящее выше них. У нас было две репетиции, и понимание игравших росло, так что вечером они аккомпанировали с явным вниманием и любовью. То, что Вы, дорогой друг, не слушали, исполнило меня, естественно, сердечным сожалением; меня несколько утешает, что Вы, вероятно, услышите эту вещь в Лейпциге. Не правда ли? Я представляю Вас себе в четверг в Гевандхаузе, хотя письмо это разыщет Вас в Дрездене. То, что я не сразу, как Вы хотели, ответил в деле фрейлейн X., происходит оттого, что в нём уже всё равно ничего не изменить. Это и в самом деле было моим убеждением, после того как я увидел, насколько южную, восторженную, беззаботно-чистую натуру милой девушки здесь обсуждали, толковали и делали предметом разговоров, — что ей и внутренне не пошло бы на пользу подвергать себя этому и впредь. У мужчины то, что зовётся пересудами, соскальзывает, столь же нежная девушка могла бы быть этим ранена или, по меньшей мере, утратить толику той нежной, прелестной мотыльковой пыльцы — женской застенчивости. Этого ганноверцы, да и вообще обыватели малых городов, не стоят. К тому же именно то, чего ей в скрипичной игре главным образом недостаёт, — ведение смычка — у Бёма, моего прежнего учителя, является особым коньком, и так далее, и так далее. Нам надо вскоре об этом поговорить, как и о многом другом, и я благодарю покамест лишь за тот любезный интерес, который Вы проявили к моей протеже.

Что Беттина отстрадала, Вы, верно, уже знаете. Она умерла в четверг утром; в день смерти Ахима фон Арнима! Вчера её похоронили в Виперсдорфе. Сколько мыслей скрестилось во мне при этой вести — как сильно она меня потрясла. Вы это поймёте, дорогой друг…

Пишите скорее

Вашему

Й. Й.

Сегодня в 3 мы репетируем серенаду Иоганнеса; вечером — «Сон в летнюю ночь». «Фиделио» мы слушали дважды.

От Л. Шпора

Кассель, 24 января 1859 г.

Глубокоуважаемый господин и друг,

в своём новогоднем поздравлении Кёмпель полный радости сообщил мне, что во втором из тамошних Ваших абонементных концертов он будет иметь честь и счастье сыграть с Вами мой второй концертант в си миноре, и высказал пожелание, чтобы и я приехал послушать его. К сожалению, я тогда был не вполне здоров и оттого не смог отважиться среди зимы пуститься в дорогу.

С тех пор он снова мне написал и говорит, между прочим, что выступление с Вами принесло ему столько чести и славы, что он ещё и сам толком не знает, как с ним всё это приключилось, и полный радости прибавляет, что Вы после высказались: Вы, если бы могли тем доставить мне радость, повторили бы концертант ещё раз с ним в Касселе. Вправду ли Вы это высказывание сделали и не имеете ли Вы, быть может, намерения предпринять большое концертное путешествие через Кассель? я недавно слышал о ряде концертов, которые Вы будто бы думаете дать в Вене, — так ничто в самом деле не могло бы меня более обрадовать, как однажды восхититься Вами здесь в одном из моих любимых сочинений и стать поводом к тому, чтобы один из наших абонементных концертов был богато украшен приезжим художником, тогда как мой преемник, капельмейстер Райс, прошлою и нынешнею зимой уже украсил таким образом целый их ряд и тем доставил нашей вдовьей кассе блестящие сборы. Так, ещё последний из наших концертов был возвеличен присутствием арфистки фрейлейн Мёснер и скрипача господина Вайсенборна из Веймара. Итак, если господин Райс пригласит Вас на один из ближайших концертов, то благосклонно и дружески вспомните о Вашем высказывании и направьте Ваш путь через Кассель.

Наверняка тогда и господин советник Людер снова однажды нас навестит и пожелает стать свидетелем Ваших триумфов.

Господин Циллингер был здесь один день и передал мне Ваши приветы. Он намеревался ехать в Наумбург и хлопотать там о месте городского директора музыки. Я дал ему с этой целью письмо к тамошнему ревностному другу музыки господину Обервегу, который потом и помог ему в получении места. Сегодня утром он вернулся оттуда и чувствовал себя очень счастливым, что может теперь оставить задуманное было переселение в Южную Америку.

С искренней дружбою весь

Ваш

Луи Шпор.

P. S. Господина Кёмпеля прошу сердечно приветствовать. Велю наилучшим образом поблагодарить его за оба его дружеских письма.

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер, середина февраля 1859 г.]

Дорогой друг,

я думаю, это давно уже дело решённое, что я приеду 24 марта! Разве я об этом ещё не писал? Или письмо моё не дошло? Концерт Брамса при ближайшем знакомстве внушил мне всё больше любви и уважения. У большинства людей понимающих, с кем я говорил из публики и из оркестра, обнаружилось высокое мнение о Брамсе как музыканте; о его выдающейся игре единодушны даже противники его концерта. Что отчасти предубеждение, а затем недоумение перед столь безоглядно идеально себя являющей индивидуальностью, как у нашего друга, станут помехою блеску успеха, — этого я с самого начала не ждал иначе. Да и кое-какие длинноты в сочинении, там и сям, даже хорошо расположенные, будут в отдельных местах мешать полноте наслаждения. Несмотря на это, можно сказать, что концерт имел успех, равно делающий честь и публике, и художнику; так — в Ганновере. Теперь пусть хулители и злонамеренные клеветники вроде Венера разносят что угодно, мне до этого нет дела, мы поступили правильно. Лейпцигцы же в своей пресыщенности дали свидетельство убожества и бессердечия, которое тем больше меня огорчает, что я там сам испытал, как нечто подобное, вопреки всей философии, ранит того, кому такое безучастие льёт холодную воду на тёплое сердце. Ну, делайте в Гамбурге что хотите; но если Вы, дорогой друг, дадите концерт в Филармонии, то я приеду и буду дирижировать. Это ведь давно условлено. Впрочем, сердечно приветствую всех добрых людей в Вашем доме и в Вашем городе, среди них, верно, будет уже и Брамс!

Ваш

Й. Й.

Гизеле фон Арним

[Ганновер, 23 или 24 февраля 1859 г.]

…Клаус Грот дважды за последние две недели проезжал здесь и оба раза меня разыскивал. Он мне очень симпатичен, и я всё думаю, что познакомился с ним как бы через тебя. Его невесту и её семью я знал задолго до него; её зовут Дорис, у неё были очень приятные черты, когда я в последний раз видел её несколько лет назад, но показалась она мне немного честолюбивой и нарочито приятной, с тоскою по гениальности. Чтобы соответствовать идеалу Клауса Грота, годы, верно, хорошо над нею поработали; он кажется очень счастливым.

Сочинения Германа произвели на нескольких людей, которых я с ними здесь познакомил, чрезвычайно глубокое впечатление, в особенности прозаические статьи: эссе, сочинение об академии и тому подобное. Я не стал бы об этом упоминать, будь это обыкновенное благоволение, но это в самом деле сердечнейшее участие и истинное понимание его натуры, которую признавали правомерно-гармоничной даже там, где с нею не соглашались. Все хотели мало-помалу прочесть все его вещи или невольно говорили: жил бы такой здесь! — даже придворные дамы королевы, которым я, впрочем, тотчас пресёк все планы, заметив: Гримм слишком гордый патриот, чтобы существовать где-либо, кроме Берлина. — Долго ли я здесь выдержу, я и сам не знаю; мой идеал был бы теперь — зарабатывать себе ежегодно своею игрой, без службы, столько, чтобы я мог выбирать себе местопребывание. К сожалению, большинство художников и учреждений (особенно при дворах!) таковы, что невольно оказываешься втянут в нечто докучливое, а то и низменное. — В субботу я еду до 3 марта, то есть до ближайшей среды, в университет Утрехта в Голландии. Тамошние студенты, после того как я несколько лет подряд отклонял их приглашения, а под конец и вовсе не отвечал, недавно прислали одного из своих нарочно ко мне сюда, и я не захотел устоять перед такою любезностью. Не сердечно ли это со стороны молодых людей. «Блуждающие, ищущие, что с ликованием стремитесь ввысь, на Парнас, к Кастальскому ключу!» …

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер, середина марта 1859 г.]

Любезнейший Аве,

…На репетицию я приеду вовремя со Штокхаузеном — мы ведь хотим взять вместе экстрапочту, так что будем у вас примерно к 9–10 в среду — надеюсь и в пути иметь полный досуг, чтобы к Вашему удовлетворению уладить мою дипломатическую миссию насчёт квартиры у Штокхаузена. Но то, что на сей раз я должен остановиться у Иоганнеса, Вам и Вашим всё же не поможет — дома я ведь и у вас себя буду чувствовать. Только боюсь я, что нынешний мой соперник навеки затмит меня и мою скрипку своею любезностью и своим голосом. Этот малый поёт неописуемо прекрасно; скажите только Иог., пусть велит переписать все свои песни. Я хочу остаться до понедельника, после вечера, но потом должен буду во весь опор скакать назад.

Может быть, я привезу в Гамбург Бронзарта, который очень хочет послушать концерт Иоганнеса. Примите его хорошо, когда он приедет.

Со всею поспешностью и в старой дружбе

Йозеф Й.

Кларе Шуман

[Ганновер], четверг пополудни [31 марта 1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

…В субботу Яэль играет бетховенский ми-бемоль-мажорный концерт, и будет дана до-минорная симфония. Я хотел было первоначально исполнить шумановскую до-мажорную № 2, но не отваживаюсь на это перед столь смешанной публикой, раз концерт в театре. Это было бы икрою для театрального люда; Бетховен у них скорее уже в крови, и из почтения к имени большинство тоже находит его уже божественным. — Наш вечер в Гамбурге прошёл очень хорошо, зал был переполнен, и серенада, несмотря на отчасти несовершенное исполнение в последних частях особенно, решительно понравилась: Брамса вызывали, и так как он был в ложе и сперва вовсе не хотел выходить, шум длился очень долго. Но серенада — вещь и в самом деле прелестная, свежая, грациозная, а потом опять-таки глубокая, и я при разучивании, несмотря на снегирей и ленивцев из дудочников и струнников вольного города, получил большое наслаждение. Об этом довольно. … Я с радостью услышал от Штокхаузена о виде давать концерты вместе. Я, разумеется, буду играть, как часто и что Вы пожелаете, и чтобы Вы видели, дорогой друг, что я искренен, у меня лишь одна просьба: чтобы имя моё не стояло на программе как одного из дающих концерт, а лишь как ангажированного участника, ибо первое могло бы в самом деле повредить моим бетховенским квартетным вечерам. В остальном же я во всех отношениях свободен и, как всегда, готов на всё, что может быть Вам приятно,

Ваш

верный, сердечно преданный

Й. Й.

От госпожи Амалии Херштатт

Кёльн, 2 апреля 1859 г.

…Ваша забота о могиле Фридемана была и моим желанием, только я не отважилась снова обременять Вас касательно надгробного камня. Если бы небольшой суммы, которая по моей дурной способности к счёту находится в Ваших руках, не хватило, то прошу Вас располагать мною. На прошлой неделе я ещё была в Бонне у отца Баха, который безутешен; как много мы говорили о Вас — ах — это Вы можете себе представить. — Глубокоуважаемый господин Иоахим, Вы говорите мне, что мои слова приносят Вам отраду, и всё же они лишь слабое выражение моего чувства и моей благодарности! Великое благородство Вашего образа мыслей я узнала на деле, в его непоказной, благородной простоте; да, вечное почтение перед редким человеком и бескорыстным художником! Никогда не забуду я слова, которое Вы мне написали, когда вернулись от смертного одра бедного дитяти искусства, где жизнь Ваша из-за заражения висела на волоске, и я с материнскою тревогой умоляла Вас оставить больного, не видеться с ним более! Тогда Вы написали мне это великолепное слово: «Я не увижу его более, пока он снова меня не узнает». … Не содержат ли эти несколько слов всё учение Христа об истинной, самозабвенной любви к ближнему? Огненными буквами хотела бы я их запечатлеть…

От Дженни Линд-Гольдшмидт

Оук-Ли, 9 июня [1859 г.]

Глубокочтимый господин концертмейстер,

у меня к Вам очень большая и беззастенчивая просьба — если Вы можете её исполнить, то я хотела бы, чтобы Вы это сделали (если не можете — то я столь же хорошо знаю, что Вы меня простите).

21-го сего месяца (во вторник) я приму у нас нескольких очень милых друзей — все из лучшего общества и очень музыкальны. Они все от Вас в восторге — и спросили меня, не приедете ли Вы — я сказала, что хочу спросить. Не приедете ли Вы к 9 — половине 10-го вечера — и не сыграете ли нам что-нибудь? Никакой другой музыки мне не надобно — Вы чистейшее проявление искусства, какое я знаю, и если я не могу заполучить Вас — то лучше уж сама поиграю своим гостям (что я, разумеется, в любом случае сделаю). Ибо я не могу слушать музыку ни от кого, кроме Вас. Какое впечатление вынесла я от бетховенского концерта! Так, как играете Вы, — должен был играть Адам, прежде чем пришёл грех, и покуда он учился лишь напрямую у милостивого Бога — хранить свою невинность!

Невозможно сказать, как прекрасно — так представить первое творение Божие, как делаете Вы, когда Вы воодушевлены своим делом!

Дайте мне словечко (и скоро) знать — хотите ли и можете ли Вы приехать, и экипаж будет у Вас, когда прикажете.

Как же отрадно хоть раз в жизни так истинно и подлинно восхититься художником, как восхищается им Ваша

преданная

Дженни Гольдшмидт.

Кларе Шуман

[Лондон], 8 июля [1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

…Концерты при гнетущей жаре совершенно несносны. Однако позавчера доставил мне радость бетховенский септет у Эллы; это всё же вещь, полная юношеской свежести и прелести, и я не могу постичь этих глупых мудрствователей, которые её более не ценят, как будто юношески-вольная улыбка сильного, чистого героя не так же восхитительна, как воодушевляющи его великие деяния. Вам, верно, покажется странным, что я об этом нечто говорю, но септет я знаю менее всех бетховенских вещей. В понедельник играю в последний раз, а именно в Филармонии девятый концерт Шпора в ре миноре, которого Вы, верно, не знаете. Директора попросили меня на сей раз в пользу Мейербера отказаться от исполнения одной моей увертюры, так как он художник старший и почётный член общества. Они нарочно прислали ко мне Хогарта, который должен был показать мне первоначальный набросок программы, где и вправду фигурировала увертюра (в рукописи) Й. Й. Так что мне не остаётся ничего иного, как спокойно дать пройти надо мною неспокойной увертюре «Струэнзе», партитурою которой Беннетт, кажется, очень мало доволен. Но это к тому же мелочная возня и дёрганье туда-сюда, и лишь датская народная песня в ней музыкально привлекательна. … Во вторник еду на два-три дня в деревню к сэру Джорджу Смарту в Чертси, где, говорят, очень приятно и где я надеюсь собраться для работы. …

От сердца, дорогая госпожа Шуман,

Ваш

старый музыкальный союзник

Йозеф Й.

Ей же

[Лондон, 26 августа 1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

Отто Гольдшмидт говорит мне, что Вы подозреваете меня, будто я по небрежности задержал письмо господина X. Подозрение это безосновательно — в деловых вещах я, думаю, сносно точен. Гольдшмидт посвятил меня во всё американское дело, сообщив мне документы, и, чтобы не пересылать их сначала снова к нему в Уимблдон и так не терять времени, я условился с ним сам отправить Вам письмо Шарфенберга (и только это); радуясь, как всегда, общению с Вами, я счёл это желанным уговором. Письмо X. к Шарфенбергу не содержит в смысле фактов ничего такого, что последний не выразил бы участливее и деликатнее. Я именно не хотел (поскольку это было ненужно, да к тому же стоило бы почтовых расходов) прямо являть Вашему взору, с какою бесстыдностью и бесчувственностью этакий надутый спекулянт оценивает нас, художников, как кусок товара, растирая волокно за волокном нашу личность, словно кусок сукна, под своими грубыми пальцами, да ещё и с миною честного человека, лицемерно прицениваясь. Письмо было так сухо при всей своей глупости, что я не мог даже взглянуть на эти отношения в комическом свете. Самая безвкусная, самая отталкивающая торговля рабами! Благодарю Создателя моего, что Вы туда не переходите. Да, будь возможны невозможности — то я лучше пожелал бы, чтобы мы, все добрые музыканты вместе, в прекраснейшей местности наиграли себе замки и собственные капеллы — единственно тем, что нам было бы дозволено как следует упиваться Бахом и Бетховеном и время от времени играть себе наших любимцев! Но это удалось бы ровно так же легко, как то, чтобы Вы, с Вашими высокими художественными притязаниями и с Вашим направлением вкуса, получили в один год от антрепренёра гарантированных 30 000 талеров. Вот и всё о письме X. Этот… да не поссорит он нас. Что же до моей поездки в Ирландию (Исландия при такой жаре — мысль более приятная!), то она начнётся в конце сентября; в начале ноября я буду назад в Ганновере. Надолго ли, не знаю; это зависит затем от того, много ли доброго я смогу сделать в концертах. Я рад, что увожу из Англии материальную прибыль — чтобы парой тысяч талеров обрести большую независимость от моего ганноверского положения. Как сильно сопереживаю я тому, что Вам приходится переживать в эти дни в Бонне. Лишь позавчера несколько шумановских песен явили моей душе всё богатство любви и доброты его прекрасной натуры. Сокровища чистейшего чувства. Как-то выглядит теперь место упокоения! Осень для меня всегда таит нечто глубоко волнующее, грустное — но не без утешения преображения, когда косые лучи падают на пёструю листву. Это моё любимейшее время года — и мне хотелось бы быть с котомкой за спиной у Иоганнеса и на Рейне. Это всё же лучше, чем Англия!

Ваш

Йозеф Й.

Кларе Шуман

[Лондон, 10 сентября 1859 г.]

Дорогой друг,

у меня лишь несколько минут, чтобы написать Вам перед закрытием почты (в субботу); но делаю это, чтобы выразить Вам мою свежую радость по поводу Ваших строк. Завтра еду в деревню, и, верно, ещё и в понедельник, и потому не хочу откладывать благодарность. Я надеялся до Ирландии поехать в Уэльс и Шотландию — но вместо того я выздоравливающий, который восемь с лишним дней почти всё время пролежал в постели: карбункул, который пришлось вскрыть, болезненный и «nasty»! Теперь мне надо ещё очень беречься, чтобы не нажить свежих. Ирландский тур требует, чтобы я берёг мою скрипку, да и несколько ирландских мелодий хочу я положить с Гольдшмидтом для фортепиано и скрипки, и так я лишился своей поездки! Хоть бы тур привёл меня в приятную местность — после двухнедельного ареста меня очень тянет ещё к осенней красоте. На Рейне, должно быть, чудно, и хотел бы я быть там. Оставьте же наконец, дорогая госпожа Шуман, мысль, будто я мог бы чувством и помыслами быть чем-то иным, нежели настоящим немецким музыкантом…

То, что я так долго ничего не слышал об Иоганнесе и сам ему молчал, кажется мне сказкою. Но он был счастлив и работал — пока я зарабатывал немного денег.

Как радуюсь я его вещам. Напишу, прежде чем он уедет в Детмольд. …

Кларе Шуман

[Ганновер, 5 декабря 1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

концерт третьего дня и вчерашний день были, благодаря Иоганнесу, настоящими праздниками. Мы немало музицировали, вчера утром у меня, между прочим, прекрасное, глубокое соль-минорное трио Шумана, и часто Вас вспоминали. Ля-мажорная симфония прошла великолепно, я никогда не слышал её прекраснее. Почему этот оркестр в Ганновере?! Серенада пришла вовремя. Я всё же до сих пор считаю первую и последнюю части прекраснейшими. Так как я её во всяком случае держу здесь до субботы (Иоганнес как раз уехал), то мы ещё сможем как следует о ней поговорить. Ваш концерт во всяком случае остаётся на 10-е (субботу). Уже из-за квинтета Ш.; слишком ненадёжно, сможем ли мы заполучить тех господ в другой день. Я снял зал, заказал и билеты (300 штук), и позаботился об объявлениях в газетах. Завтра будет разослан подписной лист, разумеется, содержащий лишь извещение, и как будто это вовсе не Вами устроено, а музыкальным магазином и мною, ибо это наилучший и надёжнейший способ объявлять, и здесь это, кажется, в порядке вещей. Я тщательно это обсудил и взвесил. Но программу прошу прислать мне незамедлительно, хотя бы и чужою рукой. Я предлагаю, помимо квинтета Шумана (очень удачный выбор!), Крейцерову сонату. Ею мы могли бы начать. Если Вам нужно отдохнуть, то я с радостью готов вплести одно или два соло, которые мог бы сопровождать Шольц, если Вы устанете. Он и его жена совершенно счастливы Вашим приездом, и не будь в доме маленького кричащего ребёнка пяти недель от роду, они охотно пригласили бы Вас жить у них. Но первое мало заманчиво. Не сыграете ли Вы несколько венгерских танцев Иоганнеса? Это было бы прекрасно…

Иог. в Гамбурге как солист и композитор справил большой триумф. Наконец-то! Он был весел. И я хочу радостно держаться до свидания!..

Т. Аве-Лаллеману

[Начало декабря 1859 г.]

Дорогой друг,

10 февраля и 13-е вполне подходят к нашим концертным дням, и если не придёт непредвиденного королевского контрприказа (чему я, впрочем, едва ли верю), то я мог бы тогда весело с вами помузицировать. Больше я писать не могу посреди Брамса, который храпит на диване, и прочих приятных помех.

Но сердечные приветы всем Аве от

Йозефа Иоахима.

Кларе Шуман

[Ганновер, 31 декабря 1859 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

мне хотелось бы, чтобы Вы как доброе предзнаменование моего исправления в качестве корреспондента в первый день 1860 года получили несколько слов от меня. Желания мои всегда те же, сердечные, есть среди них и эгоистическое — чтобы Вы сохранили мне Вашу доброту и любезность и чтобы я был в состоянии всё более их заслуживать. Вы знаете, это не оборот речи, и нет никакой нужды в уютно-тёплом полу под ногами, устроенном Вашею дружескою заботой, чтобы и в это мгновение заставить меня благодарно это почувствовать. Но я всё же особенно радуюсь, когда взор мой теперь невольно падает на милую, мягкую шкуру подо мною. На Рождество я был здесь, и хоть я и не был с теми, кто на земле всего ближе моему сердцу, всё же я был среди приятных, приветливых людей, у Каульбаха. Была там и фройляйн Ней, и я думаю, моя догадка, верно, подтвердится! Девушка эта дорога мне ради своего таланта и в своём грациозном облике, и мне было бы очень жаль услышать о ней что-либо иное, кроме доброго. Пишу это в ответ на Вашу поддёвку и на «курьёзные истории». Здесь меня всего более удерживало желание продвинуться в моей переработке концерта, и первая часть и вправду уже в руках копииста, так как нужны новая партитура и другие голоса. Хоть бы это совсем у меня с плеч долой! Ну, скоро! — Рояль стоит в соседней комнате в целости и сохранности. Яэль просил сыграть на нём со мною ре-минорную сонату Шумана; думаю, Вы ничего против не будете иметь. И «Еврейские мелодии» хочу я снова однажды послушать, ибо к ним, верно, прибавятся новые. — Иоганнес прислал мне большую часть своей серенады в инструментовке; большею частью так, будто он никогда ничего иного не делал, как обращался с оркестром. Ну, это ведь с ним и родилось! За оркестровый концерт в Берлине я не стою; славы через колено не переломишь. А концерт с ненадёжным сбором — насильственное средство, которое мы лучше предоставим веймарцам, — не находите? Художники должны зарабатывать своими трудами, а не дарить что-либо людям. Ганновер, Гамбург, Лейпциг дадут это произведение, кто-нибудь, надеюсь, его издаст, прочие уж последуют. Я, верно, невольно высказываюсь против ещё по одной причине — я охотно был бы при этом, а это в нынешнюю зиму невозможно, ибо мне недостаёт времени. Вы, верно, доставите себе завтра радость «Орфеем»? Здесь недавно был «Фиделио»; оркестр превосходный, певцы посредственные, темпы часто дурные. Но это меня глубоко захватило, как всегда! Однако как же музыкально одиноко я тут брожу! — Сегодня я провожал к могиле последнего сына Маршнера.

В Голландию я хочу написать о Вас Хаакману. Как обстоит дело с Брауншвейгом?

Когда получу я мой зелёный зонтик и когда сыграет мне фройляйн Мари? Приветствуйте её и всех братьев и сестёр сердечно и пишите скорее снова, чтимый друг,

Вашему искреннему

Й. Й.

От Клары Шуман

Берлин, … января 1860 г.

Ваше прекрасное длинное письмо, дорогой Иоахим, так задушевно обрадовало меня вчера вечером, что сделало конец не слишком радостного дня радостным. Хоть я и знаю, что Вы мой верный друг, всё же в женской натуре заложено, что сердце порой жаждет всё же доброго слова, и оно тогда задушевно отрадно! —

В канун Нового года я была на «Сне в летнюю ночь», и когда зазвучал [нотный пример], я твёрдо вообразила себе, что Вы, верно, постучались и что я, верно, застану Вас по возвращении домой, а слова госпожи Гизелы, что Вы обещали приехать сюда на день, укрепили меня в этом. «Сон в летнюю ночь», хотя и посредственно исполненный (в особенности музыкальная часть под управлением Тауберта), был восхитителен! такая вещь в соединении с такою музыкой — всё же высшее блаженство!

Госпожа Гизела подарила мне недавно вечер, к сожалению, Германа Гримма не было — было странно, она сказала, что он нездоров и потому она отправила его гулять; у меня же он опасался слушать музыку, и она слишком сильно бы его взволновала. Всё же странно, что люди всегда думают, будто музыканты могут хорошо чувствовать себя лишь при их собственной музыке. Я провела вечер с госпожой Гизелой и Рудольфом Гриммом одна, без музыки и всё же прекрасно. Часы пролетели быстро.

Я так и думала, что Вы теперь очень прилежно работаете над Вашим концертом, и тем тяжелее мне моя сегодняшняя просьба, которая отнимает у Вас много Вашего драгоценного времени. А именно, посылаю Вам бахские виолончельные сонаты с просьбою просмотреть их и сказать мне, могу ли я их так напечатать — Шуберт хочет их как можно скорее. …

Насчёт Иоганнеса, дорогой Иоахим, Вы меня всё же не вполне поняли. Славы я ему ведь делать не хочу, но нахожу столь простым, чтобы он, когда я даю здесь концерт, исполнил здесь свою серенаду. Это не навязывание публике; если я это делаю, то ведь лишь ради самого дела; напротив, если Иоганнес в Лейпциге пытается вырвать исполнение серенады силой, то это уж скорее можно назвать «переломить через колено». Там он решительно борется со злою волей. Здесь — самое большее с неведением, хотя он и находит небольшую публику участливою, в этом я убеждена. Но Гамбург для признания и распространения его вещей не имеет никакого веса, Берлин же после Лейпцига всё-таки более всего. Но что Вы могли бы при этом быть, я надеялась! — Ну, я ничего не вырываю силой, для этого Иоганнес мне слишком дорог и мил, итак, если ему до этого нет дела, то это останется. Я предложила ему это, потому что он сам мне писал, что хотел бы исполнять свою серенаду как можно чаще.

Теперь примите сердечнейший привет! оставайтесь добры ко мне в новом году! в моей верной дружбе Вы уверены на все времена.

Ваша Кл. Ш.

Ей же

[Ганновер, 13 января 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

прежде всего: мы совершенно здоровы и очень бодро прибыли сюда в среду, как следует выспавшись в пути. Я обнаружил здесь, что оставил у Вас бахскую тетрадь для виолончели с сопровождением Шумана. Прошу, пришлите её как можно скорее. Если бы она пришла в воскресенье утром, то и Иоганнес мог бы ещё дать совет, он уезжает только в понедельник утром, так как в воскресенье утром, по всей вероятности, будет репетироваться его вторая серенада в ателье Каульбаха. В среду вечером при дворе ничего не было, зато вчера. Мы играли вместе бетховенскую фа-мажорную сонату [нотный пример], а я ещё несколько мелочей, Иог. — ничего соло. С ним великолепно музицируется, когда он хочет, это мы давно знаем! Король был совершенно в восторге, и даже неприязненный к музыке Слихер совсем потеплел после Adagio. Нам велено снова явиться завтра (после первого квартетного вечера). Я рассказал королю, что мы, по всей вероятности, увидим Вас здесь на ближайшем концерте; и он тотчас, очень радостно удивлённый, спросил, что Вы будете играть. Мне пришлось ответить, что ангажирован Яэль, и тогда он заметил, что было бы жаль знать Вас вблизи и не услышать. Он тотчас позвал королеву, и я обещал обоим немедленно написать Вам просьбу, чтобы Вы хотя бы без оркестра вознаградили их величества за фортепиано, либо в пятницу, в воскресенье или в понедельник вечером после абонементного концерта. Я очень надеюсь, что Вы сможете и что мне будет дозволено сообщить приятный ответ. Пишите скорее, хотя бы и несколько слов. Иоганнес как раз вышел, серенада совсем просмотрена; как же я буду рад, когда она оживёт и дойдёт и до других сердец! Приветы всем в доме!

Й. Й.

[рукою Брамса:] Письма — нет, но привет получил. От родителей приветы тебе. От меня — сердечнейшие.

Иоганнес.

Герману Гримму

[Ганновер, 16 января 1860 г.]

Дорогой Герман.

Вкладываю письма Шиллера; жёлтое переписано твоим однофамильцем в Гёттингене. Подлинник я подарил моему маленькому крестнику, его сыну, как талисман — вложил в серебряный кубочек, благо у меня их было два. Прилагаю и письмо Гердера, вероятно тоже к госпоже Меро; ты, может быть, найдёшь удовольствие прочесть его, оно небезынтересно, а потом при случае вернёшь.

Иоганнес сегодня уехал домой; его вторую серенаду мы вчера разбирали, и она доставила радость всем музыкантам. По характеру она совсем не похожа на первую — мягкая, мечтательная, и это мне в ней особенно мило. Я ещё не раз вспоминал твоего Микеланджело и очень жду продолжения, за которым мысленно представляю тебя пишущим. Да пребудет благословение Божие и впредь над вашим прелестным, милым домашним очагом!

Й. Й.

От Роберта Франца

Галле, 20 января 60.

Дражайший друг!

Простите, если я докучаю Вам двойной просьбой. В прошлом году в одном из концертов Гевандхауса исполнялся переложенный Вами для оркестра большой дуэт Шуберта до мажор. Насколько мне известно, произведение в этой форме с тех пор ещё не было напечатано, и те, кто охотно воспользовался бы им, вынуждены поэтому обратиться к Вашей доброте. Так как в ближайшие недели у нас здесь состоится концерт, в котором я очень хотел бы его исполнить, я по-дружески спрашиваю Вас: можете ли и хотите ли Вы на короткое время одолжить мне партитуру и оркестровые голоса. Я прекрасно понимаю, что при ближайшем рассмотрении просьба эта довольно дерзкая; но любовь к этому произведению и доверие, которое я питаю к Вашей бесхитростной артистической натуре, заставляют меня закрыть глаза на подобные сомнения. За возможно более скорый и краткий ответ в этом деле я был бы Вам очень обязан.

При этом сам собою пробуждается давний заветный замысел: однажды иметь радость показать жителям Галле Ваше необыкновенное искусство. Правда, мы вряд ли будем в состоянии хоть сколько-нибудь удовлетворить тем требованиям, на которые Ваш талант имеет полное право. Свыше 6 фридрихсдоров я не смог бы предложить, ибо здешняя касса большего напряжения не позволяет. Я и в мыслях не имею ради этого пустяка нарочно гнать Вас из Ганновера в Галле — но, может быть, моё предложение удалось бы соединить с какой-нибудь поездкой в Лейпциг, который Вы обыкновенно навещаете раз в год зимою, и тогда Вы были бы в состоянии не вовсе отвергнуть мою просьбу. Едва ли мне нужно говорить Вам, как счастлив я был бы показать нашей публике такое искусство, как Ваш бетховенский Концерт, — а удовольствие снова увидеть Вас и поговорить с Вами я и вовсе не беру в расчёт. — Наш концерт, о котором я здесь говорю, назначен на 10 февраля и состоится в здешнем Горном обществе. —

Но Вы ведь не сердитесь на меня за мои притязания? Извинят ли их моё положение, вечно вынуждающее рассчитывать на чужую помощь? Впрочем, не стану более плести Вам пустых фраз и убеждён, что в том или ином случае Вы мне поможете, ежели сможете. Повторяя просьбу дать мне как можно скорее ответ на мои вопросы в двух словах, остаюсь с наилучшими приветами

Ваш

Роб. Франц.

От Ад. Фр. Линдблада

Стокгольм, 2 февраля 1860.

Глубокоуважаемый господин!

Вот Вы и увидите последствия Вашей чрезмерной любезности. Впредь будьте осторожны.

Податель сих строк, господин Денте из Стокгольма, — молодой музыкант, внушивший здешним артистам и любителям надежду, что со временем он станет хорошим скрипачом. Всеобщее сочувствие, которое он пробудил, дало ему возможность некоторое время вверять себя руководству господина Леонара в Брюсселе; но прежде чем вернуться на родину, он пожелал свести с Вами знакомство, услышать Вашу игру и, буде представится случай, испытать прочую Вашу доброту и готовность через моё рекомендательное слово. От этой рекомендации я тем менее мог уклониться, что молодой человек интересен и мне самому, хотя он отъявленный шуманианец — о чём я упоминаю здесь затем, чтобы он, пусть мне самому и менее, Вам понравился тем более. Будьте добры к нему и простите, если я, быть может, слишком уж рассчитываю на ту необыкновенную доброту, которую Вы однажды выказали мне в те незабвенные дни в Гёттингене —

Моя старшая дочь вышла замуж и живёт вдали от меня. Радость моя от музыки оттого сильно пострадала, и это обстоятельство вкупе с подступающей старостью иссушает во мне самый мозг жизни. Мертвы уже и все, кто был мне дорог в юности.

Этим летом Йенни Линд приедет в Швецию. — Может быть, и Вы приедете вместе с нею? — Да полноте! что может быть здесь Вам предложено? Моя радость и дружба были бы слишком ничтожным возмещением за столь долгий путь.

А теперь — живите благополучно и будьте уверены в благодарности и признательности за всё, что Вы делаете для молодого друга.

С глубочайшим почтением преданнейший Вам

Адольф Ф. Линдблад.

Ю. О. Гримму

[Ганновер, 13 февраля 1860 г.]

Дорогой Гримм,

Твой Вернер ещё не объявился; но меня ведь и не было дома — я на два дня уезжал в Гамбург, где вторая серенада Иоганнеса была исполнена к большому удовольствию, в том числе и публики. Эту вещь ты знаешь; звучание её очаровательно, а целое так глубоко и свежо в прекрасной смене настроений, что сердце радуется, видя расцвет подобных творений. Первую симфонию-серенаду Иоганнеса по повелению короля должны были исполнить уже в ближайшем концерте здесь — но, поскольку давно не было в программе ни одной бетховенской вещи, я опасался этого обстоятельства ради Брамса, ради изголодавшейся по Бетховену публики, и хочу дать её лишь 4 марта (а быть может, если она не слишком убоится нового, то и мой переплавленный Концерт). В ближайшую субботу будут «Героическая», ре-минорный Концерт Мендельсона, шопеновский полонез с оркестром, а вероятно и Штокхаузен, который до сих пор был хрипл, как штокфиш. Пианиста зовут Наччароне; весьма недурён. Так что приезжай по возможности на оба концерта и привози своих дам.

Сердечно Й. Й.

От Клары Шуман

Вена, 3 марта 1860.

Итак, снова из императорской столицы, и снова без Вас, дорогой Иоахим! — И сегодня, какую же дивную музыку вы там делаете, а меня нет с вами! — Думаете ли вы там и обо мне?

Ну, а в остальном мне здесь хорошо! Мой первый концерт был позавчера — это был чудесный приём, нескончаемые аплодисменты, едва я появилась, так что я, право, была совершенно растрогана, а это много значит у меня, ибо Вы знаете, как я отношусь к публике. Таких хороших концертов, как эти три, я ещё ни одного здесь не давала; уже задолго наперёд не было хорошего места. Это всё-таки радует! Только в денежном отношении тут, к сожалению, очень плохо, ибо деньги не имеют цены — настолько, что теряешь треть. Но музицировать здесь — это всё-таки наслаждение, тут поднимаются силы, сам не знаешь как.

О Вас же, дорогой друг, я думала не только с тоскою на концертах, но и по делу — со Спиной. Он с удовольствием напечатает этим летом Ваш Дуэт — но я подумала, что за удовольствие он мог бы всё же и заплатить, и потому сказала ему: ввиду того что произведение дорогостоящее и не столь доходное, как, скажем, сольная пьеса и т. п., Ваши притязания не будут чрезмерно высоки, Вы-де уже сказали мне, что часть гонорара охотно покрыли бы шубертовскими произведениями из его издательства, — и подумала, что Вам всё же следует потребовать хотя бы столько, чтобы покрыть расходы на переписку партитуры и голосов, то есть примерно ещё 100 гульденов, которые ныне дают 50 талеров полновесною монетой. Я точно знаю, что Роберт поступил бы так же, и убеждена, что Спина их даст; а если Вы найдёте это слишком, то потребуйте 60 гульденов — во столько-то Вам уж наверняка обошлась переписка, и на Вашем месте я так бы Спине и сказала, ибо за гонорар это никак считать нельзя. Он поручил мне просить Вас прислать ему всё поскорее. Если Вы пожелаете дать мне в этом деле ещё какое-нибудь поручение, то знаете, как охотно я его исполню.

Насчёт Иоганнеса я вчера тоже говорила с Гербеком — он при ближайшей возможности исполнит «Ave Maria» и «Погребальную песнь». Удалось бы мне только добиться чего-нибудь с Эккертом насчёт серенады — во всяком случае попробую. Дуэт Шуберта Спина в любом случае выпустит в одном из первых концертов будущей зимы, это он сказал мне сразу, как я о том заговорила. Будь у меня хотя бы партитура серенады — ведь всякий тотчас спрашивает о ней, кто хочет её исполнить.

В Пешт я, пожалуй, не поеду — там всё выглядит так неспокойно.

Прилагаю Вам статью Ганслика о «Прометее» Листа — она Вас заинтересует — всё-таки радуешься, когда публика хоть раз окажется с сердцем на верном месте. Хотела бы я там быть, хотела бы ликовать вместе со всеми.

Недавно Эккерт исполнил в филармонических концертах ре-минорную симфонию Роберта и «Увертюру, скерцо и финал», и обе вещи вызвали величайший восторг — если бы только я могла там быть! и «Манфредом» тоже всё ещё полны восхищения. Отчего же только теперь! Радость и боль я всегда испытываю разом, когда об этом слышу.

Завтра услышу в концерте Общества три песни для хора, которых ещё не знаю, потому что Уистлинг годами держал их ненапечатанными, а Арнольд только теперь их издал; Гербек говорит мне о них с большим воодушевлением — я этому радуюсь. Чего тут только не услышишь и не увидишь! Завтра «Афинские развалины» (никогда ещё не слышала), в понедельник «Сон в летнюю ночь», во вторник «Фауст» (Мефистофель — Левинский), и так всю неделю — одно интересное за другим. Что ж, должно же у меня быть хоть что-то взамен лишения серенады! сегодня мне и думать о ней нельзя, не то всё во мне всколыхнётся.

Прошу Вас, дорогой Иоахим, напишите мне об этом и обо всём прочем, что Вас касается, — всё мне так дорого, что я слышу о Вас.

Я как раз хочу написать и Иоганнесу в Гамбург, ибо боюсь, что моё письмо уже не застанет его у Вас.

Итак, живите благополучно. Помните Вашу старую верную приятельницу

Кл. Ш.

P. S. Мой 2-й концерт — 8-го — моё трио!!! что Вы скажете на эту смелость? (это случается впервые, что я играю его публично, и поистине лишь по настойчивым уговорам со многих сторон). Соната ми мажор Бетховена и проч. 3-й — 15-го: «Давидсбюндлеры», Соната си минор, Клементи (быть может) и проч. Ещё раз adieu!

От неизвестного

Ганновер, 5 марта [1860].

Серенада Брамса — это чудовище, это уродливая карикатура, это противоестественность, которой никогда не следовало бы найти издателя, не говоря уж о том, чтобы быть исполненной здесь; мы говорим «здесь», ибо поднесённый нам минувшей зимою фортепианный Концерт ещё сидит у нас в костях! Непростительно, что подобный навоз был преподнесён жаждущей хорошей музыки публике. То был час — адская мука, о которой можно лишь вспоминать. Бедный Моцарт, бедный Бетховен, — если бы вы взглянули сверху: до чего же с вами дошло!! — Да будем же мы во веки веков избавлены от подобных гримас; мы единодушно кричим господину Брамсу «прощай» и господину к.[апельмейстеру] [?] — что подвергать терпение слушателей не слишком уж тяжкому испытанию или же навязывать им вкус, который для здорового человеческого уха был и остался бы величайшей пыткой.

Примите почтение всех поклонников музыки будущего — только не благороднейших и лучших друзей музыки.

М. Х.

Кларе Шуман

[Ганновер, около 13 марта 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман.

Так как Ваш последний концерт 15-го, то этот листок, верно, придёт как раз вовремя, чтобы намекнуть, как охотно я слушал бы. Как сердечно я рад, что мои милые венцы так любезно ведут себя по отношению к Вам; меня прямо неудержимо тянет тоже приехать в императорскую столицу. Что ж, ближайшей осенью, коли Бог даст. Но за Вашим последним концертом непременно последует ещё самый-самый последний, а затем прощальный вечер; это я предвижу. Брамс, верно, уже написал Вам о своей серенаде и о нашей встрече на прошлой неделе. Что нам очень Вас недоставало — и чтобы послушать, и чтобы порадоваться вместе, — Вы знаете (или по крайней мере должны бы знать) и без моих слов. Произведение определённо выиграло в своём новом одеянии из металла и звериных шкур. Так свежо и тепло ликуют трубы и литавры, что в первой и последней частях хочется подхватить ликование. А Адажио, полное прекрасной мелодики и глубокой гармонии, нередко и звучанием напоминает орган. Оркестр, к сожалению, мог репетировать лишь дважды по два часа, но, хотя при столь решительно новом и своеобразном исполнение в свободе и самозабвении не отвечало нашему идеалу, прошло оно всё же хорошо и ясно. Король и королева, а также Гауптман, который был здесь, остались очень довольны, а публика — довольно ободряюще, как я выразился бы, желая всё приукрасить. Это старая песня: где одно имя не принуждает к вниманию и самозабвению с самого начала, там люди рассеянны или скованы, отчуждённы или ленивы. Если я здесь останусь, я не отступлюсь! Впрочем, и думая о тупости публики, я за Иоганнеса не тревожусь. — В субботу настанет черёд моего мадьярского Концерта; как-то мне поведётся? Что Вы не едете в Пешт, мне жаль ради родителей и сестры. — В остальном политическое настроение, видно, слишком уж противоречит музыкальному. Дай Бог, чтобы на будущий год стало иначе; но будь что будет, я туда поеду. За то, что Спина хочет напечатать мою шубертовскую обработку, сердечно Вас благодарю; должен я и Вашей дипломатической ловкости отдать всю справедливость за «часть гонорара». 40 рейхсталеров «расходов на переписку» и мне, конечно, милы; на них летом можно одолеть лишнюю пару гор. Как же я хочу насладиться свободными летними месяцами и употребить их с пользою; Чаппеллы получают сегодня от меня известие, что в Лондон я не приеду. Мне до ужаса опротивело красоваться на концертных афишах, и как ни жаль мне отказываться от Лондона, я обязан этим своему душевному и телесному здоровью. Знаете ли Вы уже, где проведёте лето? Дайте мне поскорее об этом услышать; а также — когда Вы исполните своё обещание королю и снова приедете сюда к весне. В последнее время при дворе часто бывала музыка, дважды — ради Гауптмана; король и от его сочинений «в восторге».

Только восторгаться — вот, кажется, безобидный девиз любезной королевской четы. Соль-минорную сонату Г.[ауптмана] я по особой просьбе короля играл с Венером, дважды! Лучше бы я за это услышал Ваше трио; помнится мне одно фугато в последней части — и то, что Мендельсон однажды у Фреге очень потешался над тем, что я не хотел поверить, будто женщина может сочинить нечто столь серьёзное и основательное! Вам не уйти от судьбы — увидеть теперь и трио, рядом с романсами, принятым в королевский репертуар! Если бы я мог вложить в письмо мой беннеттовский, наполовину злорадный смех, чтобы Вы подхватили его и при этом погрозили шалуну пальцем!

О нашем здесь состряпанном протесте против бесчинств листовской клики Вы, верно, узнаете через Иоганнеса. Вам он будет по душе. Многое можно сказать против него с точки зрения умствующей рассудительности — но мне важно столь же коротко, сухо и просто повторить публично то, что приватно знают лишь мои друзья; чтобы я раз навсегда был чист от упрёка в трусости. Прочее принесёт будущее — таков мой легкомысленный постскриптум. — В субботу мы заканчиваем фа-мажорной Симфонией Бетховена: [нотный пример] Да пробудит в Вас эта мысль самые радостные весенние помыслы в дивной императорской столице, где она впервые и родилась. Adieu на сегодня, и приветствуйте от меня дружески Элизу.

Ваш Йозеф Иоахим.

Роберту Францу

21 марта [1860], день рождения Баха. Глубокоуважаемый друг.

По зрелом размышлении мне кажется моим долгом не только ознакомить Вас с содержанием прилагаемого заявления, прежде чем оно будет опубликовано, но и настоятельнейше призвать Вас придать ему свою санкцию подписью. —

Внешне побуждённый статьёю Берлиоза, я недавно обсуждал с другом Брамсом и несколькими другими собратьями по искусству пагубное воздействие «новонемцев» через их произведения и тот не брезгающий никакими средствами способ, которым они их распространяют, — к чему относится, в частности, и лицемерная манера козырять именами, которые, во благо искусству, Аполлону хвала! не имеют с «новонемцами» ничего общего. Нам показалось, что было бы нерадивостью, хотя и поистине не трусостью, столь долго не протестовать против людей, которые в тщеславии и наглости рассматривают всё святое, высокое, что доныне создала музыкальная мощь нашего народа, словно навоз для своих чахлых, бессильных растений-паразитов — листовских — фантазий. Слово «Лист» вырвалось, как ни тяжело мне связывать это имя, с которым сопряжено столько милых воспоминаний, иная достойная преклонения блистательная заслуга давних лет, — с публичным протестом против художественного с ним общения; но: Amicus Liszt, magis amica Musica. Его деяния ныне слишком противоестественно губительны в той последовательности, которую он, наполовину выведя, наполовину пав, должен удерживать. Лет около трёх назад я удовольствовался тем, что по случаю Карл-Августовских торжеств, на которые был приглашён, написал ему приватно, что не хочу и не могу явиться иначе как из любопытства или лицемерия — мне довольно тяжело далось это перед старшим, столь часто снисходительным к моим трудам человеком. — Но, несмотря на это, я ради его губительной пропаганды, как страж ближайшего моему сердцу искусства, должен присоединиться к крику необходимой самообороны, который теперь доходит и до Вас. Подкрепите наш протест весом Вашего имени; именно оно более всех отпугнуло бы заблуждающихся ревнителей от ложного идеала — тех, кто военною хитростью «новонемцев» введён в заблуждение, будто Вы одобряете эту школу, с которой у Вас ведь нет ничего общего. Куда охотнее я обсудил бы это дело (непривычный к писанию, каков я есть) с Вами лично; но в поездку мне сейчас никак не выбраться: 24-го наш последний концерт, 27-го я по старому обещанию должен играть в Бремене и Гамбурге. Кирхнер, Грэденер, Баргиль, Дитрих, Вюлльнер дали согласие; Гаде, Рицу, Хиллеру я тоже думаю написать. Охотно призвал бы я и господина фон Зарана, да не знаю его адреса. Мне много хорошего рассказывали о его вещах, и я надеюсь скоро их раздобыть и узнать. То, что брендельская газета хорошо о них отзывается, как я узнаю через одного друга (ибо сам я названный листок читаю лишь изредка, случайно), — это как раз один из тех путаных, тёмных манёвров, какими она силится уверить, будто к её партии принадлежат художники, которые должны осуждать её направление.

Как друг и учитель Зарана, Вы, верно, будете так добры ознакомить его с заявлением, если он окажется в Галле. Имею, глубокоуважаемый друг, сообщить Вам ещё приятное известие, что я, побуждённый Вашей симпатией к моей обработке шубертовского Дуэта, предложил её Спине, который намерен её напечатать. Как только Вы сможете обойтись без партитуры, пришлите мне её, а если Вам при прослушивании что-нибудь бросилось в глаза, что можно было бы изменить, то любезно сообщите: ведь прошло уже больше 4 лет, как эта работа была мною слышана.

В приятной надежде вскоре получить от Вас весть искреннейше преданный Вам Йозеф Иоахим.

От Роберта Франца

Галле, 29 марта 60. Мой дражайший друг!

Вы, надеюсь, не сочтёте за слабость или даже трусость, если я воздержусь присоединиться к сообщённому протесту. Хотя я и нахожу его оправданным обстоятельствами и вижу в нём, собственно, лишь акт самообороны, — тем не менее личные причины запрещают мне публично отрекаться от Л. К тому же я узнаю ещё, что Л. с давних пор, вследствие многих горьких испытаний, словно в разладе с миром, — и новый удар наверняка вверг бы его в ещё более мрачное состояние. Однако подобным сентиментальным соображениям пришлось бы умолкнуть, если бы я мог убедиться, что искусству от «новонемцев» в долгосрочной перспективе грозит серьёзная опасность. Правда, тот или иной тщеславный слабак даст заманить себя в этот бешеный лагерь — этому никакими мерами не воспрепятствуешь, — но много ли искусство потеряет в подобных особах? Едва ли! Кроме того, я живу в твёрдом убеждении, что ложь и обман надолго не способны нарушить разумный ход развития мира: истина и красота ведь лишь тем ярче сияют через свою противоположность! Если не обманывают все приметы, то мы к этой желанной цели ближе, чем когда-либо: — музыка будущего сама себя осудила собственным своим убожеством и впредь будет полезна лишь тем, чтобы непокровеннее являть подлинное. Подытоживая всё это, Вы наверняка не разгневаетесь на меня за мою сдержанность, тем более что я едва ли смею полагать, будто моя особа существенно поможет изменить нынешнее положение дел. К тому же вся моя жизнь — непрерывный протест против «молодого Веймара» — непредубеждённый человек давно должен быть в этом убеждён и без моих заверений. —

Большую радость доставило мне то, что Ваша обработка шубертовского Дуэта будет напечатана. Смею ли я просить Вас оставить мне партитуру ещё на короткое время? Переписчик ещё не совсем закончил — но я его поторопил, чтобы он по возможности ускорил своё дело. Если же Вы не можете дать отсрочки, то получите всё обратно безотлагательно, с несколькими личными замечаниями. —

Засим сердечно радуюсь Вашему участию к Зарану. В нём кроется незаурядный талант, вполне достойный самого настойчивого поощрения. К сожалению, он живёт в довольно стеснённых обстоятельствах — временно служит школьным учителем в здешнем сиротском доме! Ваше письмо я ему передал — но из оправданной скромности он отклоняет публичный протест. —

Наконец, я далёк от того, чтобы моими сомнениями определяюще влиять на Ваши и прочих решения: шаг, подобный нынешнему, брендельская клика давно заслужила вдвое и втрое. Моё отношение к делу — чисто личное и потому совершенно безразличное. Не будь я слишком многим обязан Л. — он всегда выказывал себя по отношению ко мне благородным и бескорыстным, — то было бы другое дело, и со всей сладостью я помог бы швырнуть мою многолетнюю любовь — «великого Франца Бренделя» — обратно в навозную кучу, из которой он нагло выполз.

С сердечнейшими приветами Ваш Роб. Франц.

Кларе Шуман

[Ганновер, 13 апреля 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман.

Разумеется, я напишу Чаппеллу; только боюсь, что пользы от этого будет немного. Слишком уж в его интересах хлопотать о тех артистах, которые из года в год служат его предприятиям, чтобы он стал прилагать много усилий ради чужого, пусть и сколь угодно значительного явления. Впрочем, повредить это ведь тоже не может! Итак, Вы, видно, снова отправитесь к милому островному народу? Меня временами охватывает прямо-таки тоска по дому, по старым прекрасным деревьям на иных скверах, по пёстрой подвижной жизни и той своеобразной одиночности, что подкрадывается к тебе именно в толчее и влечёт к паркам. Словом, многое всё же дивно в этом dear, dear London! Но я хочу твёрдо стоять на том, чтобы это лето усердно работать, а осенью отправиться в Вену и Пешт. Покамест остаюсь здесь, но обещал на Троицу играть в Дюссельдорфе. Не будь я на будущей неделе прикован сюда обещанием играть в Хильдесхайме (ради старого Хайнемейера), я в конце концов разыскал бы Вас в Дрездене. — Завтра день рождения королевы и последний квартет. Мы играем ми-бемоль мажор Моцарта, ля минор Роб. Шумана и до минор Бетховена. Если Вы приедете и напишете достаточно загодя, я постараюсь сыграть Вам Венгерский концерт и, быть может, шубертовский Дуэт, который мне хотелось бы услышать (прежде чем отослать его Спине), или 2-ю серенаду Брамса. Обещать, правда, не могу.

Приветствуйте дрезденских друзей, особенно Рица.

Ваш. Й. Й.

От неё же

Берлин, 20 апреля 1860.

Дорогой Иоахим,

В Англию я не еду, чувствую себя физически и душевно слишком разбитой — другие причины скажу Вам позднее устно. Увижу я Вас теперь, стало быть, лишь в мае — будет ли тогда ещё надежда на репетицию? ну, на квартет-то я надеюсь по меньшей мере. Решение насчёт Англии далось мне тяжело, но то, что я могу теперь быть на музыкальном празднестве в Дюссельдорфе, меня очень радует.

Большое Вам спасибо, что Вы сразу пошли к графу Платену. Но с двором-то — как странно! Вы что, опять в немилости?

Не пугайтесь ужасного письма, что прилагаю, но прочтите его, а потом посоветуйте мне. Не могу же я туда ехать, чтобы справлять подобное празднество с людьми, которых я из глубины души (как музыкант) презираю. Высказать ли мне напрямик моё сердечное мнение? Разве эти веймарцы не лезут всюду, где можно покичиться товариществом с Робертом? Знать бы мне только, как высказаться коротко и ясно, но при этом тонко. И вообще, полагаете ли Вы, что мне место на подобном празднестве? Чувство говорит мне, что я как женщина туда вовсе не подхожу, даже если бы и не было там веймарцев. Не самоистязание ли это? Могу ли я быть при этом равнодушной? Но выставлять моё чувство напоказ при таком случае — ни за что на свете! Стало быть, в любом случае это ложное положение. Высказать ли мне теперь то или другое открыто? Прошу, посоветуйте мне! —

А как обстоит с известным заявлением? нельзя ли и мне его подписать? Пусть я и не творящая, зато воссоздающая. Тогда и обо мне люди знали бы и не спрашивали бы вечно.

Пришлите мне письмо обратно, поскорее, и Ваше мнение. Не сердитесь, дорогой друг, но дело всё же слишком важное, чтобы я хотела решить его совсем без дружеского совета.

Я остаюсь здесь ещё 8—10 дней — тогда, надеюсь, увижу Вас.

С сердечнейшим приветом Ваша верная Кл. Ш.

Кларе Шуман

[Ганновер, конец апреля 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман.

Простите, что не написал сразу; впрочем, поскольку задуманное празднество цвиккауского господина (или господина Цвиккауэра) должно состояться лишь в июле, то в конце концов оно и не к спеху. Я, разумеется, вполне Вашего мнения: не принимать участия. К причинам относится, в частности, и присутствие «веймарских корифеев». Не упомяни они последних с самого начала и приди они лишь, как остальная публика, — с почтением, с участием или из любопытства, — Вы не могли бы из присутствия этих господ извлекать повод к отказу; но коль скоро устроители официально, прямо при просьбе об участии сообщают Вам, что листианцы будут представлены, коль скоро далее один из главарей этих людей сидит в комитете, — то принять значило бы дать подтверждение мнению невежд и лишённых суждения, будто Шуман сделал общее дело с новейшими успехами на пути к не-музыке. При недобросовестности и навязчивости многих принадлежащих к Веймару особ это не преминули бы самым деятельным образом использовать. Но и помимо того я нахожу, что господа из комитета не особенно-то усердствуют: мемориальная доска на доме да обеденная доска в трактире — была бы то хоть бюст или исполнение «Фауста»! А так Вы должны ещё доставить и единственное значительное художественное к тому. Так мы, слава Богу, нередко чествуем Шумана в наших четырёх стенах и не нуждаемся в том, чтобы предпринимать путешествие. Будь мотивом сердечное тепло, а не «суетная гордость», господа должны были бы совсем скромно и смиренно принести ту малость, что они в силах сделать, поставить мемориальную доску и созвать вместе тех близких друзей, что состоят с Вами в истинно сердечной связи, — это могло бы быть душевно возвышающим. Впрочем, «гордость» без тщеславия за «знаменитое дитя города» я нашёл бы вполне в порядке вещей, только нужно бы как следует собраться и произвести нечто, что свидетельствовало бы о возвышенном сознании.

Вы, верно, уже ответили господину в Цв. — но если бы Вы всё же дожидались моего мнения (честь, которой я едва ли заслуживаю), то я сказал бы так: сколь ни дружелюбно и уместно намерение господ выказать своё участие, Вы с благодарностью отклоняете участие в предложенном празднестве, ибо Вам невозможно выступать содействующей перед публикой по поводу, который столь сильно потрясает Ваши чувства. Но и в художественном отношении совместное выступление и чествование с «корифеями веймарской школы», об участии которых Вам официально сообщили, слишком противоречило бы духу Шумана, который своё отвращение и неодобрение именно этой школы высказывал слишком часто и настойчиво, чтобы у Вас могло быть на сей счёт хоть какое-то сомнение. — О протесте я больше ничего не узнал — Франц отказался из сентиментальных соображений к Листу, другие оговариваются, словом, поскольку о достойном, серьёзном выступлении en masse и думать нечего, то каждый должен, работая сам по себе, стараться воздвигнуть произведениями более прочную, в сущности ещё более действенную плотину. — Что Вы не едете в Лондон, мне ради Вас приятно; покой пойдёт Вам на пользу, и я смею так надеяться видеть Вас почаще. Король ждёт Вас, как он мне недавно сказал, с большим музыкальным нетерпением. Для репетиции с оркестром май в любом случае благоприятнее…

С сердечной преданностью Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Берлин, 3 мая 1860. Дорогой друг,

Сердечнейшее спасибо за Ваше милое, дающее совет письмо. Я и в самом деле повременила с ответом, дожидаясь Вашего, и это было очень хорошо, ибо так красиво я бы и вовсе не сумела написать, как Вы мне сказали, — так в точности по моему разумению, коротко и сильно, и при том тонко. Завтра ответ сразу же отправится. Ещё раз спасибо.

Но теперь я должна рассказать Вам о себе: представьте, я была как раз у Иоганнеса, когда пришёл Ваш прекрасный моцартовский подарок. Иоганнес так настойчиво просил меня присутствовать на его последнем женском собрании, что я не устояла. Я пробыла там до вторника, но в воскресенье снова еду до музыкального праздника в Дюссельдорфе в Гамбург — он так настойчиво этого желал, да и мне ведь это радость! Но теперь я хотела сделать Вам прекрасное предложение! Приезжайте (не написав об этом Иоганнесу, дня он и от меня не знает) в воскресенье вечером, переночуйте одну ночь в гостинице «Петербург» (я, видите ли, там сняла комнату), а в понедельник утром, 7-го, давайте вместе принесём ему наш поздравительный привет ко дню рождения. Это было бы чудесно — хотите? В среду у него его собрание, а в четверг (если Вы вообще захотите вернуться в Ганновер) мы вместе поедем туда, если Вы и впрямь сможете в один из этих дней устроить репетицию, ибо ради короля я не приезжаю, это лишь между прочим. Может быть, тогда Иоганнес поедет с нами, а если нет, то удовольствуйтесь мною одною, — радости Вы доставите мне за десятерых и более!

Если же Вам всё-таки не захочется ехать в Гамбург, то я в любой из дней после среды готова приехать к Вам, так что репетиция могла бы быть в пятницу, или в субботу, или в воскресенье. В понедельник снова собрание, на нём я обещала всегда присутствовать. Прошу, напишите мне сразу; тогда я получу Ваш ответ ещё в субботу, всего лишь немного, да или нет (или, вернее, только да), и день, когда мне быть в Ганновере.

Поезд сейчас отходит, потому в большой спешке лишь ещё сердечнейший привет. Прошу, приезжайте, если только это хоть как-то возможно. В гостинице «Петербург» (Юнгфернштиг) Вы меня и найдёте. Верная Ваша Кл. Ш.

Ей же

[Ганновер, 5 мая 1860 г.] Дорогая госпожа Шуман.

Я хотел при дворе, поскольку мне нужно ещё испросить разрешение на поездку в Лейпциг и Дюссельдорф, ничего не говорить о Гамбурге, а так вот ускользнуть. И вот — прилагаемая помеха нашему празднику трилистника! Я думал, что совершенно уверен, ведь король вчера ничего не сказал. Впрочем, вы и без меня в Гамбурге будете рады, как ни жаль мне всегда не быть с вами. Сердечнейший привет Иоганнесу, которому я завтра напишу, если не приеду.

Итак, лейпцигский сплетничий листок уже залаял, точь-в-точь как делают торговки рыбой или уличные зеваки; ещё прежде, чем мы опубликовали! Пусть это намекнёт нам на те общие места, фальшивые голосоведения и противоречия, что должны последовать за этой увертюрой.

Never mind!

Ваш Й. Й.

От Клары Шуман

Гамбург, 8 мая 1860.

Дорогой Иоахим,

Вот уж было разочарование: после Ваших строк в Берлин эта депеша, которую я, в радостной надежде, что она известит меня о часе Вашего приезда, вскрыла, — а затем Ваши строки, отнявшие у меня всякую надежду, да ещё и горькая пилюля «впрочем, вы и в Гамбурге будете рады без меня» вдобавок! ах, как нехорошо!

Скажите мне только, я этого не понимаю, зачем Вам теперь отпуск, ведь он у Вас и так есть? Разве Вы хотите из Дюссельдорфа снова вернуться? Неужели я всё лето нигде не смогу побыть с Вами? Иоганнес мне говорил, что Вы наверняка тоже приедете сюда в это время! Много чего хотела бы я ещё спросить, но я ведь, верно, скоро Вас увижу?

Мой сюрприз Иоганнесу вполне удался, он и не подозревал, что я приеду раньше, чем с послеполуденным поездом 7-го. Он, к великому моему удивлению, переложил для меня свою 2-ю серенаду в четыре руки, и совсем прелестно. Что за великолепное, свежее произведение, как всё в нём пленяет! и какое при этом мастерство в форме и характеристике. Ну, Вы это знаете лучше меня! ах, как охотно я услышала бы её вскоре в её первоначальном облике, и Ваш Концерт, о котором Иоганнес всегда говорит с восхищением. Сыграете ли Вы его на музыкальном празднике?..

Сердечнейше Ваша Кл. Ш.

Герману Гримму

[Ганновер, 9 мая 1860 г.]

Дорогой Герман.

У меня к тебе просьба — будь дружелюбен с Каульбахом, который сейчас снова в Берлине, если только его особа не отталкивает тебя с самого начала, чего я не могу себе представить, пусть тебе и не по душе его работы. Обосновать мою просьбу мне сейчас недостаёт времени, скажу лишь в общих чертах, что я желаю и хочу ему под гнётом мрачных переживаний благотворного влияния человека, в котором чувствуешь, что духовное содержание определяет его путь. Я вовсе не хочу тем самым выписать вексель на твоё время, который ты из дружеской бережности должен будешь принять, — этого делать нельзя; но мне лишь хотелось бы, чтобы ты не был отстраняюще-холоден с самого начала, ибо у несколько чувствительной натуры, какова К., вместо радости могла бы пробудиться боль, доставить которую ему, быть может, в силах твоё и твоих близких благородное бытие…

Й. Й.

Отто Гольдшмидту

[нотный пример]

[Ганновер], 9 мая [1860]. Мой дорогой Гольдшмидт,

этим весёлым напевом, который я и поныне часто невольно слышу со времён нашего путешествия, я снова приветствую и тебя после столь долгого перерыва. Меня очень обрадовал твой привет через моего брата; в особенности мне было приятно, что ты и твоя милая жена при случае поездки в Швецию думаете о встрече со мною. Первым моим чувством было — безоговорочно ехать вместе и разыскать с вами старого Линдблада, — но теперь, когда я подробно думаю об осуществлении, о моём незнании языка, о том бремени, какое я тем причинил бы друзьям, которые тем самым были бы по своей доброте вдвойне привязаны ко мне, и т. д., и т. д., тут-то и приходит размышление и хочет всё-таки слегка подрезать крылья моему воодушевлению. Лучше всего, пожалуй, будет, если я сперва поговорю с тобою самим об этом деле, ибо к тому представилась бы прекраснейшая возможность, если ты, как рассказала мне твоя матушка, в июне и впрямь захочешь приехать в Гамбург. Тогда тебе ведь надо ехать через Ганновер; или, того лучше, мы встретились бы в Дюссельдорфе на музыкальном празднике и послушали бы вместе, как в Лидсе! Что ты на это скажешь? Слишком уж охотно сыграл бы я при этом случае тебе и твоей Йенни мой Концерт, который я этой зимой целиком переписал и который теперь, как я полагаю, больше отвечает моей любви к духу венгерской музыки, чем тогда в Филармонии. То, что ты ещё думаешь об издании нашего Ирландского дуэта, — во всяком случае добрый для него знак. Должен признаться, что собственного суждения о нём у меня, в сущности, нет; тогда мне доставляла удовольствие сама затея — поднести публике этакое свежеиспечённое, и всё, что с этим было сопряжено из радостей и тягот! Теперь мне нужно бы сперва ещё раз его услышать, чтобы знать, было ли это нечто большее, чем пьеса на случай; впрочем, с этим и не к спеху, ибо для издателя в любом случае выгоднее, если мы незадолго до публикации сыграем его вместе в Лондоне. Прошу, не забудь положить его в чемодан, когда поедешь оттуда, чтобы мы могли его проверить. — Я как раз собираюсь на несколько дней (быть может, на 6—8) съездить в Лейпциг. Трещина, обнаружившаяся ещё в Ирландии, потребовала, чтобы мою скрипку обработал Бауш в Лейпциге. Операция, к счастью, неопасна. Мне приятно при этом случае снова повидать Кленгеля. Другое связанное с Дрезденом художественное явление, верно, уже разыскало тебя: образованный там в фортепианной игре американский мальчик, рекомендованный тебе от Каскеля, как сообщил мне его отец. Тринадцатилетнего мальчика зовут Денк, и так как он одарён, (в особенности технически) был прилежен и напоминает мне меня самого, бедного, когда я в том же возрасте перебрался в огромный Лондон и так нуждался в доброй помощи, то мне не хотелось бы упустить рекомендательного слова. Будь так добр, дай ему что-нибудь сыграть; мальчик понравится тебе с самого начала своим скромным, милым, детским нравом…

Кларе Шуман

[Ганновер, 18 мая 1860 г.] Глубокоуважаемая приятельница.

Прошу, напишите же мне хоть словечко, есть ли надежда, что Вы ещё до Дюссельдорфа сюда приедете. Король всякий раз спрашивает, не забыли ли Вы своё обещание приехать весною, где Вы и когда мы снова будем у него играть! Ещё и вчера. В воскресенье мне снова надо туда, в Херренхаузен. Моя скрипка после починки, как это обыкновенно бывает после таковой, потяжелела в отклике, и я должен помногу часов в день на ней работать, чтобы привести её к празднику в порядок. Так что в Гамбург я приехать не могу, ибо там мне никак невозможно было бы упражняться по нескольку часов в день. Охотно хотел бы я на сей раз Вашего совета насчёт Цвиккау. Отвечать ли мне на печатный циркуляр, раз я знаю, что Вы не поедете, да и мне кажется, будто Вы всего этого не одобряете? Это ведь, пожалуй, не годилось бы. В циркуляре, собственно, нет ничего бестактного; иначе обстояло с письмом к Вам. Что станет делать Иоганнес? Мы во всяком случае должны либо оба ехать, либо оба написать, отчего мы не приедем…

Герману Гримму

Ганновер, воскресенье [20 мая 1860]. Дорогой Герман.

Охотнее всего я отправился бы вместе через столько незнакомых городов и желаю тебе теперь, прикованный, по крайней мере наилучшего расположения духа и крепких телесных сил. Я в эти дни вряд ли всё равно приехал бы, но очень надеюсь на время после музыкального праздника, чтобы снова вас увидеть. Будут ли тогда ещё видны картоны? О письме достопочтенного мужа я узнал из твоего печатного объявления о его сокровищах; я радуюсь, что ты дашь мне его прочесть. В Берлине. Признание и понимание твоих устремлений неожиданно доставило мне в Лейпциге большую радость — со стороны одного старого моего учителя; не Кленгеля, о котором я тебе порой говорил, а гораздо более старого человека, который вот уже двадцать лет живёт почти отшельником на обсерватории, целыми днями правит книги, чтобы жить независимо, и потому самое большее раз в сумерки спускается к людям, потому что работать тогда всё равно не может, — чтобы выйти прогуляться. Прежде он был богословом, но, так как взгляды его не вполне согласуются с теми, что требуются с кафедры, предпочёл независимость должности, хотя имеет не только склонность к обществу, но и как тенор с прекрасным голосом и образованный музыкант был со всех сторон обласкан. По рекомендации Мендельсона он принял меня в ученики по латыни и библейской истории, и я по нескольку раз в неделю карабкался к нему наверх — и в прямом, и в переносном смысле. И вот этот человек, когда случайно было упомянуто твоё имя, и не зная, как близки мы друг другу, разразился самой горячей похвалой тебе, чья благородная, тонкая, мужественная речь (я лишь привожу его слова) и глубокое нравственное воззрение, которые он знает лишь по статьям в «Утреннем листке», заставили его заключить о насквозь значительной личности. Не прекрасно ли было, когда я смог сообщить ему твою статью о Корнелиусе, которую ты мне как раз прислал, и сказать ему, отчего я вполне понимаю его теплоту? Сознайся, бывает же ещё иной раз нечто поистине достойное переживания. — Что вы прочли хорошее о моём Концерте, мне очень приятно; сам я ни строчки о нём не видел. Но, правда, наслышался много дружелюбного; всего прекраснее — от здешнего оркестра, который вопреки своему обыкновению ускользать в разноголосицу мнений после репетиции встретил меня светлым, радостным тушем. Мне сейчас же надо в Херренхаузен, к бедному, слепому королю. Захочешь ли ты по пути дать мне знать, как тебе живётся, и тем уделить мне немного сорадости твоему и твоего дедушки путешествию, так сделай это до востребования в Дюссельдорф. Я еду туда в четверг. Хочу написать Гизеле, которую сердечно приветствую, как мне там ведётся.

Живи так благополучно, как я того желаю.

Твой Й. Й.

Каульбах, стало быть, и впрямь у тебя не был! Что ж, я-то желал ему добра.

От Йенни Линд-Гольдшмидт

Аргайл-Лодж, 24 мая 1860. Дорогой господин Иоахим (без титулов),

Нас очень обрадовало, что мы снова прямо от Вас услышали весть, ибо иначе мы подумали бы, что совсем у Вас забыты вместе с нашим последним путешествием — а ведь Вы тогда отдали себя под мою материнскую защиту!! Впрочем — я верю в такую натуру, как Ваша, — я знаю, какова она, — и потому можете Вы молчать или говорить, мы будем всё так же любить Вас. Теперь я должна поведать Вам моё несчастье — 2 раза была я этой зимою в Лондоне, чтобы послушать музыку, и какова была моя жестокая судьба? Услышать сонату Тартини (то бишь Вашу сонату) и Концерт Мендельсона (тоже Ваш Концерт, господин музик-, концерт- и почётный директор!) от господина Икс! фи! фи! как мне было горько — и сегодня я тоже не хочу ничего больше сказать — кроме того, что каждая Ваша нота звучит у меня в сердце — и Вы не делаете ни паузы — ни чего бы то ни было ещё, чего я не чувствовала бы и не знала, что: только так оно и было задумано! да! да! Вы одарены некою музыкальной благородностью, Вы скверный скрипач. — ну — добро пожаловать в Швецию, ежели Вы решитесь туда поехать… Бог да пребудет с Вами.

Преданная Вам Йенни Гольдшмидт.

От Элизабет Ней

Берлин, 4/6 1860.

Мой дорогой, глубокоуважаемый друг! Лишь нечто совершенно необычайное могло побудить меня сделать больше того, что я Вам обещала: написать, когда буду покидать какое-нибудь место. Известие, которого я искала все эти дни, настигло меня сегодня: блистательно Ваше произведение разом вырвано из забвения, ликуя приняла его публика, ради которой Вы трудились! — Как благодарна я всем тем людям, что высказались словно из моей души, и как завидую им — лишь ради того счастья, что выпало им. Для меня это было тогда словно переживание, великое, могучее, когда я услышала его впервые. Ныне ведь наполняет меня уверенность, что Вы, несомые душами этих людей, всё дальше и дальше низводите к нам дух вечности. —

Довольно. Вам не нужно мне отвечать, не нужно благодарить меня за моё участие. Что оно Вам дорого, Вы мне сказали, а это ведь самое малое, что мы можем Вам подарить взамен.

Элизабет Ней

Лето я остаюсь здесь. Напишите, куда Вы уехали.

Герману Гримму

[Ганновер], 10 [июня 1860]. Дорогой Герман.

Прилагаемые фотографии должны были быть готовы ещё до моей дюссельдорфской поездки, но теперь, надеюсь, тоже придутся не некстати. Фотография Мадонны — с рисунка, который Преллер сделал с микеланджеловского творения в Брюгге. Я вернулся лишь прошлой ночью в 12 часов и обрадовался вашему приёму с «Констанцией». Как ни был я устал, я сперва хотел было сразу хорошенько отхлебнуть для подкрепления из бутылки, но укрепился лучше решением взять её с собою в Берлин и распить вместе с вами сообща. Долго ли ещё можно будет видеть картины Корнелиуса, и когда мне приехать всего удобнее? Я могу теперь в любое время на пару дней. Если не ошибаюсь, мастер ныне и сам в Берлине.

Я был с госпожой Шуман и дочкой, Баргилем, Брамсом и Штокхаузеном в долине Аара, в Эйфеле и у Лаахского озера, а в день пятидесятилетия рождения Шумана, 8 июня, — в Бонне. Скверная дождливая погода нас часто изрядно донимала; но горный воздух всё же пошёл на пользу. Ганновер становится мне всё неприятнее; сколь мало ни касаются и ни задевают меня политические непристойности, мне всё же бывает так, будто я играю на скрипке нечистыми пальцами, когда меня требуют ко двору. Фи. Stinnereb'!

Приветствуй от меня Рудольфа и, прошу, не забудь сказать ему, что я в Дюссельдорфе ещё заходил к нему на квартиру, но, к сожалению, его уже не застал. В надежде услышать о тебе

твой верный Й. Й.

Юлиусу О. Гримму

[Ганновер, 13 июня 1860 г.]

Любезнейший Изе,

До сих пор я и впрямь никак не мог приехать! В субботу и понедельник был оркестровый концерт в Херренхаузенской оранжерее, то есть король велел сыграть себе (в окружении лишь самой ближайшей свиты и какого-нибудь полудюжины гостей) в 1-й раз симфонию с заключительной фугой Моцарта и до-минорную Бетховена, а во 2-й раз — ля-мажорную симфонию того же и ля-минорную Мендельсона. Что я, будь я Rex, тоже велел бы делать почаще, ибо шло всё преотменно, и жаль только, что милые гёттингенцы, то бишь ты, Пине, Гате и Пемма, тоже не послушали. Мой старший венский брат был совершенно в восторге, хоть и часто слыхал венскую придворную капеллу. Он вчера вечером снова уехал, пробыв здесь 2 дня. Ты видишь, стало быть, что по нескольким причинам я был здесь прикован. Но теперь я и не могу ещё ехать в Гёттинген, ибо вот уже четверть года всё откладываю визит в Берлин и наконец хочу туда. Я не видел тамошних друзей больше года и окончательно объявился у них на эту неделю…

Твой Й. Й.

Кларе Шуман

[Ганновер], 11 [июня 1860].

Дорогая госпожа Шуман.

С исполнением нашего желания ещё раз вместе помузицировать в Херренхаузене, к сожалению, ничего не вышло. Я на 2-й день объявился в Херренх., но господ не видел; теперь же вот слышу, что король вчера уехал в Берлин. Он в день своего рождения вспомнил обо мне самым либеральным образом. Дать прибавку к жалованью в 1000 талеров без просьбы — это и впрямь надо назвать поистине по-королевски! Рескрипт от министерства финансов уведомил меня позавчера, что жалованье моё удвоено, причём без всяких новых обязательств. Я тогда вчера отослал благодарственное письмо и пока — не подал в отставку. Сколько я ещё здесь пробуду, не знаю, во всяком случае не более 14 дней. В Берлин я хочу ещё прежде того на 2 дня; в Гамбург я оттого не поехал, что после столь милостивого знака должен был объявиться, а теперь уже поздно, ибо Гольдшмидты 15-го отплывают в Стокгольм. — Завтра я с Линднером разбираю сонаты Баха. Куда же мне затем послать рукопись? Жду Ваших на сей счёт распоряжений и вообще надеюсь услышать хоть пару строк перед Вашим отъездом…

От неё же

Дюссельдорф, 14 июня 1860.

Счастье, что Вы, дорогой друг, не сообщили мне о Вашей прибавке к жалованью лично, я думаю, я схватила бы Вас от чистого ликования за голову. Ах, как это чудесно! если бы я только могла сказать, как меня это радует! но теперь Вы и не вправе подавать в отставку — такое место, 2000 талеров за 6—7 месяцев, такой оркестр, этого Вам ведь больше не найти во всей Германии, а останетесь там — так подтянутся и другие. Сделайте, чтобы и меня там определили на 2000 талеров, тогда я приеду, и у Вас по крайней мере всегда будет сносный аккомпанемент. От всех, кто меня окружает, я тоже должна высказать Вам радость…

Сонаты Баха будьте так любезны от моего имени (и с моей благодарностью наперёд) послать прямо Ш. в Лейпциг — это будет всего короче.

Пишу я так каракулями, но я так взволнована, что иначе не могу. Едва ли есть большее чувство блаженства, чем когда милому другу выпадает радостное — сперва признан дивный Концерт, затем 1000 талеров! правда, проза по пятам за поэзией, ну, такая уж перемена — вся жизнь художника…

Герману Гримму

Ганновер, 28 июня. [1860.]

Дорогой Герман,

Лишь завтра я отправляюсь отсюда в Бонн. В моё летнее пребывание я беру с собою память о вашей сердечности из весны, и под этим милым покровом мне, верно, будет хорошо. По твоему желанию я сличил 2 письма Гёте с напечатанной перепиской. Одно, совсем коротенькое, от 12 ноября 1810, верно слово в слово; к другому же, от 18 сентября 1809, к сожалению, многое прибавлено нового, да и имевшееся изменено; оно такого свойства, что я доверенное мне памятное хочу вдвойне добросовестно беречь от любопытных. Лишь тебе, если ты позднее того пожелаешь, я дам копию. Герцог, например, в писаном письме не встречается. — Память о дивных свойствах Беттины во мне столь глубока, привязанность моя столь искренна, что я спасаю моё благоговение из того болезненного впечатления, которое, не отрицаю, вызвало сравнение. У существ, которых мы по-настоящему любим, открытие недостатков наполняет нас особого рода состраданием, родственным, быть может, той удвоенной силе склонности матерей к их беспомощным, более слабым детям, словно усилие ценить требует любви.

И статью Тайера я перечёл; чтобы быть добросовестным, я должен снять с него моё обвинение, будто он допустил погрешности in matter of fact. Беглое чтение при некоторой неясности стиля дало к тому повод. Озадачило меня и то, что мою любимую увертюру к «Кориолану» он называет вместе с менее значительными, так называемыми работами на случай. Может быть, это и впрямь «work to order». Но Biography of Ludwig v. Beeth., вопреки моему признанию, и после доблестного усилия нашего достойного американца всё же still remain to be written! Лишь самобытно творческая сила может иметь представление о таинственном созидании гения, а обыкновенным биографам и вовсе не следовало бы пытаться комментариями снимать покров с возникновения произведения искусства. То, что ты говоришь в самом начале твоего эссе о Фридрихе Великом, подходит к этому совершенно единственным образом. По случаю эссе посылаю письмецо покойной фрейлины Бернсторф, которое порадует Гизелу. Я давно его разыскал; ведь она так охотно слышит похвалу своим собратьям по искусству! В прилагаемом свитке — ныне редкий портрет Генделя, два экземпляра которого в прошлом году попали мне в руки на аукционе в Лондоне. Он понравится тебе больше, чем бюст, пусть он и немного манерен…

Много прекрасного и доброго твоей Гизеле от твоего верного Йозефа Иоахима.

Кларе Шуман

[Бонн, июль 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я только что был у доктора Бройзинга; дети ушли из дому, но от него я узнал, что каникулы начинаются лишь одиннадцатого числа сего месяца. Стало быть, Ваше предположение основывалось на недоразумении. Но ведь для Вашей цели как раз лучше всего и подходит упомянутая пора отдыха, и потому, когда дети навестят меня на этих днях, как обещал доктор Б., я пока расскажу им, как прекрасно у Вас. Да, поистине очарователен был наш приют — от каморки в долине с баховскими сюитами до самой вершины красных скал, и я ещё часто буду вспоминать о нём в жизни. Мы никак не могли решиться махнуть прямиком по железной дороге, единым духом, в одиночество учебных комнат; сперва мы доехали только до Бингена, а оттуда, с котомками за плечами, пошли пешком в Бахарах. По дороге мы заглянули в Зоннек и облазили его весь, по лестницам и лесам, до самой верхушки башни! Замок отстраивают целиком для королевской семьи. Хотя странствовали мы в полуденный час, от зноя нам страдать не пришлось: небо мягко затянуло облаками, а вдоль Рейна веял прелестный свежий ветерок. Нет всё же ничего прекраснее, как брести меж лесом и виноградниками, попеременно, с верным, добрым товарищем. Надеюсь от души насладиться этим летним пребыванием. Нынче поутру мы уже музицировали, по внешнему поводу: уезжал доктор Беккер, а так как он был нам по душе, нам захотелось напоследок сделать ему что-нибудь приятное. Я играл фантазию Шумана, а Иоганнес — много фуг из «Хорошо темперированного клавира», и я тоже сыграл несколько баховских вещей. Потом мы вместе прошли сопровождение к виолончельным сонатам — разумеется, без слушателей. И так как я поставил себе долгом совестливую искренность перед Вами, я не могу поступить иначе, как, ещё раз проиграв работу, высказать Вам надежду, что Вы, быть может, не дали Шуберту твёрдого обещания о публикации. При просмотре в Ганновере я многое отметил, что желал бы изменить, в иных же местах надеялся, что Иоганнес найдёт мои сомнения чересчур щепетильными, — но этот наш друг во всём, что я высказал из сомнений, вполне со мною согласен, более того, своим острым пониманием и своим глубоким баховским чутьём он и меня убедил во многом небаховском, чего я теперь уже не хотел бы оставлять! Словом, я должен теперь и вправду совершенно серьёзно отговаривать от публикации, как ни горестно мне исполнять этот долг по отношению к любимому, дорогому мастеру, на творения которого я ведь и доныне ежедневно взираю с новым благоговением и благодарностью за столь многое великолепное. Но именно потому, что лавровые листья в венце бессмертия, который сплело ему потомство, так густы и свежи, нам нельзя думать, будто из снисхождения следует прибавить к ним ещё и увядший лист, вместо того чтобы с бодрствующей любовью укрыть его от взоров музыкального мира. Шуберту ведь незачем говорить «отчего»; своим корыстным саморекламством он, право, не заслуживает того, чтобы мы выдавали ему наше сокровеннейшее мнение. Вы могли бы просто написать ему, что при сравнении с берлинской баховской рукописью обнаружилось слишком много расхождений и что при той тщательности критики, с какою ныне поступают при издании баховских произведений, только сам Шуман мог бы решить, что в сопровождении следует вследствие этого изменить, а что нет. От такого человека всегда легко отделаться!

Вы, верно, теперь понемногу выходите на концерты, и я желаю Вам хоть раз в жизни самой ненастной для этого погоды! Дайте знать, как всё прошло, ведь иного, к сожалению, нам об этом услышать неоткуда.

Сердечнейше приветствую Вас и милых детей, от Марии до Феликса, и остаюсь, досточтимая подруга,

преданный Вам

Й. И.

От Клары Шуман

Кройцнах, 8 июля 1860 г.

…Прежде всего благодарю Вас за то, что Вы ещё раз так совестливо прошли баховские сонаты и так искренне, и притом в такой деликатной форме, высказали мне своё мнение. Как же узнаю я в Вашей совестливости снова Вашу любовь и благоговение к Дорогому, как и вообще та манера, с какою Вы всегда поминаете Его, благотворно действует на меня в самой глубине души.

Я во всём согласна с Вами и напишу Шуберту так, как Вы мне посоветовали. Резкие споры, конечно, будут, ведь он уже объявил о публикации…

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер], 10 сентября [1860 г.]

Дорогой Аве,

моя поездка в Вену осуществится не раньше февраля, и потому я надеюсь, что наверняка найдётся день сыграть у вас моцартовскую кончертанте с Эйертом; ведь ты знаешь, как охотно я музицирую у вас! Труднее, однако, будет исполнить твоё любезное желание приехать ещё и в другой раз. Ты знаешь, что я уже несколько лет обещаю играть в обществе Оттена (членом которого я к тому же состою), но до сих пор так и не собрался. Стало быть, мне надо постараться сделать это нынешней зимой. Но более двух раз я не могу так уж навязываться вашей гамбургской публике! Предложение же сыграть один вечер с Эйертом моцартовскую кончертанте, а на другой день музицировать с госпожой Шуман в её вечере — мне по душе, если ты сможешь это так устроить. О днях наших ганноверских концертов ты узнаешь, как только они будут установлены: на это, однако, может уйти ещё несколько недель. Дней через восемь к вам заглянет Баргеер, о котором тебе, верно, уже не раз говорил Брамс; было бы славно, если бы вы дали этому даровитому молодому артисту, который чересчур скромен, чтобы больше говорить о себе, случай выступить разок этой зимой. Он вообще был бы хорошим приобретением для Гамбурга, и я думаю, что при некоторой готовности пойти навстречу вы легко склонили бы его поселиться там совсем. На этих днях я так часто находил в газетах интересные выдержки из путевой книги твоего брата, что теперь прочту всё целиком и заранее радуюсь чтению. Всеобщее признание и польза, которую эта книга, кажется, приносит нашим соотечественникам, должны ведь доставлять тебе радостное чувство как брату сочинителя!

Надеюсь вскоре снова услышать о тебе и, приветствуя всех твоих, а также великого Иоганнеса, остаюсь сердечно преданный

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Ганновер, 24 сентября 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

на этот раз я и впрямь несколько встревожился, ведь Ваша совестливая пунктуальность так избаловала меня до сих пор. Ну, слава Богу, всё в полном порядке! Радуюсь нашей музыке в Дрездене и со всем согласен, в особенности же с тремя различными ценами на места; ибо, хотя я и думаю, что в большом, богатом приезжими городе и при повышенной цене наши вечера собирали бы довольно публики, я всё же почитаю долгом открыть доступ к хорошей музыке и людям небогатым. Школьные учителя, мелкие чиновники — нередко самые задушевные слушатели!..

Пригласить Рица в трио — в этом много разумного. Однако решение об этом я должен предоставить Вам, ведь Вы, конечно, позднее меня музицировали с ним. В прежнее время я находил его звук несколько жёстким, а технику несколько скованной; но зато он был весьма надёжен, и известная музыкальная совестливость в ансамбле делала то, что я охотно играл с ним. — …

Моя первая оркестровая репетиция будет в следующую пятницу. Я хочу попробовать на ней увертюру, скерцо и финал и при этом буду думать о Вас. Может статься, я проведу и мою шубертовскую обработку под управлением Шольца, чтобы ещё раз убедиться в её действии в качестве слушателя. А Спина всё же странен: дней около девятнадцати назад я написал ему, и до сих пор сижу без вести. Должно быть, он теперь жалеет о том, в чём тогда не захотел Вам отказать. Вчера я проиграл квинтет Шуберта для двух скрипок, альта и двух виолончелей. Многое совершенно чудесно, полно бьющего через край чувства и так своеобразно по звучанию; и, увы, целое опять не производит удовлетворяющего впечатления! Безмерно и без чувства красоты в противоположениях. Какая жалость, что подобный гений не пробился к завершённости! И всё же бедного, доброго Шуберта так любишь! Как же радуюсь я новым вещам Иоганнеса. От души желаю Вам той прекрасной неожиданности, какою он порадовал Вас ко дню рождения. Мой друг далеко превосходит меня — как талантом, так и нежной внимательностью; но если Вы примете в соображение, что я ведь, в сущности, с девятого года всё время жил на чужбине, вдали от родительского дома, то в этом найдётся маленькое оправдание тому, что мне недостаёт — пусть не чутья к подобной нежности и не тёплой воли к моим друзьям — а упражнения в такой внимательности. Но я надеюсь ещё исправиться. Мои сердечнейшие пожелания ко дню рождения — с опозданием. Вы вовсе ничего не пишете о милых мальчиках. Как было с предложением госпожи Бендеман? Написать ли мне ещё Кленгелю?

Во всяком случае, надеюсь узнать Ваш адрес после пребывания в Мелеме. Приветствую Вас и фройляйн Марию многократно и остаюсь, как всегда,

искреннейше преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Ей же

[Ганновер, 9 октября 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я получил оба Ваши содержательные письма разом, так как с пятницы пополудни и до субботы был в Гёттингене. При чудной погоде мы совершили прелестную прогулку — через Мариаспринг, мимо Плессбурга слева, к Харденбергу и обратно: я, Ритмюллеры, Гриммы, Баргеер с невестой и Агата, которая очень красиво спела две бетховенские (мне неизвестные) песни, а также баховские и генделевские арии, и была весьма грациозна, но серьёзнее обыкновенного. Баргеер вернулся из Гамбурга и Лейпцига, полный добрых вестей. В обоих местах он получил приглашения выступить публично, а если прибавится ещё Берлин, то это, надеюсь, изрядно подвинет его вперёд на его поприще. Вы можете написать ему в Детмольд; он всё думает выбраться к Вашему сроку и, конечно, очень радуется Вашему приглашению. С Лаубом и мне трудно советовать. Я всегда почитал его лучшим скрипачом среди моих собратьев, но не слышал его теперь уже, пожалуй, лет пять. А за это время и к лучшему, и к худшему могло многое перемениться. Необходимости приглашать его нет, если только Вы не играли с ним публично уже прежде в Берлине. Но если Вы уже музицировали с ним, то было бы и впрямь умалением обойти его на Ваших вечерах. Предложить гонорар с такой деликатностью, чтобы он не задел, — Вашему такту это будет нетрудно. Будь это город поменьше, вроде Лейпцига, Ганновера и тому подобных, я бы не советовал; но в Лондоне, Вене или Берлине, где жизнь предъявляет столько притязаний к времени артистов, тактичный запрос задеть не может. Хельмесбергер, кажется, постоянно играет в концертах за гонорар. Я и Пиатти в Лондоне спрашивал об его условиях и не нашёл в том ничего предосудительного, хотя я с ним в большей дружбе, чем Вы с Лаубом. Впрочем, я всё же не могу судить о берлинских обстоятельствах достаточно точно, чтобы почитать моё мнение более весомым, чем Ваше. Лишь одно я почитаю важным: чтобы Вы не давали Баргееру играть после Лауба. Первому это могло бы повредить при популярности Лауба, а последнего задело бы в его тщеславии. От моего участия в берлинских вечерах я на сей раз — по доброй причине, хотя и с горестным сожалением перед Вами — отказался. Я не могу отделаться от чувства, что тамошние люди смотрят на меня с каким-то личным любопытством; и пусть Вам это покажется преувеличенным и несостоятельным, я всё же не могу отделаться от этого ощущения, а оно-то и мешало бы мне при выступлениях. С переменою дней в Дрездене я совершенно согласен. И насчёт Рица признаю Вашу полную правоту. Я написал ему, но ответа ещё нет. Спина тоже упорно безмолвствует. — Увертюра, скерцо и финал доставили нам недавно всем много радости. Развитие идёт так свежо вперёд, что отдельные сомнения не успевают и слова молвить. После неприветливой увертюры «Фауст» Вагнера и аббата Фоглера, поднявшего много шуму из ничего в увертюре «Самори», шумановская музыка была благодеянием Творца. Кроме того, я проиграл шпоровскую симфонию до минор, которой не слышал с детства. В меру наслаждаясь, музыка этого мастера всё же — ради тонкости и благозвучия, в ней царящих, — обладает большой прелестью. Если бы только настроение её не было таким однообразно-болезненным!

Но довольно на нынче! Скоро приду снова с продолжением ответа.

Ваш

Йозеф И.

От Клары Шуман

Годесберг, 11 октября 1860 г.

Дорогой Иоахим,

вот уже несколько дней я жду обещанных программ. Подумайте только, я вовсе не могу об этом думать, я делаюсь совсем нервна, и притом так, что не могу сыграть ни единой пьесы без запинки, едва вспомню о публике. Что только из этого выйдет! Прошу Вас, составьте программы, я не могу. …

Тысяча благодарностей за все Ваши советы, которым я охотно следую. Баргеер пусть играет во всех трёх вечерах. Ваше чувство касательно Берлина я вполне понимаю, хотя мужчине, пожалуй, и подобает побеждать в себе такие ощущения, какие прощаются более нежно устроенной, но и более ограниченной женщине. Мне же бесконечно отрадно, когда я нахожу в мужчине такую тонкость чувства! — Но неужели Вы вовсе не хотите больше играть в Берлине? Вы должны ещё и принять в расчёт, что, раз любопытство людей уже утолено свершившимся, интерес быстро спадает (я разумею любопытствующий интерес). Я, верно, в конце будущей недели поеду через Ганновер; нельзя ли мне будет услышать секстет Иоганнеса? он писал мне, что послал его Вам.

Играете ли Вы 19-го ноября в Лейпциге? Там будут давать и вторую серенаду Иоганнеса — туда я приеду из Берлина, но дирижировать ею должны Вы, он не хочет туда ехать. …

Сердечнейше, как всегда,

Ваша

Кл. Ш.

Кларе Шуман

[Ганновер, 12 октября 1860 г.]

Дорогая, досточтимая подруга,

что Вы вконец разучились играть на фортепиано — для меня вовсе не новость; уж слишком часто я слышал это от Вас, да и сам в Кройцнахе вдоволь в том убедился, когда Вы играли баховские сюиты и бетховенские сонаты! Вот что выходит, когда совершаешь прогулки на Эбербург и Рейнграфенштейн, вместо того чтобы славно поупражнять пальцы! А как-то ещё пойдёт наша совместная игра; уж наверное сплошь ошибки в такте! Впрочем, со мной так бывает каждое начало зимы; я тогда никак не возьму в толк, как же я только решусь стоять перед столькими людьми, не провалившись сквозь землю от стыда, — стоит лишь заранее о том подумать. Оттого и не надо об этом думать; а после всё же выходит, потому что за музыкой забываешь всю эту ерунду! Так и будем мы думать лишь о программах. Тут мне, однако, не совсем по душе, что мы прямо в начале берём три вокальные пьесы! Катеринка — премиленькое дитя, и пташка прехорошо распевала в клетке Вашего папеньки, когда я весной был в Дрездене, но — тёплое искусство, какое мы охотно представляем, это всё же не оно, и то же относится к Вашей уважаемой сестре, которую я в остальном весьма ценю. Нам, в сущности, следовало бы играть только три сонаты — Моцарта, Баха, Бетховена или Шумана. Чтобы составить программы с некоторой уверенностью, мне надо бы просмотреть наши прежние дрезденские. Вы, исправная (и из ряда вон выходящая) подруга, наверняка ещё храните их и, верно, пришлёте мне, и притом скоро, чтобы я тотчас взялся за дело. … Подробнее устно, ведь это великолепная надежда — поговорить с Вами здесь в конце будущей недели. Вы услышите секстет Иоганнеса во втором из наших здешних квартетных вечеров, в субботу в половине девятого. В воскресенье поутру я в первый раз пробую его. И последняя часть вышла прекрасной. При дворе я заблаговременно дам знать и не сомневаюсь, что нам придётся ехать в Херренхаузен, где недавно со старинной сердечностью вспоминали Вас и Ваших. Напишите скорее день Вашего приезда и пришлите программы.

Ваш

Йозеф Иоахим.

Гансу фон Бронзарту в Лейпциг

[Ганновер, 10 октября 1860 г.]

Дорогой господин фон Бронзарт,

сколь охотно ни ответил бы я обстоятельнее на Ваши сердечные, доверительные слова, я всё же должен ограничиться немногим, так как главное дело весьма спешно: сообщаю Вам предварительно, что вечера в Дрездене продлятся с 26 октября по 1 ноября. Стало быть, я никак не в состоянии исполнить Ваше лестное желание участвовать в открытии концертов «Эвтерпы»! Во всяком случае, я надеюсь повидать Вас проездом через Лейпциг по дороге в Дрезден, и тогда мы вернёмся к содержанию Вашего письма; добавлю лишь, что искреннейше радуюсь Вашему неизменному расположению и что Вы, конечно, не ошибётесь, если и за мною признаёте сердечное участие к Вашему чистому, тёплому рвению в искусстве, как бы ни был наш музыкальный вкус, увы, во многом различен.

Итак, в надежде на скорое свидание,

искренне преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Юлиусу Отто Гримму

[Ганновер], в понедельник пополудни [22 октября 1860 г.]

Любезнейший Изе,

несколько часов назад я получил прилагаемое письмо г-на фон Дальвигка, содержание которого не вправе от тебя утаить, хотя мне и предписана строжайшая сдержанность по всем сторонам. При моём к тебе доверии уместнее сказать тебе «потому что» она предписана. Итак, я лишь обращаю твоё внимание на отчёркнутое красным место и прошу тебя тотчас переслать мне письмо с несколькими строчками вслед в отель «Де Бавьер» в Лейпциг, куда я завтра еду и где останусь до четвергового концерта (музыка к «Манфреду»). Я думаю, содержание это существенно повлияет на твоё решение касательно Мюнстера. Капелла в Ольденбурге, во всяком случае, одна из лучших среди меньших в Германии; детмольдской, например, которую ты знаешь, её следует предпочесть. Об интенданте я могу, что до характера, что до образованности, сказать только самое лучшее: я желал бы себе подобного, который с решительной образованностью следует новому в искусстве, без иллюзий. И к литературе, и к живописи у него открытое чутьё, и так же в его образованном кругу — у Больё, Веддеркоппа, Штракерьяна — есть интерес к искусству, а в обращении — приятнейшее отсутствие всякой дворянской ограниченности. Если моё мнение о твоей «возможной пригодности» и впрямь способно оказать некоторое влияние, то ты ведь знаешь, как я о том думаю, а стало быть, и писать должен. И теперь, в большой спешке, — в добрый час! Иоганнес час назад уехал, в сторону Гамбурга. Госпожа Шуман — пополудни, около половины третьего. …

От К. А. Спины

Вена, 7 ноября 1860 г.

…Что же до содержания этого письма, позволю себе повторить его, причём прежде всего должен заметить, что я лишь с величайшею радостью принимаю прекрасное творение Шуберта в Вашей обработке и почитаю столь же отличием, как и честью для моего издательства возможность представить публике это произведение, украшенное столь прославленным именем, как Ваше. Меня это радует тем более, что я — как собственник оригинала — не мог бы дозволить появление этого произведения в другом издательстве. — Если же я вынужден позволить себе прибавить несколько замечаний касательно сообщённых условий, кои поручаю Вашему благосклонному вниманию, то надеюсь, что Вы примете их не в обиду, поскольку они затрагивают лишь материальную сторону. — Издание столь большого произведения сопряжено со значительными издержками, а участие, к сожалению, не соответствует ценности труда и творения, — ибо именно для больших оркестровых сочинений сбыт лишь весьма невелик, что находит объяснение в больших трудностях исполнения. — Посему я позволил бы себе лишь просить Вас отменить вторую часть сообщённых условий, причём с великим удовольствием предоставляю в Ваше распоряжение полный экземпляр всех вышедших у меня произведений Франца Шуберта (включая вокальные), который представляет собою сумму около 190 талеров и составляет далеко не самую малую часть всех сочинений Шуберта.

Хотя мне и невозможно было бы тотчас приступить к изданию этого произведения, которое выйдет, без сомнения, довольно объёмистым, ибо в работе у меня сейчас несколько весьма спешных и больших сочинений, среди коих опера Рубинштейна, я всё же прошу быть уверенным, что я непременно постараюсь по возможности ускорить выход столь прекрасного творения, которое почитаю звездою моего издательства и особым делом его чести…

Кларе Шуман

[Ганновер, 16 ноября 1860 г.]

…Я изрядно поглощён нашим первым концертом, что завтра. Дирижировать и играть разом всегда несколько меня изнуряет. Мы даём ре-мажорную симфонию Бетховена, увертюру «Абенсераги» Керубини, к тому же я играю концерт Мендельсона, а госпожа Кастеллан (прима-донна посредственной оперной труппы, что гастролирует здесь нынче перед пустыми залами, ибо ведь это так благородно — интересоваться итальянским пением) поёт каватину из «Телля» и вариации Роде — самоновейшее, что нам удалось раздобыть! Добрая дама со своими трелями едва ли снискала бы милость у чайного общества на Рампенской улице, — однако поёт она не без вкуса и десять лет назад, когда я знавал её в Лондоне, была не без грации. —

Ваш

Й. И.

Теодору Аве-Лаллеману

[Ганновер, 18 ноября 1860 г.]

Любезнейший Аве,

я с добрым умыслом помедлил вчера телеграфировать. В расчёте поговорить с Его Величеством королём в самом концерте я надеялся в угоду тебе всё же сделать возможной поездку в Гамбург к четвёртому. Но так как король сказал мне, что прибудет первого из Херренхаузена в город и надеется как следует наверстать всё, что упустил из музыки за время траура и отсутствия, и так как я, далее, от графа Платена, едва я вступил в королевскую ложу, получил шёпотом совет самому обратиться к королю за отпуском до 26-го в Лейпциг, поскольку он этого ещё не сделал, — мне не оставалось ничего иного, как, сердечно сожалея, на сей раз отказаться от моих гамбургских друзей. У графа Пл. есть та любезная особенность, что он никогда не любит говорить мне «нет», а к тому же он (по придворному обычаю) не решается требовать у короля того, что, быть может, на мгновение прервало бы начатую улыбку! Это совсем entre nous! Вам, республиканцам, это, верно, представляется холопским отродьем? —

Вчерашний концерт, слава Богу, прошёл так, что я надеюсь действовать с уверенностью до конца сезона. В следующем концерте мы хотим представить Клаус, и я думаю, что, если вы дадите ваш концерт четвёртого, она в конце концов очень охотно отправится к вам. Играет она и вправду весьма прекрасно, и ты, старый фортепианный папенька, и Иоганнес порадуетесь, услышав её. Она подвинулась вперёд. А для замены жадной до новинок публике будет тогда обильно припасено, хотя я и знаю, что несколько славных малых будут с неохотою без меня. Ну, позднее наверное. С усталой от дирижирования и игры рукою, дорогой Аве,

твой Йозеф И.

Родителям

[Ганновер], 20 ноября [1860 г.]

Дорогие родители,

я только что написал господину Спине в Вену, который был так добр предоставить себя в моё распоряжение на случай моего приезда, что буду там в феврале. Что до дела с Музыкальным обществом, то я надеюсь, что и оно может быть улажено к обоюдному удовлетворению, и что я по меньшей мере ничем не стану пренебрегать, обещаю Вам для Вашего успокоения, дорогой отец, ибо желал бы, чтобы Вы не имели от моего приезда никаких забот, а по возможности одно лишь удовольствие. В Дрездене мне жилось очень хорошо; я провёл там четырнадцать дней, много тешился чудной картинной галереей и театральными представлениями, которые стоят на очень высокой ступени искусства, а что до трёх вечеров с госпожой Шуман, то они прошли весьма удачно; участие публики возрастало до самого конца. Вот уже десять дней, как я вернулся, но был, поскольку третьего дня состоялся наш первый оркестровый концерт, весьма поглощён им. Всё удалось превосходно: и керубиниевская увертюра под управлением капельмейстера Шольца, и симфония Бетховена в ре под моим управлением прошли отлично, а также и моя игра мендельсоновского концерта снискала более чем обычный успех. После концерта их величества велели позвать меня к себе в ложу и были весьма милостивы. Уже одно то, что они вообще явились, несмотря на траур, — отрадный знак их интереса к музыке. К 26-му мне надо в Лейпциг, чтобы сыграть в пенсионном концерте музыкантов, моих прежних оркестровых собратьев, — обещание, которое я держу тем охотнее, что мне радостно представить с такими добрыми силами мой венгерский концерт в Лейпциге. — Милого Фрица я хочу поздравить сам. Слава и благодарение Богу, что Эрнстик ему сохранён! Простите за торопливое письмо, дорогие родители!

Ваш

Йозеф.

P. S. Если капельмейстер Шольц отсюда, который завтра едет в Вену, попадёт в Пешт, что возможно, хотя и не вероятно, прошу Вас быть к нему дружелюбными. Это и как человек, и как художник равно высоко чтимый мною друг.

От Клары Шуман

Лейпциг, 7 декабря 1860 г.

Любезнейший Иоахим,

как жаль, что завтра я не могу быть у Вас! Ах, как охотно сидела бы я среди вас восхищённою слушательницей. И вообще, как же я тоскую по тихому часику с Вами — у меня так полно сердце из-за нашего милого Иоганнеса. Если когда-либо я чувствовала, как Вы мне дороги, то именно здесь.

Как глубоко делила я радость с Вами и горе с Иоганнесом — быть может, сильнее, чем Вы сами. Печаль из-за дурного приёма Иоганнеса была несколько смягчена вечером в Консерватории, где почти все музыканты после серенады признались мне, что она прекрасна.

Иоганнес уехал в субботу к Вам — в последние дни всё же несколько повеселевший духом. …

Третья симфония Гаде была вчера прекрасна — а скрипичный концерт (Дрейшок) Рица невыразимо скучен!

Ей же

[Ганновер, 12 декабря 1860 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

как хотел бы я начертать Вам более заманчивую программу, нежели следующая:

1) Увертюра Шольца (рукопись) 2) Концерт для скрипки Паганини (Уле Булль) 3) Увертюра к «Эврианте» 4) Соло Уле Булля 5) Симфония соль минор.

Что Уле Булль играет, произошло, в сущности, лишь наполовину через меня; я желал испросить ему дозволения дать концерт в театре и говорил о том с Его Величеством, но тот ни за что не дал себя отговорить и велел пригласить его в концерт; и хотя я сперва полагал, что Уле Буллю самому было бы милее играть в театральной обстановке, и не раз на том настаивал, приличие не позволило долее перечить королю, ибо в конце концов это выглядело бы как своего рода завистливое опасение. Впрочем, норвежец и впрямь занимает меня сильнее, чем я думал: он совершенно удивительно владеет своим инструментом, у него очень красивый звук и много жизни. Правда, я слышал его лишь в комнате — фрагменты и очень красивые маленькие норвежские народные песни простейшего склада…

Ваш

Йозеф И.

Герману Гримму

[Ганновер, около 22 декабря 1860 г.]

Дорогой Герман,

Уле Булль уже больше недели здесь и очень мне нравится как человек. Мы уже не раз поговаривали о том, чтобы на два дня съездить в Берлин навестить вас, и думаю, мы это ещё исполним. Во всяком случае, я приеду и без норвежца, если он не решится; всего удобнее мне было бы в начале Нового года. Подойдёт ли тебе первое или у вас тогда слишком много всего затеяно? Бутылкой капского вина и прелестным Мурильо я обязан, вероятно, Эрнсту Рудорфу, который, верно, сообщил о моём успехе? Я ребячески обрадовался этим вещам, как радуюсь всему, что приходит от обоих моих друзей. Статья о Гумбольдте живо воскресила в моей памяти прогулку в Тиргартене прошлой весной. — Твой Микеланджело, кажется, очень распространяется: я слышал, как самые разные люди с теплотою о нём говорили. Меня он подвиг к изучению итальянского; я читаю и перевожу у некоего синьора Каджати. Портретик Ристори, что лежит в норвежской книге, пожалуй, позабавит Гизель. Да и сама книга, несмотря на дурной перевод. Уле Булль играл недавно в концерте, а в воскресенье — одновременно с госпожой Шуман при дворе. Может быть, мы услышим его ещё в театре. Игра его нравится мне в комнате более, чем публично, потому что в частном кругу он часто выбирает очень своеобразные норвежские мелодии. Звук у него благотворно мягок и задушевен. — В твоём родительском доме смерть Дальмана, верно, вызвала много горя. Я не навещал его в Бонне, так как он уже тогда был очень болен и избегал общества. Вот уже восемь дней я был сильно расстроен ревматическим недугом в левой руке; я не мог ни до чего дотронуться без боли; но теперь, слава Богу, опять всё хорошо.

С тысячей приветов, от сердца,

твой

Й. И.

Кларе Шуман

[Ганновер], 24 декабря [1860 г.]

Дорогая, досточтимая госпожа Шуман,

что я и в эти дни, как всегда, думаю о Вас, пусть на сей раз воплотит скромная книжка, сопровождающая эти строки. Я лишь полистал её, но Иоганнес, у которого она есть, ставит её очень высоко, и для Вас, как восторженной любительницы природы и с намерением посетить Норвегию, описание снежных краёв будет привлекательно и освежающе. «Йозефа в снегах» Вам, верно, как-нибудь почитает вслух фройляйн Мария. Я её ещё не знаю, но ауэрбаховские «Деревенские рассказы» нередко бывали мне милым развлечением. Я еду теперь ни в Берлин, ни в Дюссельдорф, потому что король вследствие аудиенции, которую я испросил по делу Кёмпеля, назначил мне на второй день праздника явиться к нему вместе с графом Платеном, чтобы тотчас уладить то, чего я желал от короля. Мне очень отрадно, что я фактами опровергну гнусные клеветы, пущенные в ход о моём поведении в отношении Кёмпеля. Что я не мог поехать в Берлин, мне очень жаль и из-за Евгении и Феликса. Для маленького скрипача, который ведь, в сущности, и по Вашей воле должен был стать моим крестником, я кое-что придумал, на что Вы должны дать своё согласие. Я хочу, именно, подарить ему мою скрипку Гварнери, на которой я впервые играл публично в Лейпциге и которой я не пользуюсь публично лишь с тех пор, как десять лет назад получил скрипку Страдивари. Как только его пальчики перестанут быть «слишком коротки», она перейдёт всецело в его руки. Тогда, надеюсь, он станет и моим учеником. Вы ни в коем случае не должны говорить «нет», ибо инструмент мне так дорог, что я всё равно никогда не продал бы его; стало быть, я лишь забочусь о том, чтобы он использовался благородным образом, раз сам я на нём не играю. Я рассчитываю увидеть Вас, дорогая госпожа Шуман, здесь в январе; король сказал, что желал бы тогда попросить нас повторить, без всяких слушателей, лишь для него и королевы, сонату ре минор.

От сердца преданный Вам

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Дюссельдорф, 27 декабря 1860 г.

Дорогой Иоахим,

что мне сказать Вам на Ваше милое, милое письмо, я едва знаю, знаю лишь то, что, если бы Вы, когда я его читала, могли заглянуть в моё глубоко взволнованное сердце, Вы наверняка ощутили бы прекраснейшую награду за столь любовно, деликатно предложенный дар. Я принимаю его, то есть — если Богу будет угодно, чтобы мой Феликс оказался достоин такого дара. Пусть тогда хоть малая толика Вашего дивно-прекрасного искусства перейдёт вместе с ним и на него. Ах, и какою радостью было бы мне увидеть его когда-нибудь Вашим учеником! — Вам, милый, дорогой друг, если бы я только могла сказать Вам всё, что у меня на уме и на сердце, как Ваша дружба бросает не один благотворный луч в мою душу, — но довольно, скоро я увижу Вас и пожму тогда Вашу руку от всей полноты души.

Что же Вы устроили с Платеном? Кёмпель, к слову, уже повсюду называет себя концертмейстером, — да вправе ли он это? …

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер], 2-го [января 1861 г.]

Дорогой Аве,

мой дружескейший ответ на твои новогодние поздравления, и прежде всего моя радость о том, что мы так скоро увидимся, — как доброе предзнаменование для 61-го! … Я очень обрадовался, увидев наконец перед собою напечатанными оркестровые вещи Иоганнеса. Теперь пусть их спокойно поносят «Сигналы» и прочие поверхностные малые. Они будут и впредь приветливо улыбаться своими прекрасными мотивами, когда неуклюжие хулители давно умолкнут. Adieu! и сердечно приветствуй твоих от меня.

Искреннейше преданный

Й. И.

Своим родителям

[Ганновер, январь 1861 г.]

Дорогие родители,

в моём намерении твёрдо решено выехать отсюда 4-го числа будущего месяца. Если мой концерт в Вене 11-го, то я вполне могу, чтобы не менять день счастливого торжества, быть 13-го в Пеште, остаться там день или два, снова вернуться в Вену, а позднее приехать в Пешт на более долгое время и дать концерты. Я пишу это на тот случай, если Вам не хотелось бы откладывать празднество, дорогие родители, ибо я во всём этом хочу сообразоваться лишь с тем, как Вам всего приятнее. О дате концертов, что будут даны в Пеште, я никак не могу что-либо определить до моего приезда в Вену, да на то и вполне ещё есть время. Хотя пребывание в Пеште и служит поводом к моей поездке, и хотя торжество 13-го числа, разумеется, будет для меня главным днём, в музыкальном отношении Вена для меня всё же важнее Пешта, как ни радуюсь я музицировать в моём родном городе и в особенности играть для Консерватории. — Вы пишете мне о всевозможных слухах, в том числе и о том, что госпожа Шуман будто бы поедет со мной. Это совершенно неверно; и притом сама госпожа Шуман решительнейше отклонила, когда я предложил ей устроить несколько совместных концертов, ибо сказала, что мне это повредило бы в денежном отношении. Но Вы, дорогие родители, не должны тревожиться газетной писаниной обо мне — подобные сплетни, право, не заслуживают внимания. Своим многолетним опытом я приучил себя к самой холодной крови на сей счёт и не дам себя растревожить и в Вене, и в Пеште. Что-то делать и стоять на своём! — В дороге я укутаюсь в мою тёплую шубу; не бойтесь, дорогая матушка!

С сердечнейшими приветами милым братьям и сёстрам и в радости от предстоящего свидания,

Ваш

Йозеф.

Кларе Шуман

[Ганновер, 3 февраля 1861 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

после весьма отрадного концерта вчера вечером, на который я очень живо желал Вас, я готовлюсь теперь к венской поездке, которую начинаю завтра в полдень, в час. … С большою благодарностью прочёл я надписи к Вашим приятельницам и к Лаубе и надеюсь от первых на радушный, дружеский приём, от последнего — на театральные билеты. Если бы только все в Австрии встретили меня так благосклонно, как я того жду от тех, к кому Вы обратили рекомендательные слова! Ну, Вы узнаете, как мне велось, когда наступит суббота. — Вашу расписку г-ну Х., который растирает королевское золото в горькие пилюли, вместо того чтобы поступать наоборот, я переслал. Иных обязательств, кроме одного, я из расписки не вычитываю — а именно сыграть ещё раз при дворе в апреле или мае (либо также в конце марта), как Вы ведь и обещали королю. Вероятно, последний просто-напросто сказал г-ну Y., что гонорар за Ваше ближайшее выступление при дворе заключён в том, что он Вам теперь переслал. Бестактное исполнение королевского поручения есть лишь новое свидетельство различия между тонкими чувствованиями высоких особ и неуклюжим исполнением со стороны тех, кто кичится за счёт их милости. Я, впрочем, не мог удержаться, чтобы не рассказать о деле фройляйн фон Габеленц и не сказать ей, что я намерен написать Вам (на собственный страх), что высокие особы наверняка не подозревали о буквальном содержании письма, — я хотел лишь узнать у фройляйн фон Г., не смотрит ли она на дело так же, как я. Она признала мою полную правоту и сказала, что, к сожалению, подобная нечуткость случается слишком часто. К моей величайшей радости я получил вдобавок ещё и письменное подтверждение, которое доверительно сообщаю Вам, ибо оно совершенно успокоит Вас насчёт этого дела. — Сообщила мне также фройляйн фон Г., что королева изволила выразиться так: Вы не будете нуждаться в рекомендации королевы в Брюссель, если получите таковую от эрцгерцогини, а буде этого не случится, то Её Величество избрала бы тот выход, чтобы написать своей родственнице в третьем лице. Это опять-таки совершенно в духе приветливого расположения королевы; прямо-таки трогательно. …

Но довольно теперь, дорогая госпожа Шуман, мне, к сожалению, пора укладываться! Дайте же мне знать через Спину, где мне искать Ваши мысли.

Ваш

Йозеф И.

От Клары Шуман

Дюссельдорф, 10 февраля 1861 г.

Дорогой Иоахим,

как много думала я нынче о Вас, как искренне желала, чтобы у Вас всё пошло по желанию! Какая тоска охватила меня нынче в полдень — если бы только я могла хоть мгновение прислушаться! Скоро надеюсь услышать от Вас несколько слов, но эти строки всё же должна отослать заранее, потому что мне так хотелось послать и Вашим милым родителям моё поздравление. Мне так хочется, чтобы Вы именно в тот день, когда Ваши родители справляют столь чудесное, редкое торжество, вспомнили хоть раз и обо мне, которая всем сердцем с вами. Какое же это, верно, блаженство — пережить такое торжество! и как я радуюсь за Ваших родителей, что в этот день при них и Вы — мысль о счастье Ваших родителей наверняка облегчит Вам и многое.

Ваше милое письмо в Детмольд я получила и благодарю за всё — вот ведь и уладилось всё к общему удовольствию! — Я, впрочем, хочу написать фон Габеленц несколько слов благодарности для их величеств.

Пребывание в Детмольде будет мне незабвенно по одной причине. Я воспользовалась там случаем с оркестром и узнала концерты соль мажор и ля мажор Моцарта. Я ликовала и плакала при этом. А уж если у меня от музыки наворачиваются слёзы, то она должна быть поистине дивной — адажио в соль-мажорном концерте, какое это небесное блаженство, и первые части, и в ля-мажорном последняя часть, какая свежая жизнь во всех инструментах, какое богатство души и юмора! Если бы только был у меня ещё кто-нибудь, кто ликовал бы вместе со мною, — нести такую радость одной тоже тяжело. Как же горестно, что публика при такой музыке остаётся почти безучастна, а ведь не требуется ничего, кроме естественного чувства. …

Ещё в одном должна Вам признаться: как охотно высказала бы я Вам устно, когда мы теперь виделись, мою благодарность за Ваше рождественское письмо, много раз я заговаривала об этом, но всякий раз чувствовала, будто голос мне изменяет, словом, я чувствовала, что становлюсь мягка, и тогда умолкала. Но Вы ведь знаете, как вместе с дружбой во мне всегда живёт и благодарность за всё милое.

От Иоганнеса было милое письмо — можете себе представить, как я в Детмольде, за музыкой и в лесу, вспоминала о нём. Он писал мне вчера, что концерты Моцарта будто почерпнуты из источника юности.

Кларе Шуман

[Вена, 11 февраля 1861 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Знаю, как обрадует Вас весть, что все Ваши пророчества, которые Вы мне сулили для Вены, сбылись. Потому и пишу об этом наспех на этой карточке. Я играл Концерт Бетховена, одно Adagio Шпора и Тартини, и хотя поначалу робел, меня вскоре так разбаловали, что я почувствовал себя как дома и совсем согрелся. Завтра еду в Пешт; пятнадцатого вернусь и восемнадцатого в пять часов дам второй концерт; тогда сыграю свою собственную венгерскую пьесу. — Родня моя очень добра и полна внимания. Левинский — славный малый, и всё обещает сложиться приятно. На сегодня же примите этот беглый привет.

Скоро напишу больше! Й. Й.

От Бернхарда Шольца

[Ганновер, начало марта 1861 г.]

Дорогой друг!

Прибытие Вашего письма развеяло все тайные упрёки, какие мы до сих пор Вам делали; впрочем, и они были не так уж сильны, ведь я хорошо мог себе представить, как сильно Вы заняты всё это время.

Мы очень радуемся Вашему скорому возвращению и за недели Вашего отсутствия пересчитали все дни: на этот раз Вы тот, кто нарушает домашний покой! — Не хочу и думать, что Ваше желание видеть двадцать третье днём концерта означает скорый новый отъезд, ибо, во-первых, Вы должны отпраздновать с нами день рождения Паулы (которая, слава Богу, всё ещё здесь) и мой, во-вторых, Вы и королю, который теперь уволил Кёмпеля в немилости, обязаны посвятить какое-то время, а в-третьих, в-четвёртых, в-пятых, в-шестых и так далее — мы попросту не можем снова без Вас обходиться. Я хожу тут как неприкаянный, «будто частицу себя потерял!»

Как же я желал быть при Ваших триумфах! Мы радовались им, как короли; — и при тех исполнениях, что Вы слышали и ещё услышите, я хотел бы и хочу присутствовать. Большую мессу Вы ведь снова услышите в Ахене, куда Вас, верно, уже пригласили; друг Вюльнер по крайней мере справлялся ради этого о Вашем адресе.

В Ваше отсутствие здесь мало что произошло: Каульбах всё ещё рисует портрет Паулы, которому, впрочем, недостаёт всего одного сеанса до завершения. Маркези пел у короля. Оле Булль даёт нынче вечером концерт в ложном доме театра, и я не думаю, что он покроет свои расходы. Но он заявил, что должен дать концерт уже потому, что против него интригуют, дабы он его не давал. Я, слава Богу, вовсе его не вижу: он мне теперь основательно противен.

Приезжайте скорее и оставайтесь потом у нас на какое-то время! Ганновер без Вас — отвратительное захолустье.

Ещё одно! Мой брат снова и снова напоминает мне о скрипке! И матушка повторно о том же просит. Если бы Вам там случайно попался достойный инструмент по сходной цене (200–350 талеров), прошу пока что наложить на него руку.

Сердечный привет от Вашего

Шольца.

Передайте поклон, если увидите их, Дессофу и Гунцу.

От госпожи Луизы Шольц

Ганновер, 9 марта 1861 г.

Дорогой господин Иоахим!

Не могу же я втираться в Ваши великие триумфы незваной, как нищий мальчишка к королю! Ведь я не знала, найдётся ли у Вас хоть мгновение для нас! Теперь же я знаю это, и так как Вы устроили нам настоящий праздник Вашим милым письмом, то и услышите, что мы думали о Вас едва ли не ежечасно. Мы прочли все газетные статьи, говорящие о Вашей славе, и немало им порадовались. Но один раз глупые люди нагнали на нас изрядного страху слухом, будто Вы хотите совсем остаться в Вене. Медведь смеётся и не верит этому, я же вовсе не смеюсь. Если Вы и вправду захотите нас покинуть, тогда юные Шольцы соберут свои пожитки и сбегут из Ганновера; тогда уж ни один разумный человек не сможет от них требовать, чтобы они там высидели. Из Вашего письма и без того между строк читается, что Вы сразу после концерта снова повернёте кругом и уйдёте, а мы останемся ни с чем.

С Вашего отъезда мы жили очень тихо и никого у себя не видели, кроме Каульбаха — он приходил рисовать. Портрет выходит дивно прекрасным, но он всё никак с ним не управится. — Паулу с её матушкой я мучила до тех пор, пока она не пообещала остаться подольше. Забыла ли Вас Хенни, я наверное сказать не могу, ибо она ни за что не желает мне в том сознаться. Но об одном большом её приобретении я обязана Вам доложить — оно состоит из четырёх коренных зубов. А Бува стал огромным и толстым. — Вы поразитесь!

Теперь передайте от меня поклон Вашей матушке и поздравьте её от моего имени, что она и вправду может сказать: «Je suis la mère de Joachim».

Самый сердечный привет Вам

от

Луизы.

Кларе Шуман

[Ганновер, начало апреля 1861 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Ещё не переговорив с фрейлейн фон дер Габ., советую Вам не приезжать в назначенный день, ибо обычно в это время как раз полно придворных визитов и суеты. Сколь ни мил замысел (о котором я тоже передам), их высочества наверняка позже насладятся Вашим приездом куда спокойнее. И потом, не следует Вам оставлять без внимания и денежную сторону. Раз Вы обязаны ещё раз сыграть, я не вижу, почему бы Вам не уплатить этот долг лучше проездом. — Впрочем, и моё мнение высказано не вовсе без эгоизма: пятнадцатого я еду в Гамбург на филармонический концерт шестнадцатого; и именно там я сыграю с Эйертом Concertante для альта и скрипки Моцарта, а одну только Фантазию Шумана — сам. Что и в Вене, в третьем концерте, я сыграл её с успехом, Вы, верно, знаете. Как же мне было жаль, что пришлось теперь отказаться от возвращения в Вену! Из-за смерти герцогини Кентской стало невозможно дать здесь последний абонементный концерт прежде шестого, а Шпина полагал, что тогда для Вены будет слишком поздно, и что мне лучше отложить возвращение в Вену до ближайшей осени. Нам с Вами ещё предстоит много говорить о милой императорской столице! Если не раньше, то пусть это случится в конце апреля, в Ахене, куда я принял приглашение. Главным образом ради Вас и ради Missa solemnis. Шуман, правда, говорит, что не следует приводить причин, но всё же это так: одна лишь привлекательная программа едва ли вынудила бы меня предпринять эту поездку, и я охотнее навещу Вас без музыкально-фестивальной суеты. Но я рад буду сыграть для Вас скрипичное соло в Benedictus. Есть у меня ещё один долг перед Вами, а именно: сто тысяч миллионов и один — поклон, я хотел бы, чтобы это были золотые монеты. Но идут они по крайней мере от любезной дамы, графини Замойской, которой я обещал передать дословно то, что она мне поручила. Она уж столько писем к Вам начинала, но придворная жизнь с её взыскательной службой при господах попросту никак не даёт ей собраться написать как следует. — На сегодня adieu, и самые добрые поклоны фрейлейн Марии и Вашей бедной больной подруге.

Неизменно преданный

Й. Й.

Теодору Аве-Лаллеману

[Ганновер, 4 апреля 1861 г.]

Дорогой друг Аве!

Большое спасибо за сердечные слова; и я радуюсь визиту к Вам очень, как и прежде. Что до концертной программы, то на сей раз это, конечно, скверная история — пёстрая до чёртиков. Ни в коем случае нельзя выпускать именно моцартовскую вещь; ведь она-то и была главной радостью. Концерты Шпора я тоже уже столько раз обыгрывал, к тому же ещё и то, что я хочу подарить бедному Эйерту, только что потерявшему своего маленького (единственного) сынишку, отдушину и развлечение, о чём уже ему говорил. Так что, если фрейлейн Гертнер всё же осчастливит Вас Концертом соль минор, то мы устроим всё совсем просто: я разделю с Эйертом мой обычный гонорар, ибо вполне понимаю, что комитет при своём ведении дел должен держать в поле зрения расходы. Эйерту вовсе не обязательно об этом узнавать, а я ведь еду в Гамбург не ради гонорара, а ради друзей, хотя в остальном ничего не имею против аппетитного золота…

С сердечным приветом

Йозеф Иоахим.

Юлиусу Отто Гримму

[Ганновер, май 1861 г.]

Мой дорогой Изе!

Читал ли ты уже «Ut de Franzosentid» в «Olle Kamellen» Фрица Рейтера? Если ещё нет, то достань себе их сразу и прочти из этой книги вторую новеллу первой — со своими барышнями, которые, как показывает ваше восхитительно сумасбродное письмо, и старому амтсхауптману не показались бы слишком сварливыми девицами. Книгу себе не покупай, ведь мне очень хотелось бы пожертвовать её в библиотеку моего маленького Пединга, если её там ещё нет. Но приехать я не могу прежде Ахена, ибо пятнадцатого мне, вероятно, ещё придётся играть с госпожой Шуман в Херренхаузене. А шестнадцатого уж самое время (но не свадьба!) лететь в Ахен, где семнадцатого начинаются репетиции. Вы же должны назначить мне свидание, и все вместе; это был бы единственный разумный заключительный довод к вашему достойному поцелуя неразумному вступительному замыслу письма! А тому презренному троянцу, что оклеветал меня перед святой Елизаветой или мудрой Ильзой рассказом, будто я провёл восемь дней в Брауншвейге, я бросаю вызов и желаю ему пожизненного заточения при чёрством прянике и пиве «Мумме» в тамошнем храме Талии! Полдня всего я был там, на пенсионном концерте музыкантов. О презренный венгерский негодник! Впрочем, я и сам таков; по крайней мере отчасти! И чтобы ваш смех получил новый повод, я посылаю каждому из весёлых нижеподписавшихся хотя бы свой портрет: «ибо отчего бы мне не решиться предъявить всякому свою физиономию, какую дал мне Бог?»

Впрочем, обязываю каждого читателя «Olle Kamellen» по мере сил позаботиться о дальнейшем распространении помянутой книги. По чему всем мужам и жёнам надлежит поступать! Adieu, и до свидания на музыкальном празднике; вот в чём вся соль!

Йозеф.

Presto

Дидель-дидель-дидель, дидель-дидель, ди-ти-ти!

Кларе Шуман

[Ганновер, около 30 мая 1861 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Свои фотографии, что должны были прийти ещё до Вашего отъезда на воды, я сопровождаю самыми дружескими приветами. Снимка, где я опираюсь о «колонну», среди моих экземпляров больше не нашлось; так что довольствуйтесь этими, пока я снова не раздобуду желаемую фотографию, и раздавайте ad libitum. О Иоганнесе я тоже не забуду. — Моя голова уже ничего не знает о том происшествии на железной дороге; кажется, она достаточно тверда, чтобы вынести изрядный толчок! Что Вы не приехали на концерт в день рождения, мне после оказалось даже очень кстати — Вы бы слишком досадовали на этих изящных грубиянов в лайковых перчатках, которым хоть и нельзя было приписать почтения к Генделю и Бетховену, но можно было ожидать хотя бы какого-то верноподданного благоговения перед выбором королевской госпожи; а они заболтали не только все piano, но даже forte симфонии. Под конец дело показалось мне попросту комичным. Король просил меня ещё раз продирижировать симфонию до каникул, чтобы он мог насладиться ею без помех. Из-за этого моя поездка в Берлин снова отложилась на восемь дней, ибо король, вероятно, назначит оркестровую музыку на субботу. Шольцы тоже едут в субботу в Майнц; он потребовал к этому сроку окончательного ответа по делу Нимана и подал прошение об отставке на тот случай, если до тех пор не получит ответа. Моё решение остаётся в силе — не дать ему уехать одному, если король и вправду сочтёт хороший голос ценнее художественной чести! Но я ещё в это не верю.

Самые добрые пожелания для вод и просьба дать мне знать, помогут ли они! Сердечный поклон фрейлейн Марии и всем домочадцам от

Вашего

Й. Й.

P. S. Королева одарила нас всех, участников концерта, то есть Шольца, Штокхаузена и меня, булавками. Прекрасная жемчужина, которую я буду носить.

От Бернхарда Шольца

Хаммермюле, 10 июня 1861 г.

Дорогой друг!

Всё ещё никакого решения! Я тоже уже сильно склоняюсь к мысли, что, несмотря на королевское слово, до назначенного срока никакого решения не получу. Для Его Величества это самый удобный способ выйти из положения и потом сказать: «Шольц ведь не захотел дождаться моего ответа; я был к нему благосклонен и, верно, принудил бы Нимана». …

Я сразу же извещу Вас об исходе дела, как только он определится — решением ли, молчанием ли короля.

Я был во Франкфурте у господина фон Гуайты и по дружескому приёму, что мне был оказан, заключаю, что Вы ему уже писали. Если же я ошибаюсь, то сделайте это, прошу Вас, ещё, дабы его добрые чувства поднялись до превосходной степени. Сложись дело во Франкфурте, я хоть в одном отношении был бы сносно вознаграждён, — и всё же как неохотно расстаюсь я с Ганновером и — и с Вами! Было так хорошо и стало бы ещё лучше! — Находите ли Вы по-прежнему, что у меня нет причины от души ненавидеть человека, который из чистого злодейства разрушил моё прекрасное будущее?! — Я делаюсь желчным от этой истории и хочу молчать.

Мы живём здесь весело, здоровы, дети растут великолепно, и у меня была бы причина быть совершенно счастливым, если бы эта злосчастная история не приходила мне на ум каждые несколько часов. Вот что досаждает мне больше всего — что она уже неделями портит мне настроение и ещё будет портить. Единственное, что меня порой радует, — это месть, которую мы возьмём у короля. А ведь это славная вещь, и я уж так или иначе ещё насыщусь местью и в отношении Н.; в том я уверен. К работе я не приступал и пока не могу; думаю-то я всё время о своём Реквиеме, но прежде должно стать спокойнее у меня внутри, чтобы я мог собраться.

Я заполняю своё время прогулками, поездками, стрельбой и прочим; наша чудная местность так и манит к наслаждению! Приезжайте скорее ко мне и к нам! — Может статься, эту зиму я Вас уже не увижу!

Пишите мне скорее снова; мне это очень нужно!

Паула кланяется, и все мои! Как охотно приняли бы Вас здесь!

Моя жена шлёт Вам тысячу приветов, как и я,

Ваш верный

Шольц.

От Клары Шуман

Спа, 13 июня 1861 г.

…Местность здесь прелестна, куда ни пойдёшь — всюду прекрасный лес, как бы он понравился Вам и Иоганнесу! Если бы я только могла наслаждаться им с некоторой ясностью духа! но тут всегда находит на меня печаль: чем прекраснее природа, тем сильнее я чувствую горе оттого, что больше ничем не могу наслаждаться вместе с Ним, любимым супругом. Ах, дорогой друг, что вся смеющаяся природа против одного милого, дружеского взгляда, что шёл ко мне от Него! только в милом, оживляющем обществе эти мысли не берут верх — тогда меня радует и всё прочее прекрасное, что меня окружает!..

Как же я рада была, что не поехала на концерт в Ганновер, — это бы меня страшно раздосадовало! Вы, конечно, лучше всего поступили, обратив дело в его комическую сторону, но для моего кошелька оно было бы всё же трагикомичным.

Были ли Вы теперь в Берлине? или Иоганнес у Вас? или Вы там, в Гамбурге? что же в конце концов выйдет из лета?

Прошу, дорогой друг, напишите мне скорее, побольше — подумайте, какую радость Вы мне доставляете. Мой адрес: Spa en Belgique, Palais de Westminster N° 9. Не подумайте, будто я живу в настоящем дворце — здесь всякий домишко зовут дворцом или отелем, а всякую комнату, в которой едва можно повернуться, — салоном.

Как сложилось у Шольца? наверное, ещё ничего определённого. Думаю, мне будет очень грустно, когда я однажды не буду знать Вас более в Ганновере — где же тогда Вас отыщешь!

Что ж, дражайший Иоахим, примите мой самый сердечный привет и помните о Вашей верной подруге

Кл. Ш.

Canone per tonos a 4

И. Б.

[нотный пример]

Звуки, целящий звон, не отнять вам страданий — но звуки, быть может, смягчат страждущую грудь.

[нотный пример]

И. Брамс.

Этот канон, о котором я Вам недавно говорила, — он звучит так прекрасно.

От госпожи Шольц

Хаммермюле, 18 июня 1861 г.

Если бы я теперь умела блюсти свою выгоду, дражайший маэстро, то спокойно подождала бы, пока Вы снова не осядете в Ганновере или где-нибудь ещё и, как всякий другой, осуждённый то здесь, то там на скучный часок, не станете глядеть на каждое письмо приветливыми глазами. Но я Вам так благодарна за участие, с каким Вы дали нам весть о себе, что должна написать Вам сейчас же, прямо в Берлин. — Как раз пока я тут пишу, поднимается страшная буря, и большие акации прямо перед моими окнами с таким напором мотают головами, что я теряю всякое самообладание. Думаю, они решительно не хотят, чтобы я продолжала; и я теперь знаю, о чём они думают: «P. S. (Для Вашей жены)» — это и вправду не самая учтивая форма, под которой кто-либо пишет чьей-либо жене; и не самая располагающая к ответу — но то, что содержалось в этом «P. S. (для Вашей жены)», было всё же слишком мило — чья-либо жена обязана на это ответить. Сердечно благодарю Вас и вовсе не знаю, что и сказать на то, что Вы даже посетили наше жилище.

Мой муж после Вашего последнего письма написал Каульбаху и попросил его напомнить, по возможности, Его Величеству о прямом обещании; но прежде прибытия этого письма в Ганновер, нынче утром, пришли три телеграммы — одна от Каульбаха, одна от театральной дирекции и позднейшая прямо от господина обер-гофмейстера Лекса, все одного содержания: Его Величество прикажет Ниману петь под началом Ш[ольца], так что отставку его следует считать непринятой. Мы очень обрадовались, ибо лишиться, во-первых, Вас и, во-вторых, прочего Ганновера было для нас невесёлой перспективой. Теперь мы можем спокойно и беззаботно наслаждаться нашей тихой деревенской жизнью. Мой муж тысячу раз Вам кланяется; он отправляется с матушкой и сёстрами в небольшую поездку на Рейн, где они хотят встретиться с молодыми Штреккерами. Я ещё не могу надолго отлучаться из дома и потому с тех пор, не считая Майнца и Висбадена, всё время оставалась на мельнице. Дети мне за это очень благодарны; у них такие толстые красные щёки, что прямо загляденье; Хенни среди скотины уж так привольно — она находит в ней самое усладительное общество…

Ваш «Адам Бид» лежит у меня в письменном столе и радуется своему великолепному переплёту; до сей поры ни один человек ещё не знает, хорош ли он и внутри. Но я постараюсь это выведать, как только целый полк маленьких юбочек, рубашонок и платьиц, обязанных своим рождением тишине мельницы, вырастет из-под моей иглы и облечёт круглые розовые тельца их бойких владельцев. Добрая треть из них уже одолена, и я храбро строчу навстречу своему «Адаму Биду».

Дорогой Иоахим! я очень Вас люблю и от души завидовала бы всякому другому, кому бы дозволено было целый день быть подле дочери Беттины, что наверняка многими чертами пошла в свою чудную мать. А вот Германа Гримма я боялась бы до смерти, ибо если он и вправду умнее Вас (чему я, впрочем, совсем между нами, вовсе не верю), то другим людям просто не выдержать рядом с ним.

Мой муж выпрашивает на этот раз католический адрес. Вы можете мне теперь, собственно, тоже как-нибудь написать, да побольше.

Бернхард, Хенни и Паула кланяются, а я остаюсь от всего сердца Ваша

Луиза Шольц.

[Приписка Бернхарда Шольца:]

Мой милый друг! На этот раз дело явилось на свет не задом наперёд, и если кому и стоять прикованным к ступеням трона, так это Ему, а не нам.

Вчера я получил весть от Каульбаха, Дентце и Лекса, что Ниман отныне должен петь под моим началом и что отставку мою следует считать как бы не бывшей. — Бонг!

Adieu на сегодня! Дайте о себе скоро снова что-нибудь услышать. От всего сердца Ваш

Шольц.

От госпожи Шольц

Хаммермюле, 22 июня 1861 г.

Ваше благородие! Особой Вашей доброте позволяю себе рекомендовать подателя сего, юношу, который при скудных средствах напрасно бьётся, чтобы чего-нибудь добиться. Стремления у него, правда, много, а таланта мало, зато он отличается весьма непривлекательной наружностью. Совсем тёмного происхождения, он дотянулся ввысь до шести гессенских футов, и в этом, собственно, и состоит заслуга, которой он обязан моей рекомендацией. А так как и мой девиз гласит:

«Лишайся того, что Бог тебе дал, Радуйся весело тому, чего у тебя нет!», —

то и остаюсь, в отношении вышеизложенного, Вашего благородия покорнейшая и прочее. — «P. S. (Для Иоахима)». Я заслуживаю совсем особенного бенефиса; не того, чтобы Вы сыграли в концерте для меня, а того, что мне очень хотелось бы получить от Вас письмо. Благородные души хоть и не желают, чтобы их жалели, но к Вам, кажется, надо особо взывать к милосердию, чтобы выжать из Вас хотя бы одну букву. Так слушайте же: я охотно отрекаюсь от четырёхнедельной поездки в обществе моего мужа в Швейцарию и в Италию, но за это хочу письмо от Вас. Приезжать Вам нельзя прежде, чем все снова будут дома, разумеется, ведь мой муж хочет сначала поездку, а потом и Вас для себя, но за это я хочу письмо от Вас. В ближайшее время мне предстоит много деревенской жизни, много детей и много скуки, зато мало приятного, но за это я хочу длинное письмо от Вас. Вы позволили мне быть напористой, за это я хочу письмо от Вас. Я от души завидую моему мужу, что он едет к Вам; дайте ему Ваш ближайший адрес и отравите ему жизнь как можно сильнее.

Прощайте!

Ваша

Луиза Шольц.

Госпоже Шольц

[Ганновер, около 24 июня 1861 г.]

Глубокоуважаемая подруга!

Я поистине безутешен, что бедного Бернхарда приходится беспокоить телеграфическими депешами в его летнем уединении! Вы, надеюсь, и без моих заверений убеждены, что я в том совершенно невиновен; сколь бы я, естественно, ни радовался свидеться с ним так нежданно. Когда я узнал, что Б. грозит эта молния из ясного неба королевской милости, я нарочно намекнул, что мог бы по желанию Его Величества как-нибудь в виде исключения помузицировать и с Венером! Но это, кажется, не возымело действия. Право, досадно — приходится отказываться от прекрасной поездки в республиканскую Швейцарию ради русского великого князя! Впрочем, ради последнего королевского решения нам не следует теперь относиться к этому слишком строго, и в конце концов на сей раз всё ведь очень хорошо задумано, пусть и выходит неуклюже-бесцеремонно. Но этим государственно-изменническим взглядом будем наслаждаться лишь между собой; пусть прочие замирают в подобающем почтении перед новым цветком из рога изобилия королевской милости, тем более что в публике ещё ходит немало теноровых обманчивых заключений. «Но нам это вреда не наносит», как выражается Рейбе! — Я лишь два дня как вернулся из Берлина. Это были прекрасные дни; я жил у Шуманов, из которых, впрочем, там были только двое младших, Феликс и Эугения, премилые дети; сама же госпожа Шуман в Спа. Большую же часть времени я провёл у моих друзей Гриммов, у которых мне так хорошо было, что я попросту не сумел бы выделить ни одной отдельной подробности. Мы болтали, музицировали, виделись вместе с милыми людьми, любовались хорошими картинами, выезжали на прогулки, и всё же не это делало пребывание для меня столь чарующим! Да и трезвым, прозаическим обозначением будет, если я назову это добрым гением, что всегда сопутствует истинным друзьям как сознание, что тебя понимающего понимают. Лучшее в дружеском общении, как и в подлинном произведении искусства, вообще не объяснить. Но прелестный визит, что прилетел извне в мои берлинские радости и за который мне, собственно, следовало бы из всей полноты сердца начать благодарить, прежде чем сообщать что-либо иное, — это Ваше милое, доброе, дышащее жизнью письмо! Мне прямо казалось, будто я вижу Вас всех в большой комнате перед собой, так умеете Вы письмом вызвать образ всего Вашего благотворного существования. Как я славлю добрую судьбу, что дозволила мне сохранить Вас и Бернхарда вблизи! Думаю, мы ещё часто будем радоваться в воспоминании этой своеобразной драме с её отрадной развязкой. Ваше письмо я показал Гриммам, которым я много должен был рассказывать о новых друзьях. Надеюсь, акации на сей раз не мотают головами, а согласно и мягко кивают.

Герман Г. собирается осенью как-нибудь меня навестить; тогда Вы убедитесь, что в своём неверии Вы меня переоценили. — О моих всё ещё неустойчивых летних планах Вам доложит Бернхард; я против своего обыкновения много наболтал и, верно, должен закончить! Ещё лишь множество приветов Вашим родителям, свёкру и свекрови, золовкам, всем, кто Вам дорог и кто ещё меня помнит.

Искреннейше преданный

Й. Иоахим.

Хенни и Бубе — поцелуй.

Кларе Шуман

[Ганновер, 28 июня 1861 г.]

Дорогая, уважаемая подруга!

Вы очень удивитесь признанию, которое я Вам сейчас сделаю: а именно, что я всё лето хочу совсем спокойно остаться здесь! Я столько ездил туда-сюда в этом году, что прямо-таки изголодался по покою, а он дарован мне только теперь, здесь. Время после Берлина было сильно изрублено тремя придворными концертами (по случаю русских, ольденбургских, баденских и прочих визитов), на которые телеграфом вызывали и Шольца в качестве аккомпаниатора. Шольц, который не мог даже попасть в своё жильё, потому что прислуга с ключом уехала домой, всё это время жил у меня, к тому же мы поздно засиживались — словом, при таких обстоятельствах нечего было и думать о рабочем настроении и усердии. Но теперь, думаю, в моей свежей, хорошо защищённой от жары садовой комнате должно стать по-настоящему уютно, и я надеюсь скоро сказать Вам, что сижу в работе по самые уши! Позже мы встретимся в Швейцарии или где Вы захотите. Я принял ангажемент в Антверпене на девятнадцатое августа, где в программу включены «Героическая», «Вальпургиева ночь» и Концерт Бетховена, и за последний мне назначили полторы тысячи франков. От этого ведь я не мог отказаться! Как славно я смогу тогда на эту сумму совершить поездку для отдыха, если до тех пор буду хорошо работать. — Дайте же мне поскорее знать, что Вы предпримете после Спа. С пребыванием на этих водах для Вас скоро должно подойти к концу. — Мне ещё столько надо благодарить Вас за пребывание в Берлине! Феликс и Эугения были так милы, и во всём жилище веял дух Вашей заботы, несмотря на расстояние. И расположение очень прелестное, и я всё никак не пойму, отчего Вы находите Берлин таким ненавистным. Он есть и остаётся всё же духовно самым оживлённым городом Германии, а это поистине немало значит. С некоторым упорством и с рождающимся оттого у берлинцев чувством, что Вы и вправду хотите основать там прочное жилище, Вы скоро заметили бы там благотворнейшее влияние Вашего чистого, вдохновенного искусства. Краткое время, что Вы доселе неохотно там пребывали, в столь большом городе ещё не могло возыметь никакого действия. Нам надо как-нибудь устно перейти к этой теме. — Для скрипичной игры Феликса я пока, к сожалению, ничего больше не смог сделать, как только посоветовать ему играть лишь на уроках с учителем и на несколько большей скрипке, которую ему даст скрипичный мастер Гримм, как только он за ней зайдёт. Упражняться одному малышу пока ещё недостаёт суждения, хотя он совсем хорошо слышит, когда другой берёт фальшиво. И мне долгое время нельзя было упражняться одному. Со скрипкой дело тут, естественно, обстоит иначе, чем с фортепиано, где звуки уже готовыми и чистыми переданы настройщиком. Я должен буду тогда осенью снова как-нибудь посмотреть. — Должен передать Вам от королевы, что она велела раздобыть для Вас маленькую подкову и надеется вскоре как-нибудь Вам её вручить, ибо она приносит счастье. Вы как-то похвалили это у фрейлейн Венцель, и она почти такая же, хотя и не вполне такую удалось изготовить.

Прекрасный канон я разгадал с благодарностью, то есть думая о Вас. Фрейлейн Марии дружеский привет от

Вашего преданного

Й. Й.

От госпожи Шольц

Хаммермюле, 5 июля 1861 г.

Так осчастливило меня Ваше любезное письмо, дорогой Иоахим, что я до нынешнего дня удерживалась от ответа и благодарности, боясь, как бы моя нескромность не пробудила в Вас раскаяния. Но мне ведь, кроме того, надо ещё благодарить за столь прекрасный знак внимания, да и вообще — я больше не могу молчать.

Привет к двадцать восьмому несказанно меня обрадовал, а маленькая книжка и вправду «свежий парень» насквозь. Особенно мне по душе пришлась мысль вывести школьного учителя однажды как тёплого друга своих питомцев, а не как их пугало. К тому же совсем чужая сцена придаёт и самому простому рассказу нечто пикантное. Это было для меня живительным чтением.

Мой муж был Вами совершенно утешен в скучной езде туда-сюда и говорил лишь о радости иметь Вас целиком и полностью четыре дня. Я могу его понять! Сегодня меня поразило милое, милое письмо от него из Флюэлена, и так как я должна передать привет «всем дорогим», то уж Вас-то наверняка не могу исключить. Они из-за дурной погоды повернули свой маршрут, едут прямо в Лугано, а потом в Бернский Оберланд. Завтра будет восемь дней, как Бернхард уехал от меня, — они кажутся мне вечностью! В такое время мир производит на меня тягостное впечатление. Не то чтобы я была по-настоящему печальна, ведь он-то радостно наслаждается, но я хожу как половинка и уже толком не знаю, как мне быть со всем этим хламом. То мир кажется мне таким большим, что мне мнится, будто я больше не смогу в нём разобраться, то таким тесным, что мне чудится, будто я лежу связанная по рукам и ногам, а должна ведь вон, ввысь! И что я вообще так мало могу возвыситься над самой собой, и я такой бедный, маленький червь перед всем тем великим, прекрасным и чудесным, что со всех сторон на меня обрушивается!

Я подосадовала на Рахель! Это уж слишком больная, тщеславная еврейская дама. Образования и ума у неё, может, и много; но при этом она устраивает такой спектакль из своих чувств, что прямо невмоготу; а мировая скорбь! перед нею у меня раз навсегда всё почтение; оттого мне и Икс остаётся в высшей степени несимпатичным, пусть и повсюду красиво задрапированным явлением.

Подумайте только, Молешотт побранил меня за то, что я порекомендовала ему «Михаэля Кольхааса», и не может понять отчего. Это ли постижимо? И он тоже своим письмом немало возвеличил мой день рождения. Это прекрасный день, когда встречаешь его улыбкой из лона счастья. Сколь бы разнообразны ни были прежде мои чувства при этом ежегодном празднике, столь же определённы они теперь и принимают все одно направление. Я разумею направление самой задушевной благодарности моему мужу, который уберёг меня от печальной участи, который привлёк меня к своему тёплому, большому сердцу и который дал мне блаженства, что в каждый час сияют мне навстречу из двух пар голубых глаз. — Это был прекрасный день! Мои родители тоже были тут — милые друзья думали обо мне; и я получила к тому же дивно прекрасные вещи! Вечером на мельницу случайно забрёл шарманщик, мы дали ему поиграть и на вольном воздухе славно отплясывали. — Хенни хватает всякое перо, какое найдёт, и хочет писать «Мужу»; я порой показываю ей Ваш портрет, который она всегда радостно приветствует. С речью у неё теперь дело несколько подвигается; этому она учится у маленького кузена. Она бегает с коротко остриженной головкой, что ей премило идёт. А Бува весит девятнадцать фунтов и имеет два зубка.

Передайте от меня поклон старому господину, когда его увидите, так сердечно, как только можете. И его я жду несказанно. Ах, как подумаю, что вечерами мы снова будем сидеть у Вас — Вы как раб табачного дыма у ног старого господина, Медведь развалившийся в кресле, Неизбежный — прекрасным статистом, да разве ещё М. Соест, разражающаяся самым счастливым своим смехом при каждом дружеском слове, что Вы ей говорите, — как подумаю об этом, так и тянет меня в Ганновер, в мою нынешнюю настоящую родину. Мне было бы великим горем расстаться оттуда, с того клочка земли, где я впервые прижала к сердцу обоих своих детей и где мы обрели Вас.

Акации стоят недвижно; они оцепенели от наглости, с какой я делаю Вам все эти признания и будто бы становлюсь Вам ровней. Думайте порой, как одинока я здесь; это, может статься, возымеет благоприятный для меня успех!

Прощайте!

Луиза Шольц.

Своим родителям

[Ганновер, первая половина июля 1861 г.]

Дорогие родители!

Мне приятно, что участие к молодому Ауэру поможет ему обзавестись хорошим инструментом. Он и вправду в нём очень нуждается, ибо его нынешняя скрипка не соответствует его таланту и его достижениям. Однако нет нужды присылать скрипку сюда, ко мне, тем более что молодой человек со своим отцом едет в конце этого месяца в Венгрию на свадьбу сестры и непременно приедет и в Пешт, где тогда и представится наилучший случай — если сумма к тому времени будет достаточно велика — доставить мальчику и его отцу эту радость. Я напишу об этом и Лихтенштейну, которому очень благодарен за его рвение в этом деле. Сортировщик шерсти Ауэр и в самом деле брат старого А., который кажется мне очень порядочным человеком и готов принести любую жертву ради своего мальчика. Вчера он имел радость видеть, как его сын играл со мной у короля дуэты, которые мы должны повторить в субботу, — так был король доволен исполнением. Я теперь каждый вечер бываю на чае в Херренхаузене (летней резиденции их величеств, расположенной в получасе езды отсюда), и большей частью тогда же и музицирую. Их высочества всегда очень милостивы, но всё же несколько однообразно — каждый вечер являться ко двору, и потому на будущей неделе я на несколько дней отправлюсь в Гарц, чтобы немного отдохнуть среди гор. — От милого Генриха я дней десять назад получил весть из Эльбёфа, где он навещает своих деловых друзей. Оттуда он, верно, вернётся в Лондон. Он, кажется, очень бодр…

Госпоже Шольц

[Ганновер, около 8 июля 1861 г.]

Дорогая госпожа Шольц!

В мою здешнюю довольно однообразную жизнь Ваши желанные вести всегда вносят милейшее оживление, за которое я благодарил бы, если бы не предпочитал давать долгу нарастать; ибо в отношении истинных друзей нет ничего прекраснее, чем чувствовать, как обязательства крепнут во всё более тяжёлый якорь, что приковывает друг к другу. Надеюсь, и у Вас с Бернхардом дело обстоит не иначе, когда вблизи Вам порой бывает отрадна моя скрипка, а вдали — моё участие. От Бернхарда я едва ли что услышу прежде, чем мы свидимся: мы, музыканты, пишем неохотно, а уж когда вдобавок можно бродить по Альпам с любимыми сёстрами, это сулит самые скверные виды для ожидающего письма домоседа вдали. Мои прогулки уже две недели ограничиваются почти одним Херренхаузеном. Я знаю, Вы не умрёте от зависти, когда я скажу Вам, что мне «дозволено» каждый вечер пить там мой чай, если выражаться верноподданно; тем более если прибавлю, что прежде мне всякий раз приходится репетировать с осиной из северных краёв! Не думаю, чтобы придворному кондитеру (несмотря на летний зной) приходилось столько вытерпеть при изготовлении сластей к чайному столу, сколько мне, когда я с бравым шведом наперёд отведываю те романсы, шпоровские Adagio и прочее, что король вечерами любит вкушать. Бедный Линдхульт! Он в боязливой нервозности прямо-таки судорожно цепляется за клавиши, и его трудно сдвинуть вперёд. — Однако не должен я забывать и приятную сторону херренхаузенских вечеров: госпожа Платцхоф дивно поёт песни, как я, кроме Линд, ни от одной женщины не слышал, и потом по большей части одинокий (Линдхульт живёт за городом, а Каульбах из-за своей невесты большей частью в городе) пеший путь домой по липовой аллее в ночной тишине очень благотворен. Не забыть и дивную комету, которой Вы, надеюсь, тоже насладились!

Старый господин Никола очень обрадовался Вашим приветам. Я хотел уговорить его сопровождать меня в Гарц, куда я в воскресенье на несколько дней думаю уклониться от тёплых лучей королевской милости; но крылья его так давно не бывали в деле, что уже не могут легко уноситься вдаль. Жаль! Уж не суждено ли и мне когда-нибудь так ипохондрически-бесполезно одиноко зачахнуть? Что это не так, Вас уверит на следующей странице Каульбах; он был у меня со своей премилой «славненькой» невестушкой, и даже ганноверское наречие красит её ротик. — Навестите ли Вы наконец госпожу Шуман в Кройцнахе? Она там уже восемь дней; но я ещё не узнал об этом от неё самой. Что Вы заставляете маленькую Хенни переносить мысли на перьях «Мужу», — премило, поцелуйте от меня малышку.

С дружескими приветами Вам и Б. Ваш, Ваши

Й. Й.

От Бернхарда Шольца

Лугано, Бельведер дю Парк, 9 июля 1861 г.

Мы живём здесь, в саду Европы, чудно и в радостях, в приятном жилище, с прекраснейшим видом перед окнами.

Это «мы» состоит из моей матушки, трёх сестёр и трёх их подруг да моей малости. И хотя, стало быть, на меня одного-единственного мужчину приходится шесть дам, я многое отдал бы, чтобы и моя добрая милая жена с её, соответственно моими, двумя маленькими приложениями тоже были при этом.

Дурная погода быстро прогнала нас из северной Швейцарии; мы бежали через Сен-Готард сюда и не имею причины об этом сожалеть. Мы здесь уже пять дней, но вскоре хотим двинуться дальше. На север ли, обратно в Швейцарию, или южнее, в Геную, — зависит от сводок погоды, которых мы сегодня ждём из Цюриха. Мне южный воздух и южная растительность раз навсегда милее всего иного; мне чудится, будто я живу живее, чувствую свежее, будто я лишь здесь обладаю всеми своими пятью чувствами в полноте.

Даже страшный приступ колики, причинивший мне позавчера, после неосторожно принятой ванны, ужаснейшие боли, не смог омрачить основного настроения задушевнейшего довольства от пребывания в этой солнечной природе. Земля здесь стоит в более тесном отношении к солнцу, к свету, к первоисточнику всякой красоты, чем у нас, на влажно-холодном севере с его туманной атмосферой. Я готов сделаться огнепоклонником.

Однако не стану отрицать, что и мрачное небо имеет свои красоты. Так, долина Рейса, по которой пролегает Сен-Готардская дорога с северной стороны, явилась вдвойне страшно-величественной из-за тёмных туч, чей цвет так хорошо подходил к цвету могучих скальных образований. Это был, правда, не тот вид, которым хотелось бы долго наслаждаться, и все мы были обрадованы, когда с Сен-Готарда взглянули вниз, в ясный итальянский воздух и мир; но всё же это было прекрасно!

Нам обоим следовало бы и вправду как-нибудь вместе совершить горное путешествие; думаю, мы хорошо бы поладили и пожали немало добрых плодов, пусть и иного рода, чем те, что Ламмерс приносит домой из Айленриды.

Вы, верно, с тех пор имели высокое наслаждение услышать симфонию до минор в исполнении Герольда и разделить королевскую радость от этой занятной манеры варьировать Бетховена (более грубое выражение для этого оставляю себе на устную беседу, когда мы однажды пойдём гулять одни и в темноте). Желаю, чтобы меню херренхаузенских музык впредь не причиняло Вам несварений. Я теперь, к сожалению, должен отказаться на ближайшее время от бюллетеня о Вашем здоровье с Вашей стороны, так как ещё неизвестно, куда мы направим наши стопы; но прошу Вас весьма настоятельно прислать самое позднее через две недели снова на Хаммермюле знак жизни как предвестника Вашего вскоре последующего за ним визита, которому все радуются.

Сердечный привет с юга на север. Хотел бы я прислать Вам пару итальянских солнечных лучей.

Ваш вернейший

Шольц.

От госпожи Шольц

Хаммермюле, 22 июля 1861 г.

Хоть убейте меня, дражайший, лучший маэстро, а не знаю я, двадцать четвёртое нынче или двадцать второе. Но одно из них — Ваш день рождения, это я знаю наверное. Теперь Вы наверняка думаете, что я хочу Вас поздравить? Но как ни рассматриваю я это дело, всё нахожу, что поздравить должна себя. Ибо я вовсе не вижу, как Вам должно быть ещё счастливее оттого, что Вы есть, чем нам, и за это я тоже не могу Вас благодарить, ведь Вы тут вовсе ни при чём. Всё, что я могу Вам пожелать, я столь же охотно желаю и себе — и так я оказываюсь в некотором затруднении, ибо не выходит настоящего поздравительного письма! Но Медведь поручил мне от всего сердца Вас поздравить; в Альпах ему недосуг писать, и тем больше он будет о Вас думать. — Я сперва ещё нарядно принарядилась, чтобы сказать Вам всё это, ибо тогда я праздничнее настроена и могу непринуждённее написать Вам, что думаю.

Ваше прошлое письмо пришло прямо как добрый ангел в отчаянный час. Меня как раз держали в когтях две до крайности педантичные, добродетельные хозяйки и так бичевали меня тончайшими уколами и ударами за мою забывающую о долге жизнь, что я уж готова была начать извиняться за то, что вообще существую, как вид Вашего прекрасного, милого почерка вознёс меня высоко в небеса, я гордо поднялась и взглянула на этих двух, будто они два червя глубоко подо мной на земле… Брак — это глава, из-за которой мне слишком часто приходится краснеть за весь свет… Я вовсе не могу постичь, как люди могут жениться со скромными, с условными, вообще лишь с умеренными притязаниями. Я предъявила совсем непомерные требования к этому прекраснейшему из союзов, но была бы злосчастнейшим созданием под солнцем, если бы они не были мне исполнены. И вот я оглядываюсь вокруг и всюду вижу этот род женитьбы! — и так часто должна за это краснеть. Здесь должно требовать высочайшего, здесь мы вправе во всей этой прозаической суете возносить наши надежды и желания вверх к идеалу, и никто мне не люб, кто этого не делает! — …

Жизнь Ваша, должно быть, не из самых завидных. Это от того, что во время трёхмесячных каникул засиживаешься в Ганновере, воображаешь, будто хочешь быть усердным, а на деле наверняка немного делаешь. Мне здешнее одиночество теперь сердечно опротивело, и я с каждым часом всё пламеннее жду Медведя. От души радуюсь снова Ганноверу, моему милому дому и рисую себе великолепнейшие картины грядущей зимы, в которых Вы играете не малую роль. — Я нахожу, собственно, прямо-таки скандальным, что Ваш день рождения не стоит тоже за несколько дней в газетах, как у стольких венценосных особ, целой комнаты которых не наберётся столько мысли, сколько в Вас одном. Но до этого, верно, ещё дойдёт, прежде чем я умру.

Теперь мне надо ещё защитить моего старого Никола. Как Вы это называете? «бесполезно одиноко зачахнуть»? Если люди ещё столько имеют от Вас, если у Вас ещё столь свежие, разносторонние интересы и вообще Вы делаетесь таким милым старым человеком, как старый Никола, тогда радуйтесь! Но, собственно, Вы разумеете, станете ли Вы старым холостяком или нет, не так ли? О том Вам известно моё мнение.

Если уж быть откровенной, то я немного злорадствую, что осина, шведское чудище, всё же причиняет Вам столько хлопот, оттого что Вы его переоцениваете.

Вчера был дивный день! Мы совершили долгую поездку в небеснейшей природе! Я уселась одна совсем высоко, сзади на сиденье для прислуги, и восседала там так весело и воздушно, что это было истинной отрадой! Местность здесь уж слишком великолепна!..

А теперь Вы должны мне простить, что я воистину захлёстываю Вас потоком моего письмописательного блаженства.

Напоследок ещё лишь, дорогой Иоахим, что Вашему дню рождения хоть и обрадуются все, кто Вас знает, но больше меня — немногие. Общение с Вами принадлежит к богатейшим радостям в моей богатой жизни. Сохраните же его нам!

Да будет Вам так хорошо, как Вы того заслуживаете!

Луиза Шольц.

P. S. Вюльнер приедет сюда в начале августа, не хотите ли побыть с ним вместе?

P. S. А я заказываю себе одно прекрасное платье за другим и надеюсь, что мной теперь довольны.

Кларе Шуман

Ганновер, 30 июля 1861 г.

Дорогая, добрая госпожа Шуман!

Всегда следовало бы тотчас, в первом огне радости, отвечать на приятнейшие письма. И вот снова прошло несколько дней, в которые на мне тяготел вид неблагодарности! Как Вы всегда добры ко мне! Даже под столь тяжкими заботами Вы не забыли моего дня рождения. И какой дивный дар сопровождал Ваши сердечные строки! Только мне, собственно, следовало бы вместо того, чтобы благодарить за партитуру, как совестливый друг сделать упрёк, что Вы меня слишком уж богато одарили. Но в отношении Вас я вовсе не могу прийти в филистерское расположение духа! Подумайте только, что «Фигаро» у меня уже был, но так, что я теперь всё же могу оставить Ваш. Дело в том, что мой старый лежит в папке непереплетённым, и так как он столь же невредим, будто только что из склада Зимрока, то нет ни малейшего затруднения выменять на него «Волшебную флейту» и положить в папку. Свой день рождения я провёл здесь очень тихо. Только вечером был в Херренхаузене на концерте военных музыкантов, где простился с королевской четой, которая на следующий день отбыла в Нордерней. Шубертовский быстрый марш ре мажор (тот, что начинается аккордом си минор) звучал в переложении для военной музыки очень хорошо и доставил бы и Вам удовольствие. Двадцать третьего я вернулся из восьмидневного пребывания в Гарце, где навещал Гизелу и Германа. Расположение Зудероде, где они живут, очень приятное, как раз у начала Гарцских гор, окружено лесом и оживлено прелестно мерцающими сквозь деревья селениями с красными крышами. Мы, естественно, много были на воле, хотя бедный Герман не мог много ходить, так как незадолго до того подвернул ногу, спрыгивая с экипажа.

Один день мы провели тем, что доставили подруге Гизелы в отстоящем на час Вийнроде нежданную музыкальную радость. Бедная госпожа пасторша Лихтенштейн, которую из-за паралича можно передвигать лишь в колясочке (та самая, которую и Вы некогда из-за Эрнста Рудорфа собирались навестить), немало удивилась, когда Гизела сказала ей, кто я, и что я к тому же привёз свою скрипку. Я заметил, какое лишённое наслаждение я доставил ей баховскими звуками в этом уединённом, но прелестно-мирном и благотворном пасторском доме, и ещё долго буду вспоминать сердечную благодарность обоих супругов, которая была мне милее самых шумных голосов одобрения. Мне тогда, естественно, пришлось много, и всё снова, рассказывать о Вас. Случись Вам когда-нибудь в тех краях, Вы непременно должны навестить этих людей, не пожалеете. Впрочем, пасторша, должно быть, и прежде хорошо играла; она дала уговорить себя на сонату фа мажор со скрипкой Бетховена, и исполнение звучало музыкально, пусть и не без той сентиментальности, к которой часто приходят люди, вынужденные существовать с похвальной тоской по духовной жизни вдали от поприща художественных деяний. — Гарцские горы в целом сослужили мне хорошую службу, и воспоминание о них, как и о новой, очень глубокой трагедии Гизелы, которую она мне прочла, делает уже сносным летний пыльный Ганновер.

Я должен к шестнадцатому быть в Антверпене и выеду за пару дней до того, чтобы нанести Шольцу давно обещанный визит на Хаммермюле. Швейцарской поездки после девятнадцатого мы хотим держаться. Как я радуюсь, что ещё две недели побродим с Вами вокруг, особенно в Швейцарии, исполины которой мне ещё неведомы! Но теперь нам надо и вправду несколько добросовестнее переписываться, ведь под конец мы иначе вовсе друг друга не отыщем, если захотим встретиться! — Надеюсь и на Иоганнеса в Швейцарии. Уж не в Кройцнахе ли в конце концов Иог.? Мы давно друг другу не писали. — Я хотел бы, чтобы то, что Вы говорите о симфонии, было правдой! Но ничего подобного не возникло, хотя я по крайней мере снова обрёл мужество к творчеству в сосредоточенности уединения. Застой в сочинительстве мстит за себя; и я думаю, не должно более случиться так, чтобы я совсем иссяк со своим музыкальным источником. Я на этих днях отклонил предложение (давать в октябре концерты в Шотландии с миссис Гольдшмидт). Зато я выпросил себе у короля февраль и март будущего года для Вены, где я тогда охотно представил бы и кое-что новосочинённое. Двадцать четвёртого я переложил «Вечернюю песнь» Шумана для скрипки, альтов, виолончелей, контрабаса, кларнета, фагота и валторн, потому что особенно верно вспоминал о Нём. Я ещё и письма отыскал, чтобы сделать Вам обещанные списки…

В сердечной преданности

Ваш

Й. Й.

Бернхарду Шольцу

[Ганновер, начало августа 1861 г.]

Дорогой друг!

Прежде всего — моё участливейшее поздравление с воссоединением с любимыми после столь усладительной поездки с Вашими близкими! Что Хенни и «Бува» всё прекраснее растут, должно и мне теперь скоро пойти на пользу. Надеюсь девятого выехать отсюда и прямо направиться к Вам. Прежде того предстоит мне здесь визит Германа Гримма, которого я ведь очень высоко чту, как Вы и Ваша милая жена знаете, и от которого не хочу уклоняться. Пока Вы носились по Швейцарии, я был по крайней мере в приветливых высотах Гарца, где восемь дней бездельничал. Таким образом Ганновер ещё можно вытерпеть. Уединение с фортепиано и скрипкой было мне вполне на пользу, пусть мне и нечего будет предъявить более крупного, готового созданного. У меня есть мужество и доверие, что и это придёт. Как жаль, что Вы не можете быть со мной в Антверпене; как славно мы могли бы вместе от Вас туда укатить! Из Антверпена я хочу ещё прежде моей ганноверской зимней квартиры немного пройтись по Вашим швейцарским следам. Я должен с госпожой Шуман и Штокхаузеном встретиться в Бернском Оберланде; естественно, без смычка, лишь с тросточкой! Так, верно, наступит сентябрь, прежде чем мы здесь воссоединимся для совместной работы. Великое утешение для меня — виды на Ваше возвращение! Даже Фишер и Платен с прочими плоскими деловыми связями не должны меня раздражать.

Сегодня меня обрадовал свежий парень Гунц, вдруг явившись своим уютным присутствием. Он весь полон блаженства от того, чему научился в Париже; мне его голос показался округлее, а исполнение утончённее, так что я полагаю, и Вы испытаете возрастающую радость от своего приобретения. Он со своей невестой подыскал жильё, ибо хочет осенью жениться, и уже снова уехал в Кассель. Я обещал передать Вам поклон. И от Каульбаха.

Ваша милая Луиза прислала мне очень дружеский знак верной памяти — поздравление к двадцать четвёртому. Так как я всегда думаю о вас обоих разом, когда пишу одному из вас, будь то Он или Она, то могу, верно, и здесь ещё прибавить мою сердечную благодарность. Охотно застал бы я Вюльнера ещё у Вас; кланяйтесь ему на всякий случай дружелюбнейше и рекомендуйте меня настоятельно фрейлейн Пауле, Терезе и всем Вашим.

Сердечно преданный

Йозеф Й.

От Клары Шуман

Дюссельдорф, 26 сентября 1861 г.

Дражайший Иоахим!

Как мило было с Вашей стороны, что Вы так дружески меня поразили дивными письмами, и подумайте, какой странный, прелестный случай: Иоганнес тоже подарил их мне к тринадцатому, но не прислал, так как хотел сам мне их вручить — он, видите ли, полагал, что я застигну его тринадцатого в Гамбурге, о чём я и правда часто думала, но из-за множества моих здешних обязанностей не смогла осуществить. Уже много прочли мы в этих письмах, и мне всё кажется, будто каждое его слово являет мне его самого. Тут свежесть, дух, душевность, всё, и в какой простоте всё дано, так непринуждённо свежо и весело. Но что я Вам это говорю, Вы ведь знаете это куда лучше меня и наперёд знали, какую радость мне доставляете…

Гансу фон Бронзарту

Ганновер, 30 сентября [1861 г.]

Дорогой Бронзарт!

Ваше письмо пришло сюда как раз во время моей швейцарской поездки и достигло меня, после многих странствий вдоль и поперёк Швейцарии, лишь когда я вернулся. Если Вам, чему я, впрочем, при Вашем пребывании в Данциге на сей раз едва ли поверю, в Вашей счастливой гавани недоставало моих ответных слов, то прошу Вас любезнейше извинить меня вышеназванным обстоятельством. — С Вашей женитьбой от души поздравляю и желаю, чтобы благосклонная судьба, что соединила Вас в жизни так, как никогда не соединяла в искусстве, и впредь сводила воедино всё доброе! Я непременно приму искреннейшее участие. Если бы только слух, что побудил Вас, дорогой Бронзарт, меня поздравлять, не был ложным! Но — я, увы, всё ещё не принадлежу к тем, о ком Шиллер и Бетховен так вдохновенно поют:

[нотный пример]

Моё утешение в том, что оба певца могли радоваться беззавистно, сами не будучи причастны этому счастью: Ш. ещё не был, Б. никогда не был женат. —

Спасибо Вам за то, что Вы сообщили мне о Ваших лейпцигских планах. При моём подлинном уважении к Вашему самоотверженному рвению ради Ваших идеальных целей мне доставило бы величайшую радость помочь Вам осуществить то, что Вы предлагаете, — но всё же кое-что становится на пути, что я по Вашей коллегиальной откровенности обязан Вам открыто высказать. Прежде всего должен я сознаться, что мысль представить в одном концерте группу художников, которая видится Вам шумановской, кажется мне не вполне удачной. Либо композиторы и вправду столь схожи, что критически такое расположение казалось бы оправданным, — тогда, на мой взгляд, должна возникнуть известная монотонность, которую не извинил бы никакой внешний повод (поминальное торжество, пояснение к лекциям и тому подобное). Либо классификация была бы произвольной — и тогда отпал бы соблазн дать хотя бы своего рода «историческое» наслаждение. Злонамеренные могли бы даже сделать двум ещё мало известным живущим композиторам упрёк, будто они пользуются тёплыми личными отношениями со знаменитым покойником, чтобы ввести себя в программы, в которые иначе не попали бы. Что же до меня лично, то должен признаться, что для меня было бы чем-то почти телесно гнетущим — поместить себя с моими устремлениями, будь они незначительны или ценны, при жизни в определённые границы сколь угодно славной рамки или имени. То, что я создал, увы, едва ли стоит труда, чтобы это вообще классифицировать! Но если когда-либо при музицировании меня осчастливливала любовь к нашим великим образцам, то таким блаженством я был обязан другим мастерам наверняка не менее, чем дивному Шуману.

Брамсу я о Вашем предложении пока ничего не упоминал; мы по случайности в последнее время мало переписывались. Впрочем, думаю, он чувствовал бы по этому предмету не иначе, чем я. О достижениях моего друга, и числом, и достоинством далеко превосходящих мои, мне скорее пристало бы суждение, чем о моих собственных устремлениях. Тут я должен сказать, что мне часто почти кажется, будто его смелому духу как идеал предносится скорее вознесённое над всякой манерой господство формы великого Себастьяна, с одной стороны, и народность Шуберта — с другой, нежели именно благородная, глубокая, любезная субъективность Шумана, которую он наверняка любит и благодарно чтит, как мало кто другой.

Но как далеко завёл меня простой ответ на концертное предложение! Простите мне отступление, которое, верно, слишком надолго отвлекло Вас от куда более приятных вещей! Рекомендуйте меня, прошу, настоятельнейше Вашей супруге. Как мне дорога перспектива снова её приветствовать и вновь восхититься её игрой. Я твёрдо рассчитываю услышать от Вас, когда милостивая госпожа будет здесь проездом. Может быть, я тогда, пусть хоть на железной дороге, смогу с нею условиться подробнее. Во всяком случае я ещё прежде поговорю об этом с господином графом Платеном. Концертные дни ещё не назначены; но середина декабря, верно, подошла бы лучше всего.

И теперь не гневайтесь на меня за мой отказ, за которым не должно скрываться никакого партийного или иного мелочного умысла. Я хотел бы, чтобы мы снова музицировали согласно и к обоюдному наслаждению, как прежде в Ганновере, вместо того чтобы препираться в письмах; так было бы разумнее! Нет ли к тому никакой возможности? Несколько слов Вашего дружеского расположения весьма обрадовали бы, дорогой Бронзарт,

Вашего искреннейше преданного

Йозефа Иоахима.

От Эдуарда Бендемана

Дюссельдорф, 14 октября 1861 г.

Дорогой Иоахим (опускаю «господин», но и Вы должны со временем тоже это сделать)!

Вы получаете при сём, согласно уговору, лист с Риги. Он велик; больше, чем практично. Ибо для альбома он слишком велик, а чтобы вставить в раму — слишком бледен. Но я ведь поручил госпоже Шуман выбрать лист для Вас и потому в этом смысле невиновен. — Если же Вы всё-таки подумаете о том, чтобы вставить его в раму, то прошу Вас велеть подложить серую или светло-коричневатую бумагу, так чтобы вокруг рисунка оставалось примерно на два пальца поля. Но не слишком тёмную бумагу, чтобы основной тон (скажем, басы или тромбоны) не заглушал контура (первой скрипки). Не правда ли, я кое-чему научился?

Место, которое я нарисовал, — это участок Фирвальдштетского озера в сторону Сен-Готарда и Ури-Ротштока. Высочайшая вершина последнего выходит за пределы листа. — Я сидел совсем вблизи ели, у подножия которой укреплена скамья из дёрна. Г-жа Ш., которая любит это место, как и все дамы, сидела там, когда Вы в невинной манере пытались на земле подружиться с юной козочкой, каковая козочка была козлом. — Сделай Вы лучшие изыскания по части винопития, Вы при главе «в Вюрцбурге, у камня» услышали бы кое-что о боксбойтеле, да и выпили бы, и тогда не совершили бы той ошибки в естественной истории скота. После этого отступления Вам, надеюсь, ясно место, откуда я нарисовал те бледные штрихи против пылающего великолепия красок.

Да будет это пусть и бледным, но воспоминанием о тех прекрасных днях! —

Желаю, чтобы Вам жилось так же хорошо теперь, как и тогда! Мне живётся так же; я здоров и совершенно бодр, но с речью всё никак не делается иначе; я исписал целые фолианты.

В заключение весьма настоятельно прошу Вас как-нибудь нас навестить. Вы можете прямо со скрипкой ввалиться в дом и в постель. В первые две недели моей жены здесь не будет; так что надеюсь, что Вы не приедете в течение этого срока. На том прощайте!

Ваш

Э. Бендеман.

Кларе Шуман

[Ганновер, 15 октября 1861 г.]

Уважаемый друг.

Молодой Шпор был представлен мне у Вас на квартире через Лауба, который очень высоко его ставит. Технически он играет превосходно, и тем горше, что бедный молодой человек своим болезненным, искривлённым обликом производит столь удручающее впечатление. Каков он как учитель, сказать, право, не берусь; Вы ведь и сами знаете, что можно прекрасно играть, не имея дара преподавать, и наоборот! И хотя мне очень хотелось бы подыскать учителя для Лисхен, всё же я не могу взять на себя ответственность за совет. Знаете ли Вы Вендта с Бельвю-штрассе? За ним я, пожалуй, признаю педагогическую сноровку, и если он сам играет не вполне виртуозно, то всё же думаю, что он сумел бы приятным образом привить малышу охоту к игре и продвинуть его вперёд. Я почти склоняюсь к тому, чтобы попробовать с ним полгода.

А теперь у меня к Вам просьба, а именно: как можно скорее дать мне знать, не могли бы Вы сыграть 30 ноября в нашем втором концерте. Первый — 16 ноября, и, чтобы Платен не думал, будто мне платят жалованье даром, я уж должен сделать начало. Если же во втором концерте у нас сыграть для Вас не получится, то у меня, разумеется, был бы повод перенести своё выступление на второй концерт. Это можно устроить. Платен с радостью согласился на предложение вообще Вас пригласить. Когда же Вы едете в Гамбург? Не проедете ли случайно сюда к нашему третьему квартету в субботу? Сегодня я подробно написал Иоганнесу и отослал назад его квартеты, которые доставили мне ещё много наслаждения. Надеюсь, мы скоро услышим их вместе. То неприятное, о чём я недавно говорил, было, верно, только телесного свойства. А если я жаловался на Ганновер, то это такая тема, что время от времени неизменно вызывает недовольство, хотя бы при этом ничего особенного и не подразумевалось. О Гриммах у меня вести получше.

Передайте привет, когда будете там, и всем Вашим милым детям сердечно — от Вашего

Йозефа Й.

От Клары Шуман

Берлин, 16 октября 1861 г.

Дорогой Иоахим,

прежде всего сердечное спасибо за Ваш быстрый ответ — Феликс завтра возьмёт первый урок у господина Вендта; тот сразу выказал большую готовность и предложил мне давать уроки бесплатно, от чего я, разумеется, решительно, но с благодарностью отказалась — во всяком случае, это было очень любезно с его стороны.

Что до концерта, то Вы можете располагать мною как 16-го, так и 30 ноября — словом, как Вам угодно! Но одна просьба: не могли бы Вы попросить графа Платена о возмещении расходов на рояль в 10 талеров — я получаю это теперь почти повсюду, ведь иначе мне от гонорара остаётся ещё меньше.

Подумали ли Вы уже о программе? Какой концерт? До-минорный Бетховена? (его я ещё никогда не играла, разучиваю сейчас впервые), концерт Иоганнеса? или, может, Мендельсона? мне всё годится.

Охотно приехала бы я к Вашему квартету, кабы это не стоило мне слишком дорого — ради него я бы, пожалуй, и проделала путь с радостью! Но сейчас мне надо вскоре в Гамбург, и потому приходится несколько поберечься. Иоганнес так настойчиво меня звал, я так давно его не видела, тоскую по нему и его вещам — словом, я не могла сказать «нет». Я страшно рада услышать его квартеты в Ганновере от Вас и Иоганнеса. Он хочет потом поехать со мной в Ганновер и тогда, верно, погостить подольше — так я по крайней мере себе представляю. Что-нибудь я тогда уж, надеюсь, тоже услышу с наслаждением.

Nota bene. У меня лежит Ваш капитал в 600 талеров, а в процентной кассе у меня, после того как я продала железнодорожную акцию в 200 талеров и выручила за неё на 62 талера больше, а расходы в 87 талеров вычла, остаётся ещё 91 талер. Я привезу Вам записку, где всё расписано в точности, — могу и сразу её приложить, только не знаю, разберётесь ли Вы в ней. Сберегите её хорошенько, я Вам позднее всё подробно объясню. Железнодорожную акцию Вы купили за 268 талеров, теперь получили 267, стало быть, потеряли один талер, но три года имели по семь процентов, то есть весьма недурной прибыток. Когда подойдут следующие проценты, я снова куплю Вам бумагу в 100 талеров, чтобы деньги не лежали мёртвым грузом; или Вы предпочитаете получить деньги? Вам стоит только сказать мне.

Это пустое местечко хочу употребить ещё на сердечный привет, а гораздо большее Вы всегда можете прочитать между строк.

Надеюсь сегодня увидеть Гизель — ей много лучше.

Прощайте, любезнейший друг.

Ваша

Кл. Ш.

Ей же

[Ганновер, 19 октября 1861 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

…Что до Вашего управления моими владениями, то я тем менее могу затрудняться выразить Вашим умным и успешным операциям своё самое признательное одобрение, что целесообразность оных способна вполне уясниться даже моему ограниченному разумению в денежных делах, и я лишь искреннейше сожалею, что скудость моих средств целесообразности вложения и т. д. и т. п. Я в добром расположении духа, ибо мне предстоит исполнить ещё одно приятное поручение! Собственно, мне следовало бы приняться за это весьма торжественно, но перо моё от удовольствия никак не желает выступать медленнее и так и норовит сразу полететь к делу. А именно: не желаете ли Вы (должен ли я спросить от имени короля и королевы) с первого декабря сего года или с января 1862-го взять на себя на шесть месяцев обучение принцесс фортепианной игре. Их величества весьма того желают и, дабы сделать это возможным, предлагают: во-первых, бесплатное жильё, во-вторых, жалованье в 2000 талеров. Если бы Вы пожелали время от времени двух-трёхдневного отпуска, чтобы давать концерты в соседних городах, то этому ничто не помешало бы. В число Ваших обязанностей входила бы также игра на частных вечерах их величеств. — Мысль эта исходила от королевы, которая говорила мне о ней недели две назад, как охотно она увидела бы, чтобы добрые музыкальные задатки принцесс получили развитие через Вас. С тех пор я узнал о деле подробнее через фрейлину фон дер Габеленц и сегодня через неё же получил окончательное поручение запросить Вас. Поэтому будьте так добры составить Ваш ответ так, чтобы я мог показать его фрейлине фон дер Г., которая выказывает к делу живейшее участие. С каким нетерпением жду я Вашего решения, мне, верно, и описывать не надо. Не заставляйте долго ждать, уважаемый друг.

Сердечнейше преданный

Й. Й.

От Клары Шуман

Гамбург, 28 октября 1861 г.

Дорогой друг,

прекраснейшее спасибо за Ваше милое письмо, которое я, как Вы, верно, и сами думали, когда писали, прочитала с сердечнейшей радостью. Охотнее всего я тотчас сказала бы «да», ведь Вы же знаете, как подобное место всегда входило в число моих желаний, и где же охотнее приняла бы я такое, как не у Вашей столь чтящей искусство, добросердечной королевской четы! Но всё же тут есть над чем призадуматься, и не в моих силах дать решение уже сегодня, надеюсь, однако, сделать это в ближайшие дни. Между тем мне хотелось бы просить Вас уведомить меня несколько точнее, каких обязательств с моей стороны от меня требуют? Сколько часов я должна давать принцессам? Как часто бывали бы при дворе вечера, на которых рассчитывали бы на меня? Вы знаете, я не корыстна в своей игре, однако, к сожалению, мне приходится всё более заботиться о том, чтобы беречь силы, к тому же вечера нужны мне, в частности, для занятий, у меня сверх того обязательства по всем сторонам, и всякого рода уже принятые ангажементы вынуждали бы меня к частым поездкам, без которых я, впрочем, несмотря на столь милостиво пожалованный королём гонорар, не смогла бы существовать при такой многочисленной семье.

Итак, напишите мне, пожалуйста, как только сможете, об этих пунктах — я была бы очень рада, если бы все сомнения удалось устранить! Прошу Вас, передайте поклон фрейлине фон Габленц и поблагодарите от моего имени за Ваше столь любезное участие.

Сердечнейший привет от

Вашей Кл. Шуман.

Кларе Шуман

[Ганновер, около 21 октября 1861 г.]

Уважаемый друг,

не сердитесь, что я обеспокоил Вас сегодня телеграфической депешей. Но я должен был это сделать, ибо вчера был поражён прилагаемым письмом фрейлины фон Раден из Бадена, и, прежде чем сообщить о нём Вам, мне нужно было знать, стало ли Вам вообще известно ганноверское предложение, которому теперь оспаривает первенство русское, или нет. Ведь моё письмо могло и потеряться. Как королевско-ганноверский дипломат и придворный эгоист мне, собственно, следовало бы сперва совершенно спокойно дождаться Вашего ответа; но поскольку я могу льстить себя прежде всего тем, что я Ваш добрый друг и коллега, то и иду на риск того, что Вы ославите меня перед здешними особами как ненадёжного посредника! Предложение великой княгини кажется мне достойным серьёзного обдумывания. Из него Вы лучше всего видите, что прощаться с Вами раз и навсегда я не желал, а надеялся на частые встречи, когда Вы откланивались. Прошу теперь по возможности скорее дать мне указание, что мне отвечать фрейлине фон Раден на её любезное письмо, поскольку дело касается Вас. Если же завтра тем временем придёт Ваш ответ на ганноверское предложение, то я придержу его ещё до послезавтра и сперва подожду, не пришлёте ли Вы мне в рассуждении русского предложения иных распоряжений. Охотнее всего я, конечно, обдумал бы устно с Вами, что было бы целесообразнее всего! Но ведь у Вас в лице Иоганнеса есть умный, надёжный советчик, который делает меня излишним. Я, однако, пока Вы в Гамбурге, как-нибудь да приеду туда, хотя бы мне и пришлось играть в Филармонии! Нам надо снова всем троим как-нибудь вместе помузицировать и погулять. Много, много приветов Иоганнесу и Юлии от

Вашего

Й. Й.

От неё же

Гамбург, 3 ноября 1861 г.

Дорогой Иоахим,

прежде чем начать о другом, я должна ещё раз пожать Вам руку за то, что Вы доставили нам великую радость приездом. Когда Вы уехали, я только тогда и почувствовала, что вовсе ещё недостаточно Вас поблагодарила, — Вы всегда так любезно от этого отмахиваетесь, а ведь так хочется высказать.

Прилагаемое письмо — к моему собственному огорчению, письмо с отказом. Но во мне всё яснее становится, что подобного места я теперь принять не могу. Я ещё чувствую в себе силу — едва ли, право, знаю, на счастье ли мне — быть деятельной вовне, и потому в подобном месте чувствовала бы себя неудовлетворённой. Все прочие причины Вам известны. Это решение, однако, далось мне тяжело при мысли о том, что я могла бы дольше быть с Вами; сколько уютных часов провела бы я, верно, с Вами, сколько прекрасного услышала! — Но я не оставляю надежды, что благое провидение позднее ещё раз сведёт нас всех вместе, — за это мне хочется крепко держаться ради подкрепления духа.

Прочтите прилагаемые строки и, если они Вам по сердцу, отошлите их; если же у Вас есть против чего-нибудь возражения, то скажите мне…

Зельмару Багге

[Ганновер, зима 1861 г.]

Уважаемый друг,

прежде всего искреннейшая благодарность за то, что Вы продолжаете вспоминать обо мне столь участливо, как о том свидетельствует Ваше письмо. Вена и тамошние мои друзья нередко бывают для меня предметом вернейших воспоминаний, и если этой зимою мне, к сожалению, приходится отказать себе в поездке туда, то я тем не менее слежу с сердечным интересом за всем, что происходит там на музыкальном поприще и вообще. Причина, по которой я не еду в Вену, как хотел, уже в начале 62-го года, кроется в злосчастных политических делах, разделивших Вену и Пешт на два враждебных стана. Мне нестерпимо в пору, когда грозят столь значительные конфликты, давая концерты, извлекать нейтрально выгоду от обеих партий. Я не мог бы быть в Вене, не навестив дорогого моего родного города Пешта, не мог бы оставаться в последнем, не наслушавшись, как самым решительным образом бранят «германизм», — словом, я не вышел бы из волнений, негодных для творческой работы.

Так что приходится мне утешаться будущим летом и осенью — временем, когда я надеюсь дольше пробыть в Австрии. Вашего желания высказаться о «Dur und Moll» для более широкого круга я, к сожалению, по той причине исполнить не могу, что именно это сочинение Давида мне особенно несимпатично: мне пришлось бы (перечитав его ещё раз ради Вас) сказать вещи, которые очень тяжело сошлись бы с моими личными добрыми отношениями и обязательствами перед старшим коллегою (в известном смысле и учителем). Гораздо охотнее я бы взялся, если бы Вы предоставили мне разбор чего-нибудь, что меня по-настоящему согревает, — быть может, секстета Брамса! Это окрылило бы мало упражнявшееся перо моё!

Гредену прошу сердечно кланяться, а супруге Вашей передать самые искренние поклоны от Вашего

искреннейше преданного

Йозефа Иоахима.

От Клары Шуман

Лейпциг, 15 декабря 1861 г. Вечером.

Дорогой Иоахим,

я непременно должна сегодня же Вам написать, я знаю, Вы порадуетесь вместе со мной: вариации Иоганнеса вчера прекрасно мне удались и встретили восторженный приём, вызовы и прочее. Люди, с которыми я потом говорила, по крайней мере признали, что они «интересны», хотя мне, как всегда, пришлось убедиться, что профессиональные музыканты труднее всего поддаются — они не способны непредвзято воспринять и порадоваться, что вот наконец кто-то снова написал нечто дельное, и едва соглашаются признать, что в этом что-то есть! Я могла бы привести Вам примеры, но это оставлю для устного рассказа. Уважение к этим вариациям все они, однако, по меньшей мере получили, а прочее придёт позже; пока же я радуюсь, что так оно есть.

Моцартовский концерт на днях прошёл очень хорошо, гораздо лучше, чем я ожидала, только с Рейнеке приключилась беда — после каденции он не вступил с оркестром, что довольно грубо вырвало меня из прекрасного настроения, в котором я была. Всё прочее шло очень хорошо, однако сама я уже не чувствовала прежней лёгкости. Большую радость доставили мне песни моего Роберта для смешанного хора, которые Р. прелестно разучил и которые привели публику в восторг. «Цыганская жизнь» в греденовской инструментовке звучала великолепно — я едва могла поверить, что это та же самая, которую я недавно слышала в Кёльне, где всё звучало настолько вяло, насколько возможно.

Рентгенов, эти милые артистические души, я видела сегодня и жду их ещё нынче вечером, чтобы немного помузицировать с ними. Он, к сожалению, только в последнее время очень сдал, но недавно так прекрасно играл в Гевандхаузе, что все ещё с большой теплотою об этом говорят, чему я сердечно рада. Если бы только можно было поставить его на подобающее место! Я рада, что он хочет оставить театр — это слишком ему претит.

Когда я теперь снова так гляжу здесь на обстоятельства, я, право, очень рада, что Вас здесь нет. В Ганновере Вы ведь имеете дело только с одним, здесь же с несколькими, которые способны довести человека до отчаяния. Мне теперь по-настоящему тяжело ложится на сердце, когда Вы оставляете своё место, и я снова думаю: Вы могли бы Ваши пять месяцев отпуска целиком употребить на работу в другом месте, зарабатывали бы зимою между делом ещё кое-что и не нуждались бы ни в Англии, ни в ком ином. Глупо, верно, что я снова прихожу с этой темой, но она так часто приходит мне на ум!

Вот пришли Рентгены, я должна сердечно Вам кланяться и передать, что Ваша комната всегда для Вас наготове.

Мари недавно пишет мне о Вашем концерте в исполнении Лауба, я лучше выпишу Вам её слова: «по нему было слышно, что он разучивал его с большой любовью и самоотдачей, но недоставало ему всего, что делает игру Иоахима столь милой, столь близкой, столь прекрасной превыше всего. Нет у него ни грации, ни души в звуке, и Ты можешь себе представить, что я ощущала, слушая поневоле этот дивный концерт в исполнении Лауба; несмотря на то что технически он играл его поистине мастерски, всё же чувствовалось, что он им не владел».

16-е.

Я не смогла вчера дописать, не хотела всё же заставлять Рентгенов слишком долго ждать. Мы играли ре-минорную сонату Роберта, и я истинно порадовалась задушевной, тонкой игре Рентгена. Этих двух людей я могла бы очень полюбить, мне хотелось бы жить с ними в одном месте; жена была бы мне такой подругой, какой я себе желала, всегда желала, — тёплое артистическое сердце и при том любящая жена и превосходнейшая мать. Сердце её, я полагаю, отзывчиво ко всему и при том сильно. Завтра хочу ещё раз её навестить — могло бы быть и чаще, но здесь, Вы знаете, я не хозяйка ни единой минуты.

Итак, прощайте, дорогой добрый Иоахим. Дайте мне поскорее о себе услышать и примите тысячу приветов от

Вашей

Клары Ш.

Кларе Шуман

[Ганновер, 2 января 1862 г.]

Дорогая, добрая госпожа Шуман,

Вы, как всегда, далеко превзошли меня вниманием и сердечной дружбою, разбудив меня первого числа Вашими тёплыми строками, тогда как сам я удовольствовался тем, что в новогодний вечер сердечно вспомнил о моих дорогих друзьях! Вы, надеюсь, вступили в новый год так же весело, при дымящемся пунше и звоне бокалов, в кругу детей и Иоганнеса, как и я, проведший вечер у Каульбахов вместе с Шольцами, сыграв перед тем ми-бемоль-мажорную сонату Сальери, а затем поглядев прелестнейший детский маскарад мальчиков Каульбахов, при котором мы все от смеха (а не от пунша!) едва могли держаться на ногах.

Лауб здесь, в особенности оркестру, очень понравился; да он и в самом деле лучший скрипач, какого я слышал, и я порядком рассердился на наш двор, имевший бестактность вести себя невоспитанно-безучастно. Особенно я научился ценить Лауба в исполнении одного из поздних Бетховена и Гайдна у меня, к которым я играл вторую скрипку. Вы и представить не можете, с какой теплотою чувства и юмором он исполнял эти квартеты! Менее понравилось мне исполнение бетховенского скрипичного концерта, в котором меня смущали несколько виртуозные каденции, порой несколько грубоватый звук (вместо мягкой полноты, которой я требую) и некоторая современная сентиментальность в Adagio. Впрочем, в звуке, может статься, виноват инструмент, который хоть и хорош, но недостаточно разыгран. Воистину удивительно, однако, играет он мой концерт — так пламенно и уверенно в труднейших пассажах, как мне самому не удаётся. Меня радует, что он так охотно его исполняет. — Послезавтра у нас концерт в пользу Маршнера в театре — к сожалению, так скоро, ибо теперь столько исполнений теснится в нашем средне-«имперском» Ганновере, что у меня недостаёт духу уговаривать Вас на концерт, а Целле одно того не стоит, если подумать о перевозке рояля. Когда Вы приедете, мы обсудим всё это и решим, какой момент был бы для Вас удобнее. Для Иоганнеса я сегодня нашёл славную комнатку на моей улице, на случай, если он и впрямь сможет немного здесь задержаться. Вы ведь, верно, приедете вместе. Прошу только сообщить час прибытия. Партии октета прошу захватить с собой.

С сердечной преданностью

Й. Й.

Господину фон Гуайте

Ганновер, 13 января [1862 г.]

Ваше высокоблагородие,

позволю себе с доверием препроводить прилагаемое воззвание, обращённое к любителям музыки в Германии ради того, чтобы почтить высокозаслуженного композитора, неустанно трудившегося в особенности на поприще немецкой оперы. Верно, и во Франкфурте-на-Майне публика уже не раз услаждалась иными, дышащими искреннейшим чувством звуками маршнеровской музыки, и поскольку тамошняя сцена имеет вместе с тем счастье находиться под управлением, которое не делает (как, увы, ныне столь многие дирекции) кассовый сбор единственным мерилом, а знает и принимает в расчёт высшие цели, то я отваживаюсь спросить у Вашего высокоблагородия, нельзя ли было бы испросить у дирекции Франкфуртского театра постановку какой-либо оперы Маршнера в качестве вклада в памятник композитору. Несомненно, подобная постановка (которая и сама по себе могла бы существенно послужить нашей цели) пробудила бы и в других местах сочувствие и желание последовать примеру, и потому я надеюсь, что это соображение послужит мне извинением, если этими строками я прибавил забот к тем, которыми Ваше высокоблагородие и без того обременены.

С отменным высокопочтением преданнейший

Йозеф Иоахим.

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер, середина февраля 1862 г.]

Дорогой Аве,

нам обоим было великой радостью получить твоё письмо, и то, что ты написал нам об «Иисусе Навине», нас весьма заинтересовало. Исполнение в Ахене было тогда тоже могучего впечатления; я, впрочем, не знаю, от кого происходила оркестровая обработка. Духовное величие в соединении с чувственно-проникновенной живописностью нигде, пожалуй, не предложено в такой простоте, как у Генделя. В том одном месте, где всё приходит в колебание и трепет, чувствуешь себя, содрогаясь, уже не в безопасности на собственной скамье! Едва ли найдётся больший контраст, чем сочинение, которое я по желанию графа Платена буду разучивать к следующему концерту: скерцо «Королева Маб» Берлиоза! Здесь всё — внешний эффект. Но разучивание, думается, всё же доставит мне удовольствие…

Тому же

[Ганновер, 23 февраля 1862 г.]

…Насчёт скрипки для Шрадика вам не нужно торопиться. Поскольку у мальчика есть благородное заверение (вы, гамбуржцы, всё же расторопные ребята!), то полгода роли не играют. В эту минуту я не знал бы, что посоветовать. Я предложил бы поискать в Лондоне, но там самый дорогой рынок скрипок. Лучше всего покупать в Париже, если знаешь толк в деле, потому что там больше всего выбора и т. д. Но прежде всего нигде с этим не торопитесь; случай может многое сделать. Скрипичные мастера редко бывают безупречно честны при продаже…

Кларе Шуман

[Лондон] 6 марта [1862 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

с тех пор как я расстался с Иоганнесом, 24-го прошлого месяца, у меня, верно, отнята всякая возможность услышать о Вас, если только я особо о том не попрошу. Я совсем не знаю, где и как Вы живёте! Хиллер сказал мне, что Вы в Карлсруэ и пробудете там несколько дней. В газетах я читал, что Вас ждут в Париже! Мне же Вы однажды зимою сообщали, что у Вас есть охота заодно повидать лондонскую выставку. Должен ли я поговорить с Эллой, Чаппелем, Беннетом и прочими и сказать, что Вы непременно приедете к сезону? Иначе ведь очень трудно устроить ангажементы.

Во всяком случае напишите мне поскорее несколько слов, как поживаете Вы и Ваши близкие. Лучше ли снова Юльхен? Бедное дитя, говорят, было совсем больно. Мне, после перенесённого скверного морского переезда, живётся вполне хорошо. Я не жалею, что приехал сюда; комнатка моя очень уютна, в ней прекрасный «Бродвуд», и забавно-приветливое лицо Рабе последовало за мной. Адрес мой: 40 St. James's Place, St. James's Street. Мисс Бесби я недавно видел; также Леманов, у которых в ближайший вторник буду обедать с Диккенсом. Но на тысячу вопросов от них и от многих других о госпоже Шуман я мог отвечать лишь очень неудовлетворительно. Воспользуйтесь же поскорее моим адресом, чтобы дело переменилось и мне не приходилось краснеть, будто мы поссорились, когда о Вас справляются! Это совсем не дело. О Гаде и о многом другом из Ганновера мне было бы что порассказать, и потому я надеюсь скоро услышать, куда мне обращать свои мысли. Писать в мир без цели неуютно, это и Вы наверняка испытали.

Шуберт просил меня позволить ему напечатать мою обработку «Вечерней песни». Я разрешил это при условии, что он не будет давать никаких рекламных объявлений и лишь в скобках мелкими буквами поставит на титуле листка: обработано для скрипки и т. д. Й. Иоахимом. Но согласны ли и Вы? Шуберт ждёт ответа; стало быть, Вы должны вскоре написать несколько строк.

На сей раз прощайте!

С сердечной преданностью

Йозеф Иоахим.

Бернхарду Шольцу

[Лондон, 13 марта 1862 г.]

Дорогой Шольц,

вот уже более двух недель, как я уехал из Ганновера, и многое я пережил, но, к сожалению, остаюсь без всяких вестей от тамошних друзей. Вы, верно, кружитесь на маскарадах и прочих балах? Или сочиняете? Или вы в разъездах по округе? Или вы спите дольше восьми? Мне живётся вполне хорошо; я много музицирую и даже завёл себе на днях вечером двойника, поскольку обещал играть в одно и то же время в Сент-Джеймс-Холле и в Ганновер-сквер-румз! Без шуток, я дважды ездил туда-сюда, чтобы исполнить свой долг, как Вы увидите из программ, которые я прилагаю. Вчера вечером я представил собственный концерт. Вторая и последняя части прошли вполне хорошо, первая была недостаточно отрепетирована. Однако публика была очень любезна, среди двух тысяч слушателей было большинство лондонских музыкантов, что меня очень обрадовало. Здесь со мной обходятся как со старым знакомым, сердечно-участливо, и это всегда отрадно. Единственное, что мешает здесь совершенным исполнениям, — это недостаток времени. Оркестровые силы нескольких обществ совершенно превосходны. Читает с листа и наша (или, вернее, Ваша) ганноверская капелла не лучше. Но на том придётся и остановиться, если господа не выучат постепенно известные вещи наизусть путём частых исполнений. Недавно я слышал «Хвалебную песнь» Мендельсона в Эксетер-Холле. Хоры очень уверенны и мощны, но без тонкости. Завтра там дают «Израиля», который тут у людей вошёл в плоть и кровь; это будет прекрасно, надеюсь. Вы, верно, тоже в самом разгаре репетиций этого сочинения. — Сегодня вечером буду слушать чтение Диккенса. Третьего дня на обеде я свёл с ним знакомство и порадовался его крепкой, неаффектированной натуре; как контраст моему соседу справа, который был не кто иной, как Бульвер. Чего бы я не дал за альбом Вашей жены? There was an occasion!!! Б. учён, нарочито тщеславен, разумеется, не лишён интереса, с пресыщенным haut goût. Дорогой друг, простите, что я так черкаю, но если я не подам беглого знака жизни, то рискую вовсе не написать, а стало быть, ничего и не услышать о вас.

Мисс Хенни, и Бубе, и всем друзьям — Никола, Бринкману, Каульбаху, Эйертсам — Вы должны сердечно кланяться. О короле ничего не слышу; это я называю невежливым.

Сердечно преданный

Ваш

Й. Й.

Язык у Рабе начинает развязываться; он каркает по-английски, что делает его не менее потешным. Он смеётся всем лицом, когда я говорю ему, что пишу Шольцам.

От князя Жоржа Николя Голицына

Лондон, Голден-сквер, 33 17 марта 1862 г.

Monsieur Joachim,

я не могу выразить счастья, которое испытал вчера, слушая Ваше исполнение великого квартета Бетховена ля-минор, иначе как прося Вас принять прилагаемые рукописи.

Двойная память — о Бетховене и о моём отце — есть, конечно, предмет для меня священный, но именно потому я и нахожу справедливым передать её в руки Иоахима.

Примите уверение в моём почтении

Жорж Николя Голицын

С удовольствием прилагаю к настоящему также квартет си-бемоль, который прошу Вас принять в непосредственную память обо мне.

Кларе Шуман

[Лондон] 20-го [марта 1862 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

я был немало удивлён подтверждением Вашего прибытия в Париж; ведь ни Иоганнес, ни я не приняли газетных известий всерьёз. Теперь мне уже очень любопытно то, что Вы напишете мне об тамошнем успехе. Парижане, говорят, имеют весьма образованное суждение о виртуозных исполнениях, а потому окажутся для Вас во всяком случае восторженными слушателями. Сверх того, Вам, должно быть, очень приятно провести некоторое время с госпожой Эрар и госпожой Виардо. Обеим дамам прошу передать любезнейшие поклоны от меня. Лувр и иные из малых театров я и сам охотно повидал бы ещё раз; двенадцать лет назад я был всё же несколько слишком мальчишкою, чтобы получить от Парижа подлинное наслаждение.

Сегодня, должно быть, Ваш первый концерт там, о котором я надеюсь вскоре услышать; Ваши планы, верно, существенно определятся им. То, что Вы покамест пишете о Лондоне, звучит, к сожалению, так, будто у меня мало надежды приветствовать Вас здесь! Я, однако, тотчас после Вашего письма поговорил с Чаппелями, Эллой и Беннетом. Совершенно невозможно, если у Вас нет твёрдого намерения посетить Лондон, получить ангажементы, как бы охотно многие, наверное, ни сделали Вам предложений, будь они уверены в Вашем приезде. Заранее я мог бы выхлопотать Вам наверняка лишь около шести ангажементов — от Musical Union, Popular Concerts и старой Филармонии. Новая и Musical Society of London, вероятно, последовали бы, верно, и многие другие; но Вы ведь не можете требовать, чтобы все устроители концертов собрали совет, дабы набрать круглое число ангажементов и предложить их. Иное дело, если бы Вы ещё в начале зимы обещали провести здесь сезон.

Будет ли он «блистательным», сказать нельзя; но интересное время наверняка будет, и я радуюсь множеству впечатлений, которые принесёт с собой выставка. Раз уж Вы так близко, Вам следовало бы в мае непременно приехать сюда дней на четырнадцать с фрейлейн Мари, чтобы повидать exhibition; Бензоны, которые только что снова вернулись, наверняка были бы рады Вас приютить. Так по крайней мере полагает их брат Леман. Самих Бензонов я не знаю, но взял у них адрес… чтобы навести справки ради Вас. Мой концерт в Musical Society имел на сей раз настоящий успех, по крайней мере две последние части, которые и аккомпанировались хорошо, тогда как в первой части приключилось несколько небольших бед.

О Ганновере я пока ничего не могу сказать; король не отвечает на мою просьбу об отпуске. — Серенада предназначалась мне. Я скоро напишу снова. Кланяйтесь много раз фрейлейн Мари.

Ваш

Й. Й.

Кларе Шуман

[Лондон, 1 апреля 1862 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

Вам, должно быть, удивительно будет услышать от меня, что с 21 по 30 мая я еду в Ганновер, чтобы 27-го дирижировать там концертом ко дню рождения короля! Королева через фрейлейн фон дер Габеленц обратилась ко мне со столь любезной, настоятельной просьбой не портить ей замысла «удивить» подобным образом короля, что я никак не мог быть настолько нерыцарственным, чтобы сказать «нет»; хотя я и знаю, что навлекаю тем на себя немало неприятных объяснений по поводу моего прошения об отпуске на два года. Я, однако, думаю остаться твёрдым; тем более что меня и в самом деле уже теперь берёт оторопь при мысли о маленьком городе со всякого рода придворными церемониями. Но вся эта история с сюрпризом пусть уж останется между нами.

Мне живётся вполне хорошо; Вы знаете, как по-домашнему я здесь себя чувствую, и я всё лишь сожалею, что Вам теневые стороны здешней жизни не кажутся, как мне, сносными в связи с дорогими воспоминаниями! Как охотно я уговаривал бы Вас непременно приехать; но этого мне нельзя, ибо это показалось бы мне слишком эгоистичным! Я говорил и с Бродвудом-старшим, который тоже полагает, что ещё неизвестно, благоприятно или неблагоприятно скажется выставка на концертах. Он очень желает, чтобы Вы приехали, и имеет в том искреннейший интерес — но, по его мнению, всякий приезжий артист должен идти на риск, если не появляется ежегодно. Элла, верно, и сам Вам написал. Чаппели ангажировали бы Вас на два вечера Popular Concerts, а если эти концерты будут продолжаться еженедельно, как, вероятно, и должно случиться, то и чаще. Название «Pop. Conc.» Вас, надеюсь, не пугает; оно происходит оттого, что места продаются и по шиллингу, чтобы и неимущим дать возможность слушать. Там исполняется только самая лучшая камерная музыка, от позднего Бетховена до раннего Гайдна, перед двумя тысячами и более слушателей, причём Аполлон, правда, изливает свои золотые лучи на праведных и неправедных. Как прекрасно, что парижане Вам так благодарны, и с пониманием! Да, музыка, поднесённая с благоговением, обладает властью; она будет всё шире распространяться, чем больше великих венских мастеров будут понятны артистам и с убеждением исполняемы. Это влечёт любителей, и так эти волны расходятся в чувстве рода человеческого всё более широкими кругами. Это я вижу здесь, когда сравниваю нынешнее время с тем, что было десять лет назад. Пусть себе у отдельных людей и примешивается порой некоторая аффектация! Как поживает Иоганнес? При всём желании я не могу здесь переписываться регулярно, но напишу ему в ближайшие дни. Бензоны были в Париже одновременно с Вами, не зная, что Вы там.

Недавно (28-го) мы у Мари Бенеке отпраздновали тремя его квартетами день, в который была бы серебряная свадьба Мендельсона. На душе у меня при том было совсем особенно торжественно; но я был насквозь согрет иными светлыми местами в этих сочинениях, которые открывались мне во всей связи с его совершенной, чистой человечностью, когда я так думал о нём.

Прощайте, дорогая госпожа Шуман! Кланяйтесь фрейлейн Мари от меня; и думайте о моей искренней преданности, когда Вам случится на меня немного посетовать.

Й. Й.

Госпоже Мари Бенеке

[Лондон, 8 апреля 1862 г.]

Уважаемая госпожа!

С искреннейшим сожалением получил я известие, что ни Вы, ни Ваш супруг не сможете участвовать в поездке в Манчестер. Было бы слишком уж славно увидеть «художественную» поездку обращённой в увеселительную! Недавно я тщетно пытался встретить Вас и Ваших близких, прохаживаясь взад и вперёд по Хрустальному дворцу, но не хочу упустить случая хотя бы задним числом поздравить Вас с успехом Вашего питомца, имеющего доброе предзнаменование быть введённым в музыку широко под Вашим покровительством. Многое в музыке Салливана меня по-настоящему тронуло. Сила и оригинальность с годами (при столь свежем восприятии задачи и столь искусном обращении со средствами у юноши) наверняка возрастут и создадут отрадное.

С сердечным приветом господину Бенеке, уважаемая госпожа,

Ваш искреннейше преданный

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Париж, 9 апреля 1862 г.

Дорогой друг,

Вы получили бы ответ на Ваше милое письмо ещё раньше, но я была слишком ужасно занята и сейчас, право, совсем без сил. Мне приходится всю эту неделю играть каждый вечер, а вечера в маленьких салонах при чудовищной жаре изнурительнее всех концертов. Сегодня я могу сообщить Вам о счастливом исходе концерта в Консерватории и моего последнего концерта вчера. В Консерватории всё прошло очень хорошо, и после бетховенского концерта поднялась настоящая буря восторга. И вчера тоже ни в чём не было недостатка. Я играла квартет Роберта, и меня снова прекрасно сопровождал квартет Арминго. Странно мне, и это, верно, нельзя считать очень добрым знаком для вкуса, что квартет Морена пользуется здесь куда большей славой, на мой же взгляд, его и рядом нельзя поставить с квартетом Арминго. Морен любит красивейшие контрасты — он либо завывает, либо вдруг так колотит по нескольким нотам, столь бессмысленно, что слушать совсем противно! Я нахожу квартет Арминго таким тёплым, но люди уверяют, будто это лишь оттого, что они играют со мной. Во всяком случае, Арминго и Лало (альт) — образованные музыканты, тогда как Морен совсем глуп. Но это только Вам — я очень здесь остерегаюсь и часто ловлю себя на политике, которая меня самое приводит в изумление. Но это слишком необходимо, ведь сплетничают тут совершенно как в маленьком городе…

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 10 апреля 1862 г.

My very dear friend, поскольку Вы вовсе не даёте о себе знать, то я должен снова Вам написать, чтобы наше общение совсем не застопорилось. Я уже подозревал, что оба моих первых письма и вовсе потерялись, раз Вы не отвечаете; поэтому это я адресую Вашему брату; вместе с тем предлагаю Вам несколько вопросов, на которые Вы должны мне ответить; это называется перепиской по принудительному курсу.

Я с удовольствием услышал, что Вы будете здесь ко дню рождения короля. Установили ли Вы программу? Стокхаузен был тут, пел дважды при дворе и заявил о своей готовности быть здесь к торжественному дню. Что-нибудь покрупнее, вроде «Празднества Александра», в рамки концерта, верно, не вместить, поскольку король, естественно, охотнее всего пожелает услышать Вашу игру, да и королева тоже, как я слышал, уже велела к тому Вас пригласить. Если у Вас есть какие-либо хоровые пожелания, то дайте знать немедля; если я могу Вам помочь, то делаю это охотно, как Вы знаете. С другой стороны, как Вы знаете, публика собственно придворных концертов не жалует длинных, тем паче ораториальных вещей. Не следовало ли бы вообще потребовать гарантий против повторения подобного шума, какой имел место в прошлом году. Я полагаю, что это Вы непременно можете сделать.

В прошлую субботу я исполнил «Израиля» с 240 певцами в театре; он прошёл поистине очень хорошо — «то услышали народы (ганноверские) и изумились»; люди уже всякое порассказали, будто исполнение не состоится и тому подобное; задним числом даже мои завистники должны были признать, что подобного исполнения здесь ещё не слыхали. Король просил повторить после Пасхи.

Во вторник Ауэр давал свой вечер; он играл превосходно. Король тоже присутствовал; после был ещё до половины первого придворный концерт со Стокхаузеном. На следующий день я был как разбитый.

Король просит Вас не забыть о юбилее сэра Джорджа Смарта; здесь для него всё уже наготове.

Не были ли Вы так любезны обеспечить мне нумерованные места на генделевские концерты? Прошу о том ещё раз, если это ещё не сделано.

Кланяйтесь мистеру Генри Иоахиму, Пауэру и передайте меня также благосклонной памяти of Mr. Rabe.

Сердечный дружеский привет

от Вашего

Шольца.

P. S. Наша капелла играет поистине хорошо и имеет также время для репетиций, сколько Вам будет угодно.

Точно так же Вы можете здесь играть квартет, когда, где, как, что и сколь часто Вам угодно.

Есть ли у Вас это где-нибудь ещё?

Ответа на этот «вопрос о скромности» просит

Ваш старый

[подпись оторвана]

Бернхарду Шольцу

[Лондон, 14 апреля 1862 г.]

Дорогой мой Шольц,

Вы и Ваша милая жена собираете на главу мою горящие угли; но они обращаются в целый солнечный шар, который меня греет и даёт мне чувство уверенности, что дружба Ваша всё светит и светит мне. Я давно не радовался письму так сильно, как Вашему (пред)последнему с милыми M. S. от Бубе и Хенни. Ваши генделевские билеты будут добыты; думаю, нам это даже ничего и не будет стоить. Но до слёз жаль, что госпожа Воробушек не может слететься с вами; у неё хватило бы свежести, чтобы сердечно насладиться Лондоном, несмотря на все теневые стороны. В другой год ей тоже надо сюда. Очень мне жаль также, что мы не сможем проделать обратный путь в июне вместе; но 20 мая я ещё должен играть в Ливерпуле, а 30-го снова в Лондоне, так что на всю поездку в Ганновер у меня лишь восемь дней. Приглашение на Кёльнский музыкальный праздник я тоже вынужден был отклонить. Поездка в Ганновер — для меня жертва; но королева велела высказать мне желание видеть меня там к 26-му столь сердечно и в форме просьбы (хотя могла бы и повелеть), что я приношу эту жертву с радостью. Мне следовало бы постараться залучить госпожу Гольдшмидт (то, что я пишу, разумеется, всегда лишь между нами!), но ответа на письмо фрейлейн фон Габеленц к Гольдшмидт у меня ещё нет. Моё мнение с самого начала было, что певица не сможет принять приглашение; но её решения во всяком случае надо теперь дождаться, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Если она не сможет, то лучшей заменою был бы, конечно, Стокхаузен, и я его предложу. Быть может, тогда Гольдшмидт даст мне, сверх того, арию Моцарта с облигатной скрипкой для фрейлейн Убрих (не ту, что в си-бемоль), которая королю и королеве наверняка понравилась бы. Моё мнение было бы, поскольку я тоже питаю опасения насчёт хора, которыми Вы со своей стороны делитесь, устроить концерт в форме абонементных концертов: с первым отделением (которым дирижировали бы Вы и в котором играл бы я) и для второго отделения — бетховенскую симфонию (си-бемоль-мажорную). Против охоты поболтать едва ли что-нибудь поделаешь! Эстетического чувства стыда у большинства допущенных ко двору ведь нет, а грозить розгами нельзя даже в Ганновере, даже если бы у министра культа была к тому охота. А знает ли уже Платен что-нибудь о замысле королевы? Лает ли он? Я не без основания подозреваю его в том, что он подал повод к некоторым «любезным» заметкам в листках (немилость, отпуск и увольнение разом вдогонку и т. д.); и всё же я хочу в ближайшем письме к фрейлейн фон Габеленц просить, чтобы концертное дело не вели без моего «шефа». Я не мстителен. О моей просьбе об отпуске я мнения своего не переменил; но оставим эту тему до свидания.

Я очень порадовался успеху Певческой академии. Разучиваете ли Вы теперь Ваш Реквием? Мне хотелось бы услышать что-нибудь из него, когда приеду в Ганновер. Можно ли это устроить? Очень я надеялся, прежде чем приеду к Вам, ещё раз услышать о Вас. Кланяйтесь фрейлейн Зост, Никола, Эйертсам, Линдхульту, Каульбаху. Последнему я напишу в ближайшие дни; иначе мне будет уж слишком стыдно, когда вернусь. Вас и Вашу милую жену храня в вернейшей памяти,

Йозеф Иоахим.

Брат мой просит дружески кланяться.

P. S. Рабе совсем просветлел от удовольствия, что Вы о нём помните.

Что поделывает Гунц?

Кларе Шуман

[Лондон, 15 апреля 1862 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

итак, решено, что Вы не приедете! Как ни жаль мне это лично, всё же я постольку утешен, поскольку полагаю, что с выставкой Вам пришлось бы взять в придачу массу беспокойства. Сюда съезжается уже много знакомых, и весьма приятных: Карл Мендельсон, которого я только что видел. Через час прибывает знакомая Мари, Хелена Фигдор, с отцом и братом. Но к самому важному: к Вашему протеже.

Если Вы полагаете, что для его счастья непременно необходимо уже теперь покинуть Париж и приехать сюда, то я, разумеется, постарался бы по возможности способствовать достижению его целей. Только я должен обратить внимание: время выставки будет для молодого человека очень возбуждающим и отвлекающим от занятий. Участвовать во всём (или хотя бы во многом) будет очень накладно; жить же в Лондоне и, пока другие знакомятся со всем интересным и развлекаются, думать лишь о занятиях — это, с другой стороны, нечто, что меня в молодости очень опечалило бы. К тому же я буду занят не только концертами, но и множеством друзей и знакомых из всех краёв: родственники, венские артисты, Шольц (в июне) и т. д., — которых мне, верно, всех придётся снабжать билетами, сколько смогу. Обдумайте всё это, а также: одним слушанием ведь дела не сделаешь! Если Вы после этих соображений всё же полагаете, что молодому Розе следует приехать, то я, как сказано, постараюсь по силам быть ему полезным. Совета дать не могу. Я совсем не знаю натуры и таланта молодого человека и не хотел бы брать на себя ответственность за повод к такому шагу.

Должен ли я предложить Вас к 26 мая для Ганновера? Королю наверняка не могло бы прийти более приятного сюрприза; а королева лишь из скромности не рассчитывала на Вас; в этом я твёрдо убеждён. Будете ли Вы слушать и Кёльнское празднество? Тогда, верно, удалось бы соединить одно с другим; Вы, кажется, не без охоты! Прошу, напишите мне об этом. Во всём прекрасном, что Вам выпадает, я принимаю сердечное участие!

Вас и фрейлейн Мари много раз приветствуя,

Йозеф Й.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 16 апреля 1862 г.

Дорогой, дорогой друг!

Как обрадовало нас Ваше письмо! Оно пришло сегодня к нашему завтраку, было встречено громкими возгласами, и согревающее его действие будет долго длиться — но оно и нужно, ибо тут во всех отношениях стоит холодная температура.

Я считаю дни до Вашего прибытия; мы хотим как следует использовать Ваше короткое пребывание здесь; жаль только, что добрая моя жена как раз тогда мало сможет Вам порадоваться. Также и нашему лондонскому совместному пребыванию я бесконечно рад; при первом известии о Вашем скором прибытии я почти испугался, ибо думал, что Вы тогда уже не вернётесь в Old-England и мне придётся быть в Лондоне без Вас; теперь же радость моя двойная.

Платен ещё ничего не знает о Вашем прибытии: я скажу ему об этом в скором времени, иначе он подумает, что я устраиваю заговор. Я не думаю, что это он подал повод к упомянутым статьям, но думаю, что он вместе с Фишером интригует и что обоим Ваше возвращение будет очень неприятно…

Когда будете писать Габеленц насчёт концерта, то напишите и ей, что желаете моего, а не Ф. участия, иначе мы в конце концов получим этого неприятного господина в придачу; если же моё участие прямо желаемо с высокой стороны, то Платен не отважится приплести к нему Ф.

Дело об отпуске, верно, удастся уладить разумным образом; единственно скверным до сих пор было то, что Вы не обратились к королю лично по этому поводу; П. всё испортил, а теперь снова скверно то, что Ваше пребывание слишком коротко, чтобы свести короля с Вами для разумного разговора. Между тем он отнюдь не разгневан на Вас; он недавно с величайшей приветливостью говорил о Вас Стокхаузену и мне. Что до королевы, то она испытывает истинное огорчение из-за этого дела; она добрая женщина —

а он король! Ayez pitié! Misericordia!!

Что касается моих представлений, упрёков и предположений по поводу Вашего прошения об отпуске, то думайте обо мне что хотите; только ни на миг не забывайте, что я искренний Ваш друг. Мы поговорим об этом деле дальше, когда Вы будете уже здесь.

Нет ли у Вас каких забот по поводу концерта? Каких духовых Вы хотите? Всех первых? Поговорить ли мне об этом с Платеном? Будете ли Вы писать ему сами?

Будете ли Вы писать Стокхаузену? Или мне?

Столько вопросов, думается, стоят скорого ответа!

Кланяйтесь Вашему брату: он нам всегда дружески рекомендован.

Рабе скажите, что я надеюсь, он будет хорошо о Вас заботиться и держать над Вами руку; я в скором времени приеду и устрою смотр.

Тысяча приветов через море (via Остенде)

от верного Вам

Шольца.

От Клары Шуман

Париж, 27 апреля 1862 г. Воскресенье.

Дорогой Иоахим,

податель сего, господин Розе, имеет столь страстное желание хотя бы раз с Вами поговорить, что решился съездить на несколько дней в Лондон и, поскольку теперь это невозможно, как он и сам прекрасно понимает, поговорить с Вами позднее. Мне нет нужды просить Вас принять его дружелюбно, Вы и без того это сделаете.

Я по многим уговорам дала на этой неделе ещё четвёртый концерт, который прошёл очень удачно: Стокхаузен пел чудесно, а мадам Виардо прелестно играла со мной вариации Роберта для двух фортепиано. Но что вообще доставило мне здесь наибольшую радость — это то, что я внушила людям, то есть лучшим здесь, уважение к Иоганнесу. Большинство отзывалось о нём пренебрежительно, они либо ничего не знали, либо знали только серенады или ту-другую сонату, которых не понимали. Вы можете себе представить, как это меня мучило, и потому я недавно пригласила к себе нескольких музыкантов, только чтобы сыграть им Брамса. Сперва было несколько трудно пробудить их участие, однако с секстетом они согрелись, и под конец, после вариаций, они были в полном восторге, и Сарвади особенно просил, чтобы я ещё раз сыграла их большему обществу; нынче у меня небольшой вечер, только артисты, сперва трио Роберта в ре-миноре, затем вариации Иоганнеса, а потом, надеюсь, Стокхаузен споёт ещё несколько песен Иоганнеса. В немецком певческом обществе тоже хотят завести себе песни для арфы. Это и впрямь много дней подряд держало меня в радостном настроении, и тем более, что при больших напряжениях и столь ужасно расписанном времени мне поистине трудно было довести дело до конца — я и времени-то не нашла разучить вариации.

Вы недавно играли секстет Иоганнеса, о чём мне было очень радостно услышать. Геллер пишет об этом в восторге Дамке. Так что каждый из нас исполнил свою долю. Вы знаете, я не люблю никому навязывать вещи тех, кто мне дорог, но здесь я не могла иначе, это много дней так тяжело лежало у меня на сердце! — …

Прощайте же, дорогой друг. Всего доброго Вам от Вашей

верной Кл. Ш.

Бернхарду Шольцу

[Лондон], 8 мая [1862].

Дорогой друг.

Я как раз гляжу на дату Вашего и Ваших дорогих последнего письма и нахожу 16-е! Неужели опять три недели?! Время задуманной мной поездки в Ганновер на пороге; мне надо подумать о программе, для которой я мог бы заручиться Вашим согласием. Раз уж мне предстоит играть соло, то Вы, верно, возьмёте на себя всё первое отделение, как всегда в концертах. Линд отказалась; Штокхаузен слишком далеко; но фрау Шуман можно было бы заполучить. Тут мне кажется самым разумным, поскольку вокальные силы, вероятно, заняты для какой-нибудь праздничной оперы (или новинки Оффенбаха), дать одну лишь инструментальную музыку.

1. Увертюра (на Ваш выбор)

2. Адажио Шпора

3. Фортепианный концерт (Es или G-dur) Бетховена

4. a) Романс Иоахима

(из Венгерского концерта. Королева хочет всё целиком; но я полагаю, что и этого довольно в смысле послушания) b) Вечерняя песнь Шумана

5. Симфония a-moll Мендельсона (любимая вещь короля).

Думаю, против этого едва ли можно что-нибудь возразить. Если Вы хотите пристроить фройляйн Убрих, то напишите мне сейчас же, чтобы я постарался раздобыть у Линд моцартовскую арию, которая, правда, не из значительных, но, хорошо разучённая, для голоса и скрипки звучит приятно. Будьте, может быть, столь добры, съездите к фройляйн фон Габеленц и устройте дело устно; это было бы практично. Прилагаю письмо к доброй даме, в котором прошу разделить дирекцию, как на абонементных концертах, между нами обоими, и предлагаю кандидатуру фрау Шуман. Передайте письмо по возможности сами.

Я выговорил для нас пару бесплатных билетов на Гендельский фестиваль.

Писать Платену я не считаю нужным. Дело исходит от Её Величества королевы, и через неё ему должны быть отданы необходимые распоряжения. Я — за то, чтобы по этому случаю были первые духовики. Перспектива видеть Вас и Ваших дорогих облегчает мне не слишком приятную обязанность предпринять теперь поездку в Ганновер.

Ваш

Й. И.

Тому же

[Лондон, около 10 мая 1862.]

Vivat Wilhelmus! Не король прусский, а маленький республиканец in spe! Ура! Чудесно, что и матушка, и малыш так хорошо держатся и что я буду крёстным. Не забудьте дать мне в следующем письме новый бюллетень. Я выеду отсюда 22-го и, Бог даст, к полудню 23-го буду в Ганновере. Неужели Оранжерея и вправду так огромна, что фортепиано никак не сможет звучать? В здешних больших залах несколько теряешь мерку. Но Вы наверняка вместе с фрау Шуман обдумаете самое подходящее. Убрих, Гунц и новая звезда мне вполне милы; только против шпоровской «прекрасной девы» у меня кое-что есть — не против фройляйн Вайс. «Che faro» мне было бы милее; к тому же эта вещь, пожалуй, и для слушателей стала приемлемее благодаря Оффенбаху. В остальном охотно заранее даю согласие на всё, что Вы решите. Если приедет Шуман, то в конце концов всего тактичнее были бы Крейцерова соната, в которой мы оба заняты поровну, и сольный номер для каждого из нас сверх того. Я уверен: если позволит зал, то фрау Шуман была бы королю всего милее.

Не начать ли Вам с Юбилейной увертюры или с бетховенской Праздничной увертюры (op. 114?)? «God save» был бы, в конце концов, верным началом!?

С сердечным приветом Вашей супруге и домашним друзьям

Ваш

Йозеф И.

Тому же

[Лондон] Понедельник. [12 мая 1862.]

Дорогой Шольц.

Я ещё раз просмотрел арию; пришлось бы дать её переписать и т. д. и т. д.; le jeu ne vaut pas la chandelle. Что в ней нравится — это пара каденций, которые у меня есть с Линд и которые мы хорошо разучили. «Non temer» гораздо лучше; она в Ганновере; взгляните на неё, а потом предложите её Убрих — музицировать с нею мне будет в радость. Всё мне годится.

Я приеду в среду, 23-го. Сегодня играю в двух концертах: Трио Беннета, Дуо (h-moll) Шуберта, Сонату Баха. — Квартет F-dur № 7 Бетховена, Фугу C-dur Баха и Трио B-dur Бетховена. Завтра концерт в Ливерпуле! Видите, времени у меня немного. И всё же это мне милее, чем обстоятельства Платена! Кстати, в Цюрихе открыта должность музикдиректора с жалованьем 5000 франков. Вы об этом знаете?

Приглашаю себя на 23-е к столу и остаюсь

Ваш

верно преданный

Йозеф И.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 15 мая 62.

Caro amico und very dear friend,

мы по-детски радуемся Вашему приезду; особенно радуется моя жена, которая сегодня уже немного была на ногах, — что и ей кое-что от Вас перепадёт. Ей и малышу хорошо.

Я только что вернулся из Херренхаузена и после зрелого размышления установил программу так:

1. Увертюра к «Леоноре» Бетховена или к «Эврианте»

2. «Che faro senza Euridice» — фройляйн Вайс

3. Адажио Шпора — Иоахим

4. «Wehen mir Lüfte Ruh» из «Эврианты» — Гунц

5. Адажио Иоахима и Вечерняя песнь — Иоахим

6. Пение (?) — Убрих

7. Симфония Мендельсона.

Если Вам так не по душе, пусть весь Ваш гнев падёт на меня; королева всё отдала мне в руки: я-де должен устроить программу по Вашему, иоахимовскому, желанию.

Но я счёл за благо не вносить в программу никакого фортепиано: 1) потому что это и вправду стало бы несколько однообразно, 2) потому что фрау Шуман всего неделю назад играла при дворе, и королева, ничуть не желая возражать против Вашей программы, полагала, что немного пения было бы весьма желательно, 3) потому что зал Оранжереи, в который предполагается пригласить 900 человек, имеет очень дурной для акустики формат — 282 фута длины при всего 40 футах ширины, и 4) потому что я полагаю на этот раз в интересах спокойного исполнения музыки поступить разумно, удовлетворив желание публики относительно вокальных соло, 5) потому что скрипичные, фортепианные и вокальные соло дали бы для этого случая слишком уж длинную программу.

Увертюру к «Леоноре» или «Эврианте» я выбрал потому, что Юбилейную увертюру играли не так давно, а бетховенскую Праздничную — на обоих исполнениях «Израиля». Что до Ваших сольных номеров, у Вас, разумеется, по-прежнему развязаны руки; впрочем, я считаю их выбор удачным.

Королеву всё же угодно пригласить фрау Шуман на концерт как слушательницу, чтобы доставить Вам и ей радость пусть мимолётной, но встречи.

Я распорядился изготовить и приличное возвышение; словом, надеюсь, Вы меня немного похвалите, когда приедете.

Так приезжайте же скорее; Вас примут с распростёртыми объятиями стар и млад и весь свет.

Ганновер вовсе не так ужасен, а когда Вы снова здесь, так и вовсе очень хорош.

Сердечный привет до свидания.

Ваш

Шольц.

Отто Гольдшмидту

[Лондон, вероятно, лето 1862.]

Дорогой Гольдшмидт,

вернувшись только что после концерта к себе на квартиру, я нахожу в приложенном конверте вложенные 15 гиней. Это для меня совершенно непонятная вещь! ведь мы, как Ты должен помнить, недавно условились, что я предложу свои услуги для концерта в пользу художниц не за деньги, а ради доброго дела. Никогда не было в моих привычках играть за деньги в благотворительных целях, и в Англии я этому не выучусь. Ты, кажется, забыл сказать об этом правлению F. A. Society, и я надеюсь, что Ты как друг и художник будешь знать, чем Ты мне обязан, чтобы загладить эту забывчивость.

В искренней преданности

Твой

Йозеф Иоахим.

Тому же

[Лондон, лето 62.]

Дорогой Гольдшмидт,

я был в Манчестере и прошу извинить этим, что не ответил на Твои строки раньше. Вполне уверенно рассчитываю на то, что Ты возвратишь правлению F. A. Society предназначенный мне вексель — мне нечего требовать с дам. Моё участие, которого Ты желал для концерта в пользу общества, дано мною лишь при твёрдом уговоре, что я оказываю свои услуги единственно ради доброго дела (речь шла, по Твоим словам, о том, чтобы дать художницам возможность дальнейшей выставки их произведений, которая иначе впредь должна была бы прекратиться), а не за деньги, предложить которые Ты был столь скромен. Если дамское правление при таких обстоятельствах не могло или не хотело принять моё участие, не желало позволить мне последовать благородному примеру Твоей уважаемой супруги, — то мне следовало сообщить об этом до концерта; я, разумеется, не стал бы тогда навязываться со своей музыкой.

Неприятный для меня случай — последующая присылка векселя за мои услуги — само собой, не может омрачить воспоминания об особой радости, какую доставило мне музицирование с Тобою и Твоей супругой. Сердечно рад буду доказать Тебе это нередко на деле!

В искренней преданности

Йозеф Иоахим.

От Стефана Геллера

Париж, 8 июня 1862.

Дорогой Иоахим,

я в любом случае написал бы Вам из Парижа, даже не будь у меня к тому ещё и особой причины, которую укажу ниже. — С тех пор как я в Париже, я часто думал о Вашей мысли провести здесь часть лета и решил написать Вам об этом совершенно откровенно. Я снова нахожу Париж вполне уютным, милым и приятным. В целом в нём нет лондонского величия, но смотреть на него веселее, и люди здесь не выглядят ни столь озабоченно-корыстолюбивыми, ни столь нагло-богатыми, как столь многие из обоих классов (трудящегося — художников — и наслаждающегося) в Лондоне. Однако хороших англичан я нахожу сердечнее, вернее, честнее, а вот нехороших и необразованных англичан — много ниже французов того же разбора, которых никогда не встретишь столь лишёнными всякой bonhomie и грации, как иных причудливых или брюзгливых englishmen. Наряду с той тихой сердечностью и простым обычаем «добрых людей сей земли» мне недостаёт ещё и того обилия пышной зелени, какую дают там парки, скверы и сады. Жара велика, и меня страшат июль и август. — Моя новая квартира мила, прохладна и удобна. Единственное, что мешает, — учительница фортепиано, живущая на четвёртом этаже и весь Божий день дающая бренчать; сатанинские ученицы отбивают всякую охоту к музыке. В моём рабочем кабинете я слышу мало, но в спальне меня пробуждают от прекраснейших бетховенских грёз жалким стуком по клавишам. —

Теперь к моей просьбе. Мой друг Бертольд Дамке едет с женою в конце июня в Ганновер, свой родной город, чтобы провести там четыре недели у своей 80-летней матери. Много лет назад он был виолончелистом в тамошнем оркестре, а потом двенадцать лет в Петербурге, где много преподавал композицию и гармонию и был очень близок с Рубинштейном, Гензельтом и пр. Теперь он обосновался в Париже, где даёт уроки и пользуется значительной славой. Он желает по случаю своего пребывания в Ганновере сыграть королю своё трио или фортепианную сонату с виолончелью — королю, который видел его много лет назад и дал ему золотую медаль за посвящение. Как Вы думаете: возможно ли было бы оказать ему эту милость — представить королю своё сочинение? И не могли бы Вы дать ему письмо к какой-нибудь высокопоставленной особе, которая могла бы благоприятствовать этому замыслу? Вы можете под мою ответственность рекомендовать трио и виолончельную сонату как вполне дельные, превосходно написанные произведения, которые исполнялись здесь в концертах самой госпожой Виардо-Гарсиа и были приняты с большим признанием. Эти два произведения стоят много выше «Veillée», которую Вы знаете, и здесь весьма пришлись ко двору. —

Теперь Вы знаете довольно. Я слишком хорошо Вас знаю, чтобы хоть на мгновение усомниться в Вашей доброй воле быть полезным моему другу. Если захотите написать письмо, пришлите его мне. — Вас мне очень недостаёт, дорогой Иоахим, и я с каким-то грустным удовольствием вспоминаю наш последний задушевный разговор. Я считаю более близкое знакомство с Вами одним из приобретений моей поездки в Англию. Да вспоминаете и Вы обо мне столь же дружески.

Живите вполне благополучно, радуйте ещё многих своим редким талантом и примите сердечный привет

от Вашего

Стефана Геллера.

От Ад. Фр. Линдблада

Стокгольм, 25 июня 1862.

S. H. T.

Мой дорогой друг! (по крайней мере с моей стороны это обращение оправдано.)

Податель сего, господин Бук, член здешней Королевской придворной капеллы, стипендиат короля, проведёт год за границей, чтобы развить свой талант. Господин Бук просил у меня рекомендацию к господину Иоахиму. Охотно признаю, что я весьма дерзок, раз не отказал в этой просьбе, но дружба и доброта, которые Вы выказали мне пять лет назад, ободрили меня, и потому я решаюсь представить Вам господина Бука в надежде, что Вы встретите его советом и доброй волей. Самое горячее желание господина Бука — хоть раз в жизни услышать игру Иоахима, и та великая лёгкость, с какою я тогда достиг этого счастья, ручается мне, что и он его достигнет, если только время и обстоятельства позволят. Господин Бук приобрёл здесь своим до известной степени развитым тщанием и прилежанием талантом общее участие и внимание. О его характере можно сказать всё только хорошее.

Вышесказанное и есть собственно повод к этому письму, и, как я Вас знаю, Вы на меня за него не посетуете —

А впрочем, дорогой друг! Как же поживаете? Вы, как я слышу, штурмуете весь свет, а он ведь давно уже у Ваших ног. Я же, состарившись, отвернулся от света и не имею здесь иного дела, как — умирать. Мои дочери шлют Вам привет с участием и благодарностью, которые граничат почти с обожанием. Да, это правда, что мы все Вас любим и сердечно радуемся Вашему благополучию и, заметьте, ему. Если бы мне ещё раз в жизни довелось приехать в Германию, я не нашёл бы там никого, кого знал бы дольше, чем Вас; все прочие умерли.

Живите вечно благополучно, мой драгоценный друг.

Ад. Фр. Линдблад

От Клары Шуман

Мюнстер-ам-Штайн, 1 июля 1862.

Дорогой Иоахим,

я уже вижу, что не скоро услышу что-нибудь от Вас, если сама хоть раз снова не напишу и не попрошу Вас наконец-то опять вспомнить о немецкой подруге! Я неделя за неделей надеялась на письмо, совсем уж всерьёз — 8 июня: тогда, думала я, Вы вспомните о моём Роберте, а заодно и обо мне, но напрасно! О людях, столь близких, узнавать всё только из газет — это очень тяжело, и Вам, дорогой друг, следовало бы иногда об этом думать! —

Что Вы без конца приводите англичан в восторг, разумеется само собой, но вдвойне радостно было бы услышать это однажды от Вас Самого, тогда узнала бы и многое другое — например, когда же Вы снова к нам вернётесь? какие у Вас планы на лето? когда Вы снова будете в Ганновере? Что король Вас снова заполучил, я услышала к великому своему удивлению недавно совсем случайно. Тут я почувствовала, что могу быть эгоисткой, ибо обрадовалась, и больше, чем мне следовало бы по многим причинам печалиться. Слишком уж печальна была мысль о том, что Вы совсем в Англии! Розе написал мне недавно, то есть шесть недель назад, длинное письмо, полное ликования о Вас, и мне доставило сердечнейшую радость, что Вы так приветливо приняли свежего, тёплого человека — хоть я и знаю, что Вы сделали бы это и без моего слова, всё же должна Вас поблагодарить; быть может, я всё-таки немного была причиной тому, что Вы сразу приняли его столь любовно. Я очень надеюсь, что зимою он приедет к Вам в Ганновер — большего счастья для него я не знаю.

О себе могу сказать Вам доселе доброе, хотя в мае, когда я была в Берлине, у меня были тяжёлые заботы, и они ещё есть, особенно из-за Юлии, для укрепления которой этим летом я должна делать всё, что могу. Я с нею, Мари и Евгенией здесь на водах, и, как видите, на сей раз в Мюнстер-ам-Штайн, где прелестно; Вы ведь помните Эбернбург и Рейнграфенштейн? Последний я как раз вижу прямо перед собой с балкона. Фройляйн Лезер тоже с нами, и живём мы совсем уютно одной семьёй. После музыкального праздника в Кёльне приехали Иоганнес, [Альберт] Дитрих и Вольдемар. Последний проводит здесь всё своё каникулярное время (до 14 июля); Иоганнес и Дитрих были здесь несколько дней и жили совсем по-деревенски в доме под Эбернбургом. Им так понравилось, что они неохотно ушли; Иоганнес сожалел, что не взял с собою как следует работы, чтобы не бездельничать, чего он, Вы знаете, не слишком долго выносит. Позавчера все они отправились — (господин фон Зар тоже приехал) — пешком в Пфальц; к сожалению, у них была прескверная погода, как и здесь вообще больше осень, чем лето.

Иоганнес прислал мне недавно — подумайте, какая неожиданность — первую симфоническую часть со следующим смелым началом:

[нотный пример]

Это, пожалуй, несколько сильно, но я очень быстро к этому привыкла. Часть полна дивных красот, мотивы разработаны с мастерством, которое всё более и более становится ему свойственно. Всё так интересно сплетено одно с другим, и при этом так порывисто, как первый излив; наслаждаешься полной грудью, не вспоминая о труде. Переход из второй части снова в первую опять удался ему великолепно. Кроме того, я получила ещё песни о Магелоне, из которых иные мне очень милы, иные — менее. Его четырёхручные вариации на последнюю тему Роберта Вы, верно, знаете? И они тоже опять великолепны! А что он теперь приехал сам, играл всё это и многое другое, в том числе в четыре руки квартет d-moll, квинтет C-dur и октет Шуберта по нескольку раз, — было мне истинной радостью.

Кто знает, в какие стеснённые часы дойдут до Вас эти строки, потому хочу положить конец длинноте.

О себе ещё только это: я остаюсь здесь до 18 июля, а затем, погостив несколько дней у Шрёдтеров в Карлсруэ, отправлюсь прямо на Риги, пробуду там до конца августа, верно, снова совершу прогулку в Бернский Оберланд, причём буду немало о Вас вспоминать, кое-чего и желать, а что потом — того ещё не знаю.

От Вольдемара, который вовсе не был здоров — даже весьма тревожно, — должна передать Вам сердечный привет. Ему ведь нельзя дать заметить, что его считают нездоровым. Здешний воздух, впрочем, идёт ему весьма на пользу; только бы он не вернулся так скоро в ярмо уроков! —

От Ст. Геллера

Париж, 3 июля 1862.

Дорогой Иоахим,

…Исполните Ваше намерение играть здесь этой зимою. Вы будете довольны. В Дамке Вы узнаете образованного, остроумного человека, а в его жене — редкую любезность и сердечную доброту. Вам будет там хорошо. —

Иногда я читаю третью колонку «Times», чтобы посмотреть, всё ли ещё продолжаются концерты. Я всё вижу Ваше имя и имя Галле, и мне кажется, будто я должен взять белый галстук и отправиться в St. James' Hall. Кто бы пошёл с Вами, кто музицировал бы с Вами! Царство белых галстуков для меня кончилось; я расхаживаю здесь как rapin и радуюсь своему обношенному существованию: старые сюртуки, старые соломенные шляпы, широкие панталоны покрывают моё лишённое жилета тело, и ни один английский лакей не доложил бы обо мне.

Живите благополучно, отдохните немного, стряхните поскорее с себя весь full dress (телесный и духовный) и вспоминайте в дружбе

Вашего сердечно преданного

Стефана Геллера.

От Бернхарда Шольца

Хаммермюле, 10 июля 1862.

Любезнейший друг!

Если я не осуществил своей лондонской поездки, то, право, не оттого, что меня к Вам не влекло. Ваше пребывание там и было поводом моего дорожного замысла; — но я был слишком измотан тревогами последнего времени в Ганновере, дорогой домой, последовавшим тотчас за нею музыкальным праздником в Кёльне и поездкой в Ахен, чтобы быть способным наслаждаться ещё и дальнейшим путешествием, тем более лондонской суетой. К тому же пришло известие, что в нашем краю скарлатина косит детей, — так что Вы поймёте мой поворот назад. Я остался верен своему второму плану — встретить наших путешественников в Париже — и имею все основания быть довольным этой меньшей вылазкой, которую предпринял после восьмидневного отдыха.

Одни лишь строительные перемены города за последние 10 лет уже вознаградили меня; в этом отношении сделано чрезвычайно много. — Затем я послушал несколько представлений в Opéra comique, между прочим новую оперу Фелисьена Давида «Лалла Рук». Исполнение её было превосходным и подкупающим, хотя манера пения у этих людей отвратительна. — Странно вышло у меня с Маурером и Шлоссером. Среди всех участников не было ни единого голоса, и всё же меня захватило превосходным ансамблем этих людей.

Я свёл знакомство и с Дельсартом и чрезвычайно этому рад; я был трижды с Гунцем у него и аккомпанировал тому на уроках. Могу сказать, что многому при этом научился.

Здесь живём мы, как и всякий год, весело среди моих близких и лишь страстно желаем когда-нибудь видеть Вас у себя. Своим посещением Вы сердечно обрадовали бы и ближнюю, и дальнюю родню. Приезжайте!

Но прежде всего прошу: дайте мне скоро, совсем скоро известие, как Вы уладили своё ганноверское дело. Я весьма этим озабочен; моя жена, разумеется, не менее; мы живём на этот счёт лучшею надеждой: надеюсь, Вы нас не обманете.

Пишите скоро, побольше и в прежнем расположении

Вашему

Шольцу на Хаммермюле близ Висбадена.

От фрау Шольц

Хаммермюле, 12 июля 62.

Дорогой Мастер!

Мой воробушек сбился с пути и остался в гнезде — не смейтесь над ним за это слишком! Если бы вместо него мне дозволено было к Вам в Лондон! Я дала бы себе со всех сторон изрядно внушить и многому бы при этом научилась. От чрезмерного уныния меня уберегла бы Ваша приветливость, которой я до глубокой старости буду ужасно гордиться. —

Две недели я была изгнана с детьми в Майнц, потому что опасная скарлатина всё ближе подступала к Хаммермюле. Там я смогла много быть вместе с моей семьёй и старыми друзьями и потому не нашла во всей этой истории ничего тяжкого, кроме того, что я была единственной обитательницей большого Шольцева дома, который от того оставался очень пуст и гол. — Теперь мы снова здесь, и сопровождает нас неизменный дождь, который лишь кое-где соглашается перестать на полдня. — Дильтей был здесь восемь дней, и я проболтала с ним пару прекрасных часов, в которые Вас поминали достаточно часто. Фройляйн Вайс, выбравшая себе летнее пребывание в Бибрихе, бывает с нами почти ежедневно. Она талантливая, очень привлекательная девушка, но, к сожалению, слишком часто напоминает мне, что я для постоянного шутовства стала слишком стара — вещь, которую всего менее можно изменить! и самая печальная сторона женщин.

…У меня недостаёт духу снова мучить Вас просьбой приехать. Но в Ганновер-то Вы ведь вернётесь, правда? С насколько более лёгким сердцем въехала бы я в моё новое жилище, знай я, что и его Вы озарите и украсите. Вам не следовало бы нас так баловать, если Вы намерены теперь так сурово с нами поступать!

Ваш сервиз я вместе с нашим котлом отдала на хранение фройляйн Вебер, где он стоит в большом железном ящике со множеством другого серебра. — Прошу, берите не всегда смычок, а иногда и перо в руки и не забывайте Вашу

Луизу Шольц.

Герману Гримму

[Лондон] вторник, 15-е [июля 1862].

Дорогой Герман,

будь так добр, сообщи мне, послать ли тебе остаток рукописей о М.[икель] А.[нджело] «poste restante» во Фрайбург. Мне боязно доверять список почте, не зная наверное, что он попадёт прямо тебе в руки. Я начинаю переводить дух и никогда больше не возьму на себя обязательство играть в стольких концертах подряд. Я проведу несколько месяцев в окрестностях Лондона за городом и радуюсь этому. На прошлой неделе я провёл два дня в доме Диккенса, в Рочестере, час езды по железной дороге. Тебе и Гизеле там бы понравилось; дом стоит на Гэдсхилле, где творились плутни Фальстафа весёлой памяти. Как только собственными глазами (по твоим строкам) удостоверюсь в вашем пребывании во Фрайбурге, напишу больше.

От сердца

Твой

Йозеф И.

От Г. В. Эрнста

Ницца, 17 июля 1862.

Драгоценнейший друг,

я уже просил Чорли, Галле и Чаппелла поблагодарить совокупно всех тех милых людей, которые выказали мне столько участия и приязни.

Ты в первом ряду, и потому позволь мне сердечнейше тебя обнять и по-братски поблагодарить за твой братский поступок.

Ты этим и почтил меня, и я не могу выразить, как счастлив был увидеть, что твоя дружеская попытка не умалила твоей славы художника. Но так как никакая радость в этом мире не совершенна, то остаётся мне и глубокое сожаление, что я не услышал себя через тебя: кто знает, выпадет ли мне ещё когда-нибудь эта радость, и сожаление моё тем глубже, когда я думаю, что в Вене был у самого источника этой отрады, но что современный законодатель скрипичной игры не пожелал взмахнуть волшебным жезлом. Впрочем, ты доказал, что ты ещё больший волшебник, чем великий предшественник, ибо ты сотворил чудо: пока ты в Лондоне ударял по струнам волшебным смычком, у меня здесь потекли слюнки. — Напиши мне скоро, как извещает меня твой брат. Ничто не даёт мне утешения и мужества, кроме уверенности, что я не стал безразличен тем, для кого сердце моё всегда было полно удивления и любви и таким осталось. Несколько дней мне снова немного лучше. Боли мои меньше, и погода так чудесна, что я снова могу без перерыва принимать морские ванны. Я надеюсь на облегчение и хотя бы на столько сил, чтобы сносно провести зиму. — О совершённой у нас краже до сих пор ни малейшего следа разъяснения; но предположение, что её совершила наша служанка, набирает, увы, слишком поздно, большую вероятность. А она ведь покинула нас уже почти четыре недели назад, и полиции, кажется, не угодно возвращаться к новому расследованию. Кстати об этой краже, я забыл ответить на замечание весьма любезного и остроумного Генриха (я имею в виду не себя, а твоего Генриха), что она (я имею в виду не твоего Генриха, а кражу), что она лишь доказывает мой крепкий, здоровый сон: что баловню судьбы, как он, такое не пристало, что для этого нужен такой шлемиль, как я, который всю ночь до четверти пятого не может уснуть и хочет, но, поскольку вор, вероятно, потерял терпение, поворачивается ему в угоду на другой бок, засыпает от усталости и затаённых болей — и даёт под самым своим носом стащить с ночного столика часы и прочие ценные драгоценности. Будь это вор по ремеслу, то, может, и к счастью, что я в ту минуту не повернулся и не показал ему свой нос. Я теперь над этим шучу, ибо, слава Богу, в жизни всякое неприятное впечатление слабеет, но могу тебя уверить, что ещё восемь дней после этого злосчастного происшествия не знал ни одной спокойной минуты ночью. Так как всё это адресовано более твоему брату, чем тебе самому, то прошу передать ему: при следующем подобном случае, который, надеюсь, приключится с ним, а не со мною, быть милосерднее и на сей раз вместе со мною (он-то уж будет знать, что это значит) воздать благодарение за избавление.

Ещё раз сердечно прошу тебя написать мне, и если ты сочинил что-нибудь новое, то дай мне это вместе с твоим концертом d-moll, который ты обещал мне ещё в Вене.

С Богом, твой верный, сердечно тебя чтущий друг и брат

Г. В. Эрнст.

Так как у тебя наверняка есть случай видеть семейство Клингеман и Хорсли, то передай им всем наилучший привет. Моя жена сердечнейше шлёт привет тебе и твоему брату и просит передать последнему, что от его дружбы она ожидала бы, что он на концерте на свой привычный мастерский и часто нами восхищаемый лад споёт Вилкинса — il vous aurait certainement tous enfoncés.

Кларе Шуман

[Лондон], 18 июля [1862].

Дорогая фрау Шуман,

Вы теперь уже на одной из станций по пути в Швейцарию, тогда как я всё ещё сижу под громадой лондонских домов с разными путами, которыми здешний сезон опутывает всех, кто пускается в его круговорот, nolens volens! Я обязан играть здесь ещё 28-го и 29-го сего месяца, а потом я, слава небесам, свободен, так как отклонил все приглашения к поездкам по провинции. План мой — отправиться затем в непосредственной близости от Лондона за город, примерно в Норвуд, и пожить там некоторое время, чтобы работать и попутно всё больше знакомиться с художественными сокровищами Лондона и с выставкой. Конечно, меня снова влечёт в Швейцарию, которая в прошлом году показалась мне столь дивной, — но я страшусь вечного кочевья, которое в конце концов сделало бы меня совсем беспокойным. Здоровье моё столь крепко, что я не нуждаюсь ни в дорожном отдыхе, ни в горном воздухе, как ни охотно я снова послушал бы грохот лавин! Иоганнес благополучно в Хаме, как уверял меня Хейнс из Гамбурга, говоривший с ним до его приезда сюда. То, что Вы пишете мне о его симфонии, приводит меня в восторг. О, если бы я мог её увидеть; но боюсь, он едва ли захочет прислать её сюда. Всё же попробую его уговорить. Когда я думаю о радости разучить и впервые исполнить симфонию Иоганнеса, у меня, право, снова разгорается сильное желание благословить предложение короля, который предоставил мне взять мой двухгодичный отпуск с единственным ограничением — продолжать получать жалованье и за это (по моему выбору времени) дирижировать каждый год шестью концертами. Я знаю, Вы скажете «да»!..

В верной преданности

Ваш

Йозеф И.

Фрау М. Бенеке

[Лондон] пятница утром [18 июля 1862].

Дорогая фрау Бенеке,

примите Вы и фройляйн Лилли мою сердечнейшую благодарность за то, что прислали мне свои карточки. Как ни приятнее было бы мне самому совершить с Вами вылазку в Виндзор, всё же и это большая радость — видеть знак Вашего и Вашей сестры дружеского помышления об имениннике.

Теперь у меня перед глазами все четверо братьев и сестёр, когда мне угодно, как я неизменно верно храню их в сердце моём как детей благороднейшего, самого раннего друга, который в великодушии обратился ко мне, мальчику, чтобы своею заботою сделать меня лучше. Передайте привет Вашему милому Виктору, со стороны которого было очень хорошо приехать самому.

Надеюсь видеть Вас до следующей пятницы и есмь и пребываю

дружески преданный

Ваш

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 26 авг. 1862.

Мой дорогой друг!

Вот уже два дня, как я снова в Ганновере, и притом без жены и детей (которых я хочу выписать лишь по совершившемся переезде), без Иоахима, — даже без Бринкмана, который ещё в отъезде, так что я кажусь сам себе таким одиноким и покинутым, как Адам в раю, прежде чем была сотворена Ева, — только что Ганновер ещё далеко не рай, и что я охотнее повстречал бы приветливых райских тварей, чем иную отвратительную здешнюю физиономию.

Не вода ли это на Вашу мельницу? — Я прямо вижу, как Вы злорадно ухмыляетесь, что мне здесь так же скверно на душе. Но это дурное расположение, немного тоски по дому, которой мне следовало бы стыдиться и которую я наверняка скоро превозмогу. Гляну вперёд — и картина складывается уже лучше: весёлые вечера с моей женой, с Иоахимом и иным добрым, милым лицом, каких я ведь и теперь уже снова немало повидал, — назову хоть папашу Николу, который шлёт Вам сердечный привет.

Возвращайтесь к нам скорее, дорогой, дорогой друг; — будем славно работать вместе, — но я должен и честно признаться: мне это нужно, ибо я всё лето не брал в руки пера; ничего мне не приходит в голову — я малодушен и не верю даже, что напишу что-нибудь раньше, чем хоть раз услышу свой Реквием; быть может, тогда я снова почерпну некоторое доверие к себе и своему таланту — если он у меня вообще есть. Тем больше я радуюсь тому, что теперь покажете Вы, ибо Ваши намёки дают мне надежду на большую работу с Вашей стороны. Мы тогда и исполним её Вам чудесно: только приезжайте скорее, совсем скоро!

Моя дорогая жена и все трое детей вполне здоровы, свежи и бодры, и деревенская жизнь им на пользу. Хенни начинает лучше болтать, толстячок — премилое животное, так загорел, что цвет его кожи темнее волос, — а Ваш крестник растёт превосходно. На днях он впервые вступает во враждебное соприкосновение с миром, то есть ему сделают прививку.

Как же я тоскую по моим близким, как ни недолго я в отлучке; но разлука, надеюсь, скоро минует; думаю уже на следующей неделе перебраться в моё новое жилище.

Фройляйн Вайс провела все каникулы поблизости от нас и много времени на Хаммермюле; мы узнали в ней славную, превосходную девушку. Как она талантлива, Вы знаете сами. Потому-то мне и хочется продвинуть её вперёд. Петь одни лишь оперы при этом недостаточно; она должна возделывать и ораторию, к которой весьма одарена. Она намерена этой зимою учиться французскому; я охотнее посоветовал бы ей заняться английским — языком, который для её целей подходит более, так как во Франции ей нечего ловить, а вот, как я надеюсь, позже в Англии — да. Не было ли бы возможно ввести её позднее в один из лондонских сезонов под Вашей эгидой и, может быть, с ганноверскими рекомендациями в Англии? Она прилежна и этим летом сделала славные успехи в углублении чувства при пении. Я полагаю, было бы благодарным и для Вас отрадным делом продвинуть девушку, которая значительно выдаётся из великого множества так называемых артисток. Что Вы скажете? Учить ли ей английский или французский?

Дайте мне скоро ответ и не забудьте послать и моей дорогой жене обещанные строки; в этом отношении она очень ревнива, как Вы знаете!

Под конец сердечный, верный привет; и Эверетт, Грюн, жена Линднера шлют Вам привет. Не разлюбите

Вашего Шольца.

От Бернхарда Молике

Литлхэмптон, Сассекс, 26 августа 1862.

Мой дорогой друг!

Вы, может быть, уже где-нибудь у моря, но всё же думаю, что Вы получите эти строки, если я направлю их на Вашу квартиру. Как Вы поживаете, веселитесь ли на острове Уайт или в Гастингсе? я в моём тихом, спокойном Литлхэмптоне очень хорошо себя чувствую, прилежно купаюсь, при этой прекрасной погоде целый день на воздухе, но ещё ничего не сочинил, чем я не вполне доволен, и хочу теперь исправиться и вспомнить о своём обещании, которое дал Крэкрофту в последний вечер у Вери. Моя жена пишет мне также, что Вы доставили им удовольствие своим посещением и что Вы приготовили салат так хорошо (на каковое искусство я чуть ли не немного завидую), и что этот салат так пришёлся им по вкусу. Так вот, я вернусь в Лондон к 6 сентября и надеюсь, что Вы и мне приготовите салат, чтобы и я мог о нём судить. Очень мило было с Вашей стороны, что Вы навестили моих людей. Жена пишет мне также, что Вы едете в Ганновер; надеюсь увидеть Вас ещё до Вашего отъезда, чтобы лично сказать Вам, что Ваше пребывание в Лондоне доставило мне много удовольствия и что мне всегда жаль расставаться с тем, кого я как художника и человека столь высоко ценю.

Дайте мне при случае знать, как Вы поживаете, и будьте уверены, что я всегда

Ваш

преданный друг

Б. Молике.

Каролина и Луиза шлют Вам поклон, и первая просит наилучше поблагодарить за написанное в альбом.

Кларе Шуман

Лондон, 26 августа [1862].

Дорогая фрау Шуман,

в последний месяц я ни одному из моих друзей не написал ни слова — и они ничего на том не потеряли, ибо и вправду некоторое время нужно, прежде чем из прозаического дела многой игры в сезоне снова найдёшь дорогу к прежней охоте и радости в искусстве. — Иногда я совершал небольшие вылазки в окрестности Лондона, в последний раз в Гастингс у моря. Там мне так понравилось, что завтра я перебираюсь туда на несколько недель — может быть, на шесть недель. Мой адрес там я ещё не могу назвать, сперва хочу подыскать жильё у моря; но если бы Вы направили пару слов господину Виктору Бенеке, то он переслал бы их мне. Это зять Мендельсона, и Вы найдёте естественным, что мне это делает его особенно дорогим. Здесь, в Лондоне, я охотнее всего бывал в его доме; Мари Мендельсон стала превосходной хозяйкой и при этом так умна и привлекательна, что в ней узнаёшь родителей. И Карл с Лили произвели на меня очень хорошее впечатление, и я надеюсь сказать то же о Пауле, с которым скоро познакомлюсь у его сестры, так как его ждут в гости в Гастингс. Видите, что в обществе у меня, стало быть, недостатка быть не может, если бы даже его не было у меня в лице госпожи Музыки. Но когда я снова увижу Вас в октябре, то надеюсь привезти с собою сколько-нибудь нотной бумаги в знак того, что последняя из названных дам осталась мне милейшим обществом.

Быть может, я смогу пригласить Вас в конце октября в Ганновер на симфонию Брамса. Часть моих вещей я уже отправил туда вперёд с Рабе, который сегодня уехал обратно через Бремен. Я радуюсь шести концертам, которыми, как думаю, должна закончиться к концу года моя ганноверская деятельность. Передайте привет дивному Риги, который наверняка укрепил и возвысил Вас. Сердечнейший привет также фройляйн Мари и Юлии. Мой подарок на день рождения с гордостью будет принят в ряд своих собратьев. Задушевнейшая благодарность от

Вашего верно преданного

Йозефа Иоахима.

От Германа Гримма

Монтрё, 29 августа 1862.

Дорогой Иоахим,

вчера вечером мы прибыли сюда, в дождливую погоду, да и сегодня озеро и горы вокруг полны облаков. Твоё письмо мы застали здесь; через него мы получили твой превосходный портрет, а сверх того личность Рабе (составляющая его главное содержание) предана бессмертию. Рабе будет жить. Я пишу жизнеописание Микеланджело, Иоахим пишет жизнеописание Рабе. Я посвящаю тебе мою книгу, ты мне — твою. Должен сознаться: когда я и на четвёртой странице твоего письма всё ещё находил преобладающим Рабе, дело показалось мне несколько мрачным. Не имел ли ты намерения покарать этим мою неблагодарность? Дорогой друг, я не писал тебе потому, что был рад держать стихи в руках, и не было настоятельной причины писать. Но что мы из-за этого не каждый день совещаемся, не пригласить ли нам тебя настоятельно приехать к нам (ты, может быть, и сделал бы это), — дело другое. Гизела, несмотря на всё доброе, что принесла поездка, всё же была всё время совсем плоха, духом упала и часто едва в состоянии видеть даже самых безразличных людей.

Так много говорили мы и о Риме. Во Флоренцию тебе нельзя, она холодна, суха и пробуждает ревматизм. А вот Рим был бы для тебя местом. Ты нашёл бы там восполнение всем пробелам бытия. Что заставило нас умолчать об этом, было лишь соображение, как мало мы при подавленном состоянии Гизелы и там имели бы друг от друга. Но попробуй, как пробуем мы. Лишь бедный трагический, воинственный святой, который, вполне сообразно своему великому характеру, теперь наконец бежит навстречу своей судьбе, заставляет нас ещё колебаться, ехать ли. Ибо если в Риме будут беспорядки, я не могу везти туда Гизелу. В этом случае мы поедем в местечко на Ривьере близ Генуи.

До 15 октября меня держит здесь моя книга, из которой напечатано 20 листов, а 10–12 ещё впереди. Из них последние 6 предстоит написать только здесь. Сегодня я один должен был покончить с тремя найденными корректурами. Я всё же замечаю, что это насильственное сосредоточение мысли, которое я вот уже два месяца ради этой работы должен предпринимать, изнуряет больше, чем что бы то ни было изнурительное. Это вроде какой-то зубной боли. Среди стран и людей идёшь себе вперёд и стряхиваешь всё, что на тебя напирает, как капли дождя. От многого стряхивания в конце концов закружится голова. Я был перед тем внизу на станции, мой дорожный ящик с книгами прибыл. Недостаёт только спокойной комнаты, чтобы можно было начать. Наша теперешняя выходит на рынок, и прямо под нами весь Божий день стирают бельё бабы, употребляя при этом больше болтовни, чем мыла. К тому же я изрядно простудился. В этом отношении в нынешнем году никак не выйти на зелёную ветвь. Хотелось бы порой немного оплачивать солнечный свет, как в театре оплачиваешь освещение. В Хайнрихсбаде под конец стало так холодно, что мы едва могли согреться в тонких деревянных стенах.

Ну, прощай и прилежно работай над твоим скрипичным концертом, которому мы оба радуемся. Ты ведь можешь это себе представить. Твой последний концерт всё-таки для меня единственное музыкальное событие; то, что я видел, как возникает нечто, чего прежде не было и что есть нечто.

Гизела шлёт тебе много приветов и благодарит за портрет, который у нас воткнут за зеркало. Надеюсь, ты скоро напишешь пару слов, но не вороньим пером.

Твой

Герман.

[Приписка рукою Гизелы Гримм:]

Твой портретик пришёл как раз к моему дню рождения, нынче утром, я могу к нему нарвать себе под открытым небом несколько фиг, мирта и роз, — здесь бы тебе понравилось, всё громаднее, листья и деревья стройнее, пышнее, чем у нас, и люди стариннее, вместе с домами и садами — Герман вчера вечером так меня насмешил, — он в этой патриархальной столовой так выглядел — как тот, кого в чужом почтовом дилижансе вдруг кто-нибудь берёт на колени и говорит — милое дитя, что, впрочем, было бы странно, если бы его не знали. — Были тут такие старцы с серебряными волосами, которые непрестанно выглядели так, будто хотели кого-нибудь благословить, и юноши с локонами. — Но как прекрасны здесь высокие, широкие, протяжённые горы вокруг озера — всё ново — столь же стройные, сколь крутые, — пышные, сколь могучие, — тогда как обыкновенно в Швейцарии это не так, какое-то венчание с Италией. — Портрет твой хорош, но ротик ты мог бы сделать чуть тоньше, он как твоя гримаска, которую ты иногда строишь, — мой маленький Иоахим от тебя изящнее — он тоже от нас туда отправился. — Что ты находишь моё письмо с привычной любовностью с моей стороны, меня всё-таки удивляет; я, потому что так тебя люблю, всё же всегда откровенна и весьма резка с тобою, но зато мне и нечего бранить за твоей спиной — думаю, это должно быть тебе так мило? — Будь тысячу раз здоров — чем больше я вижу людей, тем больше я часто радуюсь втихомолку, что мы трое друг друга знаем и любим — к сожалению, не нахожу никого, кого присоединила бы к этому, разве что Эмерсона, если бы знала его лучше, — это не ложная гордость — лишь мысль, что у нас чистые, свободные помыслы — и оттого я часто совсем блаженна, сижу тихо среди людей и думаю о нашем добром знакомстве, в высшем смысле понимаемом. Я не могу много писать, я была много больна. Герман тоже изнурён, ведь работать во время поездки, в скверных комнатах среди шума, ночью ходить за больным, — но теперь всё снова идёт на лад. Вот ещё портрет меня.

Г.

Герман донимает тебя историей с Рабе, которая мне, однако, очень понравилась, только тебе следовало бы ещё что-нибудь от себя к ней приписать. Ты голубь к ворону со своей беспокойной карой [?].

Своим родителям

Гастингс, 5 сент. [1862].

Драгоценнейшие родители,

место, откуда идут эти строки, лежит на южном берегу Англии, и я уже около восьми дней здесь, чтобы прийти в себя от шума лондонской жизни. Море в лунном свете в своём величии воистину для этого пригодно. Я очень много гуляю по высотам у моря, ландшафт здесь совершенно дивный, и купаюсь ежедневно к великому своему освежению. К тому же у меня под пером сочинение, и так я веду приятнейшую жизнь на свете, так что думаю продержаться здесь ещё несколько недель. И в дружеском общении у меня нет недостатка: зять Мендельсона (английский состоятельный купец по фамилии Бенеке) с женою и её братом Паулем и сестрою Лили, которых я всех троих знал ещё детьми, здесь. К тому же и Генрих хочет иногда меня навещать; жду его завтра. Дети Мендельсона все так умны, привлекательны и талантливы, что мне большая радость быть с ними. Имя Мендельсона за все эти годы ничего не утратило из той чарующей силы, какую оно имело надо мною в отрочестве; да, чем больше я узнаю жизнь, тем больше вижу, как благотворно в чистейшем смысле слова действовал на меня этот великий мастер, и я хотел бы, чтобы Бог не дал мне столь рано лишиться этого влияния! Так хочу же я здесь и всегда от сердца наслаждаться дружбой его детей как благородным наследием. — Отсюда я (после короткого пребывания в Лондоне проездом) в конце сего месяца отправлюсь в Ганновер, куда я уже послал моего «Рабе». Письма Ваши прошу, как и прежде, направлять милому Генриху. Я как раз хочу написать и Фрицу; если милый брат как раз в Пеште, то передайте ему сердечнейший привет, как и всем дорогим родным.

Ваш верный

Йозеф.

Герману Гримму

Гастингс, 20 сент. [1862].

Дорогой Герман,

я тотчас сказал бы вам, как милы мне были оба ваших письма и как я вам за них благодарен, если бы в то же самое время как раз не захватило меня событие печального свойства (в моей семье в Пеште). Моя вторая по старшинству сестра, у которой я жил во время последнего своего пребывания в Венгрии, внезапно вернулась с курорта совсем больной и на следующий вечер умерла. Для моих родителей, которые, сколько я себя помню, не теряли ни одного из детей, это тяжёлый удар. Им ведь за 70, они желали чаще видеть меня и Генриха, лондонского брата, охотно хотели бы, чтобы мы сразу приехали, — словом, дело и меня очень взволновало, как ты можешь себе представить. Мне сейчас едва ли было бы возможно ехать вот так, в спешке, в Пешт; ведь это всё-таки несколько дней пути отсюда, а человек ведь не чайка, которая в один миг расправляет вольные крылья в воздух туда, куда влечёт порыв. Мне нужны сосредоточенность и покой после бурной летней жизни в Лондоне, чтобы наконец и о своём пребывании в будущем что-нибудь решить. Как я поступлю с Ганновером, об этом сегодня ничего говорить не хочу; это будет более или менее зависеть от известия, которого я жду на следующей неделе. Только что я не сохраню своего места — в этом я твёрд, ибо недостаточно люблю это место, чтобы перспектива пробыть там пожизненно стала для меня сносной. Скажи же Гизеле, что каждое слово, какое она написала мне о Ганновере, кажется мне совершенно верным, столь же ясным и характерным, как её портрет, который вы мне прислали. Что и вы так много были заняты Гарибальди и что мы с самого начала схоже о нём чувствовали, было мне радостью. Но для вашего посещения Рима дело выглядит, пожалуй, неблагоприятнее, чем когда-либо! Думаю, Наполеон хочет шестом эквилибриста — страстями папской и итальянской партий — удержать своё господство, пока это удаётся. Любопытно мне, как будет выглядеть в середине октября, когда должны решиться твои передвижения, по счастливом окончании твоей второй части. Не могу ли я ещё что-нибудь раздобыть тебе в Лондоне? Я еду туда через восемь дней и остановлюсь в квартире моего брата. К сожалению, я не получил здесь того домика, о котором писал сперва. Где я теперь живу, очень приятно, но иногда немного шумно — гуляющие, нежданная уличная музыка. То, что я некоторое время пожил у моря, которое то и дело плещет под моими окнами, останется мне на всю жизнь добрым воспоминанием. Мой концерт растёт, и к другим работам я тоже обрёл охоту.

Пришли мне, ты или Гизела, скоро пару строк; хотя бы о том, как обстоит с вашим здоровьем; я несколько встревожен последними известиями.

От сердца

Твой

Йозеф И.

Т. Аве-Лаллеману

41, Pall Mall. Лондон. 27 сентября [1862].

Мой милый, добрый Аве.

Ты всё тот же, старина: вместо того чтобы бранить меня за то, что я не подаю о себе вестей, ты любезно заботишься переслать моё письмо Брамсу и шлёшь мне сердечный привет. Это поистине по-христиански, отрадно. Право же, тебе вовсе нечего бояться, что я слишком уж заанглитчусь; пусть мне здесь и милее, чем в Ганновере, но нет дня, чтобы я не благословлял немецкую душу и немецкий дух! Но всё напрасно; невзирая на это, я остаюсь здесь ещё на 3 месяца, после того как третьего дня вернулся сюда с моря, где вдоволь накупался (наплавался), находился пешком и набрался материала для работы: Лондон теперь почти покинут всем «обществом», но мне как раз отрадно наконец-то снова пожить в большом городе, не страшась требований публичности. Будь Иоганнес тут со мною, было бы, конечно, ещё куда лучше. Он не подаёт о себе вестей; но ему, должно быть, везде хорошо, и я многое отдал бы, чтобы увидеть, какими большими глазами глядят на него венцы (и в особенности венки). Но я не могу теперь снова пускаться в новые поездки и развлечения. Оттого мне и жаль, что я не могу осуществить твоё предложение насчёт концертов с госпожою Шуман! Но я и вправду думаю, что гамбуржцы столь же охотно пойдут на концерт и без меня и что в денежном отношении это, по крайней мере, выйдет на одно. Я ничего вам не сыграю прежде, чем выпущу новый скрипичный концерт, хороший ли, плохой ли. Старых вещей я вам наигрался довольно. До Нового года я в Ганновер не поеду, а тогда — лишь затем, чтобы упаковать свои пожитки. Но прошу, не говори об этом; теперь всё тотчас попадает в «Сигналы» или тому подобное, а король ещё ничего не знает. Если что услышишь об Иоганнесе, сообщи; боюсь, прямо он о себе знать не даёт. Розе — славный малый. Барышня X играет, кажется, хорошо; но, когда я её знал (не слыхав её игры), она была сущей обезьянкой. Из тех, что полагают, будто можно мимоходом немножко «классической» музыки «классически» разучить, раз уж требуется иметь в лавке что-нибудь рококо. Y — блестящий, «изящный» игрок; я разумею ту изящность, что не есть в то же время тонкость душевная. Мне он не понравился. Но эффект он производит всюду. — Кланяйся своим и оставайся добр

твоему

Йозефу Иоахиму.

Бернхарду Шольцу

Лондон, 28 сентября [1862].

Мой милый Бернхардус.

Едва ли я могу дать Вам и Вашей милой жене понятие о том, как тяжело мне именно вам обоим сообщить то, чего теперь уже долее не утаишь: я отказался от своего места в Ганновере и с той же почтой пишу об этом графу Платену. Нельзя же давать принуждать себя к тому, что чувствуешь противным своей натуре. Все вы, милые, добрые друзья, после никогда не простили бы себе, что окружили меня розами и услаждающей ежевикой так тесно и плотно, что я уже не мог бы выпутаться, когда затоскую по свободе! А так оно поистине и вышло бы, если бы я снова уступил королевской благосклонности и милости на год, и ещё на год — без свежести и теплоты истинной благодарности, единственно из минутной мягкости и растроганности, тогда как собственный мой опыт должен мне говорить, что они не выдержат проверки. Художественный энтузиазм короля коренится в Георге Ганноверском далеко не так глубоко, как республиканизм в Георге Йозефе Иоахиме. Я довольно долго сносил благосклонность и милость как царедворец и тем грешил против своих задатков; а ведь истинного счастья нет иного, как всё более устраивать внешние обстоятельства жизни по путеводной нити убеждения. На эту тему можно без конца рассуждать и в шутку, и всерьёз — но я того делать не стану. Лишь столько скажу, что отлично знаю: со многих сторон меня найдут схожим с неким — Хедеманном! Мне это будет небезразлично, но я должен это снести. О квартете и о капелле я и вовсе не смею говорить, а о многом милом друге, старом и молодом, — мне становится при этом слишком грустно. — Я останусь здесь, должно быть, до конца года, изрядно укрепился телом и душою у моря и надеюсь быть весьма прилежным. В январе я приеду забрать у вас свои вещи — а потом, если позволят Наполеон, мерзостный, и Гарибальди, светлый, храбрый, — в Рим, или хотя бы на юг! Но это пока что планы. Генрих, у которого я покамест живу, в Париже, но завтра приедет и, надеюсь, будет приятно удивлён моим решением. К сожалению, 3 недели назад я потерял милую сестру, что особенно поразило меня в мыслях о родителях. И превосходный Клингеман здесь скоропостижно скончался; для меня теперь это двойная потеря. Сохраните и вдали ко мне любовь и поцелуйте обоих детей.

Йозеф Иоахим.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 6 октября 1862.

Мой милый друг!

Ваше письмо опечалило всех Ваших здешних друзей, и мы всё ещё не можем свыкнуться с тем, что должны лишиться Вас совсем и навсегда.

Не станем спорить о необходимости Вашего шага: это, в конце концов, Вам надлежит решать с самим собою.

Но на одно я должен обратить Ваше внимание: что Ваш образ действий по отношению к королю некорректен и что мне было бы крайне тягостно, если бы Ваш уход совершился не в наилучшей форме. Вы не можете сказать, что король отказал Вам в отпуске; напротив, он Вам его предоставил, а Вы при этом обещали уважить его желание относительно недолгого пребывания здесь зимою. Не говорите, что Вы не сказали «да»; Вы, по крайней мере, не сказали «нет» и оставили короля (как и нас) в уверенности, что Вы приняли предложения короля и приедете, пусть лишь на несколько недель. То же самое Вы высказали впоследствии принцу Георгу, и король после всего, что он Вам предоставил, вправе был ожидать, что Вы приедете.

И вот вдруг в те самые дни, когда ожидали Вашего возвращения, приходит письмо к Платену, в котором Вы слагаете с себя свои обязательства, не соблюдая даже формы шестимесячного расторжения контракта, а желая быть свободным с первого июня.

Мне это вовсе не кажется верным путём: это весьма похоже на нарушение обещаний, данных королю, и всюду будет так и расценено. — Вам следовало бы весною либо учтиво отклонить предложения короля, либо теперь приехать. Иного не дано.

Или в Вас за последнее время утвердилось убеждение, что Вы ни в коем случае не желаете оставаться, — хорошо, тогда приезжайте теперь, объявите об этом мужественно лично самому королю и расторгните Ваш контракт по всей форме права.

Это Вы должны королю и самому себе!

Того же мнения и все Ваши здешние друзья. Если уж нам суждено Вас потерять, то мы желали бы по крайней мере, чтобы Вас не коснулся никакой справедливый упрёк.

Что до платеновских отношений, по большей части и повинных в Вашем уходе, то они мало-помалу делаются столь прогнившими, что мне вскоре придётся открыть на сей счёт глаза королю. Будь Вы здесь — теперь многого можно было бы добиться; жатва понемногу созревает. Думаю, мы могли бы проложить путь к лучшему порядку вещей; впрочем, я дам Его Величеству разъяснения об отношениях между Вами и Платеном и сумею тем достаточно обосновать Ваши решения; я скажу королю, что при продолжении подобного ведения музыкальных и театральных дел ни один порядочный художник вскоре не сможет здесь удержаться.

Болезненные потери, которые Вы понесли, я от души оплакиваю; но таковы уж пути жизни.

Будем верно оставаться друг другу прежними, что бы ни случилось; немало верных друзей доставило Вам всё же Ваше пребывание в Ганновере, и это ведь тоже кое-что.

Моя добрая, милая жена шлёт Вам со мною привет, Вам и Вашему брату Генриху. Решайтесь скорее! Гр. Платен в отъезде, и официально король узнает о Вашем письме не раньше четверга или пятницы.

В старой верности

Ваш

Шольц.

Бернхарду Шольцу

[Лондон, около 8 октября 1862.]

Мой милый Шольц.

Если что и способно дать мне особенно глубоко почувствовать, как много я оставляю с моим ганноверским местом, то это Ваша верная манера блюсти, чтобы я расстался с Ганновером, не явив себя в ложном свете относительно своего характера. Благодарю за Ваше ясное, милое письмо, ради которого пишу Платену несколько строк, хотя они и не содержат ничего нового касательно моего решения, но должны сделать невозможным даже для него истолковать прежнее моё сообщение так, будто я желал бы оставить контрактные обязанности неисполненными, если бы королю их исполнение показалось желательным. Но прежде всего должен и Вас вывести из заблуждения: мой контракт требует с обеих сторон лишь трёхмесячного, а не шестимесячного предупреждения. Я лишь в интересах кассы интендантства (и оттого, что мне самому было бы тягостно прикарманивать деньги за службу, которой не несу) написал графу Платену, что для «упрощения отношений» предлагаю (а не требую), чтобы он вместо трёхмесячного предупреждения принял, будто наш контракт окончился в июне. Я, правда, полагал также само собою разумеющимся, что король в своей пылкой, безусловной манере не пожелает более слышать от меня ни ноты, узнав, что моя твёрдая воля — уйти. Мои нынешние пояснительные приписки к графу Платену должны сообщить ему, что я, разумеется, готов продирижировать ещё 6—8 концертами в месяцы с января, если бы король пожелал этого ещё до моего ухода с его службы (что, впрочем, кажется мне совсем уж невероятным). Если Вы пожелаете и устно растолковать ему в моих интересах разницу между «предложением» к «упрощению» взаимных отношений и нарушением контракта, то это было бы нелишним. Быть может, его разумению поможет, если Вы скажете ему, что я моим предложением никакой выгоды себе не делал. Что общение с нашим шефом мало-помалу становится Вам несносным, я вполне понимаю. Мы достаточно часто изводили дух свой на этого кавалера; но даже если бы Вам удалось доказать перед королём слишком уж явную его несправедливость, то лишь от случая зависело бы, последует ли лучший. Покуда короли смотрят на надзор за искусствами как на придворную должность (для пристройства иначе негодного дворянина), иначе и быть не может. Король и королева по собственному признанию знают характер Платена; и манеры его им несносны; более того, они полагают, что, если бы он мог отравить им радость, он бы это сделал, — и всё же вот уже 10 лет они его отличают, держат при себе. Навязан ли он им? И чем же? Лишь обходя поставленную королём власть, лишь «интригами» можно чего-нибудь добиться против Платена, если удастся — Что ж, не буду больше говорить об этой одной стороне из многих других в главе о ганноверской придворной милости; только обдумайте и Вы это ещё раз, прежде чем сочтёте, что стоит труда вмешать Вашу благородную руку в борьбу против Платена. Слава Богу, Вы по крайней мере знаете, ради чего хотите удержать твёрдое место, в котором по возможности проводите влияние Вашей чистой натуры: Луиза, и Хенни, и Рихард, эта вторая музыка, и всё же единая со всеми Вашими желаниями и надеждами в Вашем пении! Почитайте себя счастливым, мой друг; но именно потому не будьте жестоки к тому, кто хочет жить в согласии со своим собственным внутренним миром и не желает «служить» никакой мирской власти, если может того избежать. —

Я взял на себя обязательство по понедельникам (за сумму в 20 фунтов) играть квартеты и иную камерную музыку до самого Рождества. Позже надеюсь через Ганновер отправиться в Италию; либо чтобы продирижировать ещё прощальными концертами, либо только чтобы уладить свои дела. Живу я на четвёртом этаже, уединённо и тихо, хотя и на одной из самых оживлённых улиц: 41, Pall Mall. Так как квартетная игра с Пьятти не стоит мне больших приготовлений и есть приятный способ зарабатывать хлеб, то надеюсь на приятные зимние месяцы, что касается внешних обстоятельств. Кстати! Если барышня Вейс последует плану и выучится изрядно петь по-английски, то здесь она наверное сможет основать себе приятное положение для ораториального пения. Но ей, разумеется, пришлось бы изучить произношение, манеры и украшения пения на месте, у самого источника. При её таланте, думаю, ей было бы легко вскоре овладеть необходимым. Рекомендуйте меня ей и всем друзьям: Бринкманам, Никола, Унру, Эйертам и т. д. Вашу жену мне незачем приветствовать особо.

Ваш

Й. Й.

Дайте мне знать, как поживают Каульбахи; прибавилось ли в его семействе. Сам он наверное больше не пишет.

От Клары Шуман

Гебвейлер, 8 октября 62.

Милый Иоахим.

Так как мне не хотелось бы, чтобы то, что я желаю Вам сообщить, Вы прежде узнали из «Сигналов», которые ведь тотчас всё подхватывают, то знайте через сие, что я только что вернулась из Бадена, где купила в Лихтентальской аллее маленький, скромный, но очень милый домик, и в апреле 63-го переселяюсь туда со всем семейством, чтобы лето большею частью проводить со всеми детьми вместе, а зимою, как доселе, разъезжать или гостить то в Вене, то в Париже. Уже 3 месяца я носилась с этой мыслью, однако должна была всё достаточно обдумать и не хотела говорить о том, прежде чем дело действительно решено, и так Вы и фрейлейн Лезер узнаёте это сегодня первыми — Иоганнесу напишу на днях. Покупку я третьего дня в самом Бадене заключила и надеюсь, что решение это принесёт мне много выгод и приятностей. Я могу там уроками за лето очень хорошо заработать и наслаждаюсь при этом — какой дивной природой! Я так взволнована, что едва могу писать, столь многое проходит сквозь мою душу! Новая родина — что-то она мне принесёт? Оставайтесь и в этой мне верным другом, любезнейший Иоахим! — Смерть Клингемана очень меня опечалила, я тотчас подумала и о Вас, когда узнала о ней, — как горестно это Вас заденет! Бедная жена, как я вместе с нею чувствую этот удар! . . .

Кларе Шуман

[Лондон] 14 окт[ября] [1862].

Дорогая госпожа Шуман.

Шольц переслал мне вчера Ваше первое письмо; сегодня пришло второе, от 8 октября. Вы и представить не можете, как сильно обрадовали меня оба, — я и вправду совершенно твёрдо вообразил себе и в самых резких красках расписал воображением, будто Вы и Иоганнес, о котором я тоже лишь косвенно слышал через Аве из Гамбурга, попросту от меня отступились! Чтобы сделать Вам это понятным, должен Вам рассказать, что я из Гастингса писал Иоганнесу, прося его ответить мне как можно скорее (самое позднее через 8 дней), желает ли он сначала разучить и исполнить свою симфонию в Ганновере; мне-де очень важно знать это, прежде чем я приеду в Ганновер. Намерение моё было, в случае если он скажет «да», поехать туда и лишь после концертов окончательно сложить там свою должность. Но не пришло вовсе никакого ответа. Что было естественнее, как подумать, что он попросту на меня разгневан и не хочет воспользоваться моей дружеской помощью, чтобы услышать своё сочинение. Я был в том утверждён ещё и тем, что и от Вас ничего не слышал. Так и решил я, раз главного рычага для повторного дирижирования ганноверскими концертами недоставало, расторгнуть свой контракт отсюда, чтобы избежать неизбежных, тягостных устных объяснений, случись мне делать это на месте. Неуютность (несмотря на все приятности должности) жить в городе, в котором не можешь быть всем сердцем дома, и моя антипатия к дворам вообще уже слишком долго отнимали у меня всякое расположение духа, разрушали всякое чувство гармонии! Это был тяжёлый шаг — так разрушить иной нежный, благородно задуманный знак благосклонности со стороны королевской четы — но это должно было совершиться. Надеюсь обратить свою свободу на добрую цель; иначе мне пришлось бы с вечным укором вспоминать о капелле, которую я оставил. До конца года остаюсь здесь; Лондон теперь куда приятнее для меня, чем в сезон. Я буду каждый понедельник публично играть квартет, в остальном же на моём четвёртом этаже жить только своей музыкой. Если меня, невзирая на моё расторжение, всё-таки призовут в Ганновер на 8 концертов, то я, разумеется, должен буду в январе в последний раз повиноваться. Но едва ли я в это верю; король будет слишком разгневан. — Шольц пишет мне сегодня, что для меня прибыл пакет от Брамса из Вены; я, конечно, попросил тотчас переслать его сюда. Ура! быть может, это квинтет! О симфонии я тоже ещё ничего не знаю; чего доброго, это она.

Ваше решение строить хижины под Баденом очень меня удивляет. Мне так сердечно мило, что Вы наконец будете иметь всех Ваших дорогих вокруг себя, что эта мысль у меня преобладает. В остальном же я слишком мало знаю как раз ту местность, чтобы за себя самого этому радоваться. — Что я навсегда останусь в Англии, Вы не должны думать. Слишком близко я знаю теневые стороны жизни художника там; пусть она мне во многом другом и по нраву. Примите эти беспокойные строки благосклонно; я не хотел заставлять Вас ждать вестей. Со ста приветами Вашим

Ваш

Йозеф Й.

Бернхарду Шольцу

[Лондон] 14 окт[ября] [1862].

Милый Шольц.

Мне было бы приятно получить пакет от Брамса как можно скорее. Не будете ли Вы так добры устроить пересылку? Это ведь обойдётся не слишком дорого; по крайней мере, я не знаю ничего, что было бы мне слишком дорого (исключая разве что долги), чтобы услышать о тех, кого люблю. Брамс уже месяцами мне не писал. Надеюсь, это новый струнный квинтет, о котором мне рассказывала госпожа Шуман, оба письма которой я получил через Вас. Относительно моей ганноверской квартиры и Рабе я ничего не могу решить, прежде чем услышу от нашего генерал-интенданта, который, надеюсь, не слишком уж невежливо долго будет откладывать свой ответ. Вы не поверите, как сильно «расторжение» моей должности задело меня внутренне. Не один лихорадочный, бессонный ночной час оно мне стоило! Письмо к королю далось мне ужасающе тяжело. Перед лицом моего решения всё мне должно было казаться фразой. Настоящей правды я не смел сказать, не ранив глубочайшим образом. И не будучи пресмыкающимся, не хочется даже частному лицу сообщать, что хотя и благодарен за добрые намерения, но не осчастливлен ими.

Вчерашний концерт: ре-минорный квартет Гайдна, октет Мендельсона, соль-мажорная соната ор. 30 Л. в. Б., — был так успешен перед 1600 слушателями, что, пожалуй, нет сомнения, что каждую неделю до самого Рождества будет по концерту. При сём — программа следующего.

Кланяйтесь Бринкману и поблагодарите за его письмо. Он совершенно прав насчёт телеграфа; я не сообразил, что эти люди приведены к присяге. За исключением государственных дел, думал я, они не принимают этого всерьёз.

Сердечнейшее Вашим

Й. Й.

P. S. Надеюсь, Вы порой сжалитесь над Рабе, дав ему занятие. Прошу, скажите ему, что я на днях напишу (увы, что он снова может чувствовать себя свободным).

Госпоже М. Бенеке

[Лондон, середина октября 1862.]

Уважаемая госпожа Бенеке.

О нескромном разборе рукописей в «Атенеуме» я узнал из весьма меткой, резкой характеристики подобного образа действий в одной статье «Мьюзикл Уорлд». Я постараюсь раздобыть для Вас тот номер «М. У.», в котором она помещена. В ней сказано всё, что и я об этом чувствую. Если Вы не показывали Чорли или кому-нибудь из его друзей те концерты («one if not two!»), то он, разумеется, мог видеть их лишь в последнюю свою поездку по Германии, где наверняка существуют списки этих сочинений. Вы с полным правом возмущены подлым покушением на ранние детища духа; но, так как Вы столь доверчиво упоминаете об этом деле мне, простите, если осмелюсь высказать просьбу: не вступайте в борьбу против этого нечестия. Дочери Мендельсона, как мне кажется, ниже её достоинства гоняться за мошкой, что вьётся вокруг славного памятника великого человека с суетливым, ничтожным жужжанием. Не уязвить ей могучей бронзы, этой мошке, — разве что расшибить себе голову, если уж слишком разойдётся! Чего только не наговорено злобного о Гёте, о всяком великом! They can afford to be silent. Это бесконечная тема, и я надеюсь, мы вскоре поговорим о ней подробнее. Самое позднее в воскресенье я явлюсь в Денмарк-Хилл.

Всегда преданный

Ваш

Йозеф Й.

Бернхарду Шольцу

[Лондон, около 23 октября 1862.]

Милый друг.

Так как я до сих пор не получил ни рукописи от Брамса, о прямой пересылке которой настоятельно Вас просил, ни известия о судьбе письма к королю, которое было адресовано мною через Вас «Его Высочайшей особе» (и которое я сам сдал на почту), то я несколько встревожен относительно этих двух важных для меня дел. Не дошли ли до Вас мои сообщения? Напишите немедля, прошу, хоть слово об этом. Вы упоминаете о пакете писем для меня. И о нём мне ничего не доставлено. Зато пришло письмо от графа Платена. Теперь мне, разумеется, придётся ехать в Ганновер и до дна испить моё вельфское рабство. Едва успел я тут немного обжиться на зиму и с наслаждением подумать о том, чтобы весною отправиться в Италию. Ну, «уж попомню я это королю», как говорит старый амтсхауптман Вебер! Благодарность моя основательно излечена. Впрочем, мне невозможно выехать отсюда раньше первой недели декабря, да и то не без денежного ущерба, который, конечно, дело второстепенное. Я слишком уверенно рассчитывал, что король будет достаточно горд, чтобы сказать «этот малый может убираться к чёрту», или достаточно великодушен, чтобы не портить мне то, к чему привязано было всё моё сердце, как он должен был видеть. Духовным оком, разумею я, такое можно бы прозреть. — Но сбежать я всё же не сбегу. Как поживает жена Каульбаха?

Вашей милой жене, как всегда, самый тёплый привет

от Вашего

Йозефа Й.

От Бернхарда Шольца

[Ганновер, 23 окт. 1862.]

Милый.

Вы, должно быть, уже получили письмо Платена, вернее — короля. Платен, дабы обосновать Вам ответ короля, присовокупил, что, поскольку Вы не подавали о расторжении, на Вас, разумеется, лежит обязанность снова явиться. Rex вычеркнул этот пассаж, «чтобы не наводить Вас на мысль, что Вы можете расторгнуть», — он надеется, и надеется!

Дружеский привет

Шольц.

Госпоже М. Бенеке

[Лондон] четверг [23 октября 1862].

Уважаемая госпожа Бенеке.

Симфония, которую мне показала под именем «Реформационной симф.» Ваша покойная матушка, была не в оригинальной рукописи. Я помню большую книгу в зелёном переплёте, с очень крупными нотными головками на довольно жёсткой бумаге, словно она и сейчас лежит предо мною. Почерк существенно отличался от мендельсоновского, и я склонен приписать его добросовестному копиисту. Точно помню, что я прочёл симфонию в кабинетике Вашего покойного отца на Кёнигсштрассе; но было ли это в декабре 1847-го или в начале 48-го, сказать не умею. Об оригинальной рукописи я не упоминал в разговоре с Вашим супругом: мне теперь смутно мнится, будто Рицу в Дрездене как-то о ней говорил; но поклясться я мог бы лишь моими лейпцигскими воспоминаниями, которые местом и добротою Вашей матушки остались во мне неизгладимы сквозь все позднейшие переживания.

Надеюсь видеть Вас и господина Бенеке сегодня и остаюсь

всегда преданный

Вам

Йозеф Й.

Кларе Шуман

[Лондон] 28 октября [1862].

Дорогая госпожа Шуман.

Как я от сердца сожалею, что не могу сегодня вместе с Вами, Штокхаузеном и другими друзьями насладиться тем, что согрело бы нас до глубины сердца. Мне незачем говорить Вам, как я жажду услышать «Фауста». Но, увы, и в Лейпциге 4 декабря мне не суждено будет при том быть! Я могу лишь 4 декабря выехать отсюда и поеду тогда прямо в Ганновер, где мне всё же снова придётся дирижировать концертами, ибо я не желаю нарушать контракт, а там на этом настаивают. Как мне досадно снова ехать в место, которое теперь уже никогда не станет мне симпатичным (как ни люблю я там отдельных людей), — не могу сказать довольно. Твёрдо я рассчитывал, что мне либо предоставят 2 желанных года отпуска, либо и теперь не потребуют более никакой службы, раз уж в конце концов должны заметить, что я хочу быть свободным. Но король думает, что, лишь только я снова окажусь в Ганновере, меня можно будет уловить милостью, — а иметь перед собою эту долгую оборону и снова полгода сносить скучный двор, причинявший мне довольно горя ещё и в мирные времена, — впору отчаяться! Сжалитесь ли Вы над бедным узником и приедете ли во время концертов? . . . Симфонией Иоганнеса я не смогу Вас попотчевать; зато квинтетом, который со дня на день надеюсь получить из Ганновера, чтобы покамест взглянуть на него. Здесь мне теперь нравится куда больше, чем во время сезона; я играю каждый понедельник квартет и какую-нибудь баховскую сольную пьесу, в остальном же публично не выступаю. Мы добросовестно репетируем, и музицировать с Пьятти — поистине радость. Молика я вижу часто и очень полюбил достойного, старого честного шваба. Госпожа Бензон постоянно говорит о Вас и томится желанием снова увидеть и услышать Вас. У Беннетов вот уже две недели вдвойне тихо — милая жена с тех пор отстрадала. Я следовал за гробом до того места, где его опустили в землю, неподалёку от могилы Клингемана. Сказать ли Беннету от Вас слово участия? — Первого числа я проиграю «Фауста»: он у Эвера. Думайте обо мне и напишите об исполнении. Герою и добрым товарищам, которые смогли совершить паломничество к произведению искусства, чего мне не было дано, — сердечный привет!

Вам и Вашим

верно преданный

Йозеф Й.

От госпожи Шольц

Ганновер, 28 октября 62.

Вот сижу я перед бюваром и выбираю меж целой дюжиной крайне спешных писем, пытаюсь начать с самого спешного, чтобы — обратиться в конце концов к Тому, кто меня вовсе не ждёт и так прекрасно может без меня обойтись! Но все мои мысли уже месяцами при Вас, милый Иоахим, теперь пусть они наконец будут перенесены на бумагу via Остенде, и пусть нынче вечером все стороны потерпят: прочие подождут, Вы же милостиво меня выслушаете. Ибо что Вы теперь вообще весьма немилостивы и чем я при этом рискую, я знаю отлично; и чтобы Вы сразу были вполне осведомлены: единственным моим чувством во всей истории «Иоахим contra Георг» была всегда лишь самая безоблачная, великая радость, что Вы должны к нам вернуться. Пусть это всего лишь отсрочка казни на 6 месяцев — пусть и расположение Ваше, по всей вероятности, таково, что Вы будете менее доступны друзьям, пусть и для Вас самого пребывание здесь ужасно — я так гнусно эгоистична, что лишь ликую о «обретённых» полугоде, полугоде со всем тем оживлением, какое приносит нам одно Ваше присутствие, о выигрыше, который я уже спокойно вычеркнула было из моей жизни. Вы однажды говорили об этом — что женщины так легко и тотчас становятся столь вполне и совершенно личными; как Вы были правы! Я стала теперь достаточно стара, чтобы судьба наложила на меня немало потерь и немало отречений; но к самому тяжкому всегда относится для меня отказ от близости любимых людей. И как раз в этом со мною поступают беспощадно: милейшие друзья и подруги далеко, далеко от меня разлучены; иных из них я годами не видела вновь. Так и вышло, что — теперь Вы только посмейтесь надо мною — когда я впервые прочла Ваше жестокое решение, я оплакивала и проводила Вас, как дорогого усопшего. Что бы ни говорил Бернхард в утешение, что мы всё же в жизни время от времени будем видеться, что мы всё же будем слышать друг о друге, — «Всё равно что умер!» — только и твердила я и плакала снова и снова. Вообразите же себе счастье, когда я услышала о воскресении! Будьте добры и порадуйтесь хоть пять минут вместе со мною! Чего Вы лишили наш дом, Вы и вовсе не можете знать, раз я и сама ничуть того не подозревала, пока не испытала. Не сердитесь на меня, если мне всё вспоминался по поводу Вас старый Наполеон, как он, спокойно перешагивая через благо отдельных людей, шествует своим великим путём к великой цели. Вы ведь так правы — но это так больно!

Но теперь по крайней мере уже три разные вещи погибли под Вашими нетерпеливыми пальцами — да, я теперь тоже умолкаю. Я уж умолкаю, прежде чем погублено четвёртое невинное создание — будь то перо, или карандаш, или сургуч. . . .

Бернхарду Шольцу

[Лондон, 1 ноября 1862.]

Милый друг.

Лишь 2 слова могу написать Вам перед закрытием почты, вместо Вашей милой жене, чьё письмо в старом сердечном тоне очень меня обрадовало. Но я должен ещё в субботу дать выход моей тревоге из-за брамсовской рукописи, ибо до послезавтра в благочестивой Англии почта снова не уйдёт. Она не пришла, и я прошу Вас тотчас разведать, в чём тут может быть дело. Корабль через Остенде или Кале, слава Богу, не потерпел крушения. Три письма с мальчиками я получил. Спасибо фирме Б. и Л.

Сегодня был последний день выставки; Вам всё же следовало бы взглянуть на это чудище промышленности и искусства!

Я есмь и остаюсь

Ваш старый

Йозеф Й.

Тому же

[Лондон, 6 ноября 1862.] Милый друг.

Квинтет Брамса наконец третьего дня попал в мои руки, и это весьма значительное, оригинальное произведение искусства! Но мне непостижимо, отчего он так долго был в пути. Я должен ещё помучить Вас, добрейший Бернхардус: пересылайте сюда то из писем, что покажется важным; Вы своим умным, ясным взглядом уж разглядите по буквам, что стоит труда. — Итак, Платен всё-таки желает начать ещё в этом месяце? Думаю, это тактика короля — закончить концерты как можно раньше, чтобы потом он мог сказать: вот, теперь можете на год уехать и всё же в следующий сезон снова дирижировать. Но у меня иное на уме: подано об уходе, с 1 января я не беру более ни гроша жалованья, а после концертов укладываюсь, не спрашиваясь. Вы меня не выдадите; я пишу Вам это как моему другу, чтобы Вы не думали, будто я не понимаю господ правителей в их любезности. Я должен ещё попросить у Вас совета. Сегодня я получил прилагаемое письмо от Чаппелла. Последний известен Вам по имени; это тот, кто «предпринимает» концерты, в которых я играю. Как только я сказал ему, что мне придётся ехать в Ганновер, он изменил число концертов и т. д. и т. д. Он ничего не упустил, to oblige me. Полагаете ли Вы, что я могу оказать ему услугу, которой он просит, — выехать не 4-го, а 9-го? Я прибыл бы тогда 10-го вечером в Ганновер, для 13-го, разумеется, достаточно рано, — но не станет ли Платен чинить истории? Болтовню разумею я. Могу ли я ему доверять? Скажите мне Ваше мнение откровенно, и скоро. Я сижу меж двух стульев: рассчитывая на гнев и великодушие короля, я обманулся в будничности своекорыстия и набил себе столько синяков, что должен от того терпеть немало бессонных ночей. Но довольно об этом безотрадном времени. —

Письмо Вашей милой жены живо представило моей душе хорошие стороны моего пленения, да и большой кусок солнечного света, который должен выпасть на холодную зиму. Я вскоре сам поблагодарю её за это; ибо надеюсь, что дела пришли к концу! Как должна радоваться Ваша жена Реквиему!

С сердечным приветом

Ваш

Йозеф Й.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 8 ноября 1862.

Мой милый друг!

Что до Вашего прибытия сюда, то мне кажется, что 10 декабря достаточно рано, если Вы заранее письменно условитесь с Платеном о программе и репетициях.

Но что касается Вашего намерения относительно ухода, то ни я, ни Бринкман не можем его одобрить. Вы до сих пор не подавали о расторжении; Ваше предложение Платену не было принято, и теперь Вам надлежит по всей форме права расторгнуть Ваш контракт. Он угасает тогда через 6 месяцев со дня предупреждения, но ни часом раньше. Если Вы уйдёте раньше, Вы нарушите контракт, рискуете процессом и осуждением и уйдёте отсюда совершенно нелояльным и неблагородным образом. Если сердце Ваше теперь повелительно того требует, оставайтесь твёрды в Вашем решении уйти, — но уходите лишь тогда, когда по праву ни один человек, будь то даже король, не будет более иметь притязания на Ваше пребывание, права на Вашу службу. Вы не можете отвергнуть жалованье с Нового года, ибо король не может позволить ничего себе подарить; но он столь же мало подарит Вам и малейшее.

Строго по праву! Покоритесь неизбежному! Оно всё же принесёт нам немало добрых часов.

Ещё одно! По моему мнению, Вам следует подавать о расторжении лишь тогда, когда Вы намерены тотчас вслед за тем прибыть. Я по крайней мере не позволил бы подарить себе ни часа рабства, а отбыл бы полные 6 месяцев, чтобы потом иметь возможность сказать себе, что я никому ничего не остался должен, будь то хотя бы одна благодарность! —

Ну, довольно об этом!! —

Я позволил себе поставить на титуле моей только что вышедшей увертюры к «Ифигении», что я посвятил её Вам. Я хотел тем высказать Вам, милый друг, что Вашему общению и влиянию я обязан более строгой самокритикой и большей добросовестностью, а так как увертюра — плод этого поворота к лучшему, то я подумал, что не будет неуместно то, чем я Вам обязан, этим, правда весьма прикровенным, образом публично признать. Я дам Вам её экземпляр, когда Вы будете здесь; ведь, пожалуй, бесцельно посылать Вам через канал партитуру, которую Вы и так уже знаете; видеть её исполненной в Лондоне ведь, пожалуй, нет надежды.

Из писем при сём снова следует небольшое собрание. Есть и разные пакеты (между прочим, квинтет Наумана), которые вполне могут подождать. На сегодня заканчиваю.

Дайте нам вскоре услышать о Вас доброе и не сердитесь на скучного проповедника строгой точки зрения права!

Сохраните любовь к

Вашему старому

Шольцу.

Бернхарду Шольцу

[Лондон, около 8 ноября 1862.]

Милый Шольц.

Первый концерт, должно быть, скоро будет репетироваться; тут мне было бы приятно узнать, что Вы в нём даёте, чтобы я по тому обдумал программу второго. Любопытствую, на что пал Ваш выбор; вероятно, на бетховенскую вещь — и на Керубини или Вебера! Я бы тогда охотно начал моё поприще весьма задорно: увертюрой к «Кориолану», а чтобы немного подольститься к господину шефу, сыграл бы фугу ля минор Баха, которую недавно впервые исполнил перед людьми и должен был повторить. Те, что соль минор и до мажор, я в Ганновере уже играл; остаётся, стало быть, лишь эта одна. Заключить можно было бы ре-минорной симфонией Шумана, to oblige Платена. Это только шутка! У меня нет желания подтрунивать. Но всерьёз должен я как следует поблагодарить Вас, милый друг, за Ваше посвящение. То, что Вы говорите, чуть ли не должно сделать меня гордым! Что я мог оказать влияние на столь твёрдого, надёжного собрата! К сожалению, я слишком хорошо знаю, где жмёт мне самому башмак, и потому Ваш знак дружбы для меня таков, что мне отраден, ибо я вижу, что Вы достаточно меня любите, чтобы пестовать мои лучшие стороны. Я радуюсь видеть моё имя напечатанным на экземпляре. — Кстати! Думаю, госпожу Шуман в конце концов можно было бы залучить на первый концерт. Её можно застать в Гамбурге (по адресу Т. Аве-Лаллемана, музыканта). Так как позднее она будет слишком далеко, чтобы быть досягаемой для концертов, то я достаточно неэгоистичен, чтобы на это указать. От Брамса я получил три гневнейших письма, будто я был нерадив в отношении его квинтета. Мне приятно, что Вы знаете обратное. . . . Не желаете ли Вы наконец сдержать слово, Бернхардус, и разучить за зиму моцартовский концерт, с собственными, а не хуммлеровскими каденциями, какие здесь слышишь?

Я жду по нескольким из этих пунктов несколько строк до свидания и есмь и остаюсь в верности преданный

Ваш

Йозеф Й.

Кстати! Пришлите-ка лучше партитуру Вашей увертюры. Думаю, я ведь могу подготовить исполнение.

От Клары Шуман

Франкфурт-на-Майне, 10 ноября 1862.

Милый Иоахим.

Не гневайтесь, что я не написала раньше на оба Ваших письма, но я вот уже 8 недель снова ужасно занята. Ваше первое письмо с вестью, что Вы останетесь в Лондоне, так меня опечалило, что, напиши я Вам в ответ, я исторгла бы одни лишь жалобы. Ну, вскоре ведь пришла вслед добрая весть, и за себя я всё же должна радоваться, хотя мне, конечно, довольно жаль Вас, что Вы теперь при столь мало приятных обстоятельствах должны остаться ещё на зиму. Но я должна Вам откровенно сознаться, что не вполне могла найти Ваш образ действий правильным; Вам следовало бы тотчас в мае решительно сказать «нет», это для королевы наверняка не было бы так жёстко и обидно, как Ваше нынешнее поведение. Впрочем, думаю, лишь только Вы снова будете там, это вскоре опять сгладится, и я надеюсь, Вы перенесёте Ганновер легче, чем теперь себе это в Лондоне представляете.

Ваше последнее письмо я получила как раз 1 ноября, но была очень рада, что Вас самого там не было, ибо, несмотря на наилучшую волю со всех сторон, исполнение было крайне посредственное, и мне было бы весьма тяжело, если бы именно Вы впервые так услышали «Фауста». Мне ведь так хотелось бы, чтобы Вы услышали его как можно совершеннее, тогда, я знаю, Вы должны будете восхититься этим произведением, должны будете найти его сверх Ваших ожиданий великолепным. Но что Вы именно 4 декабря выезжаете из Лондона, а не несколькими днями раньше, так чтобы перед Ганновером попасть в Лейпциг, это очень меня печалит! —

От Иоганнеса Вы, должно быть, узнали прямо, что ему в Вене чрезвычайно нравится, как и следовало предвидеть. Он остаётся там всю зиму. Свой квинтет Вы, должно быть, теперь тоже получили? он играет его, то есть даёт сыграть его у Хельмесбергера в конце месяца. Вот что мне хотелось бы как-нибудь услышать от Вас! Вы ведь, должно быть, знаете, что Иоганнес завтра в квартете Хельмесбергера играет свой квартет соль минор.

Как сильно смерть госпожи Беннет меня испугала, не могу Вам сказать, ведь я и не подозревала о её болезни! как жаль мне бедного Беннета, какая утрата — такая милая жена! прошу, скажите ему, как глубоко я чувствую эту скорбь вместе с ним и его детьми. И госпожу Клингеман уверьте в моём искреннейшем участии, как и эта смерть меня удручила! Так уходит одно за другим — лишь бы самому не оставаться слишком уж надолго позади! — . . .

Прощайте, милый Иоахим. Доброго Вам пути, и привезите старое сердце

Вашей

верной

Кларе Шуман.

Герману Гримму

[Лондон] 18 ноября [1862].

Мой милый Герман.

Если бы ты знал, как печально мне писать вам в Рим, вместо того чтобы приехать самому! Я должен, раз в Ганновере и слышать не хотят о моём предложении (считать контракт угасшим с июня), вернуться туда в начале декабря и дослужить 6 месяцев. Я думал, мой контракт предполагает трёхмесячное предупреждение, но это было сладкое заблуждение. Так твёрдо я вообразил себе, что король будет либо горд и гневен, либо (относительно моего требования двух лет без жалованья) уступчиво кроток, что принял здесь ангажементы до конца года, чтобы потом в январе иметь возможность приехать к вам . . . Зависеть от обстоятельств может бросать вызов геройскому мужеству; чем печальнее они, тем большее удовлетворение может нам доставить нести их стойко; но добровольно предоставить человеку такую власть над собою, что он смеет разрушать наши глубоко обоснованные желания, не будучи к тому принуждён нуждою, — тяжело переварить. У меня были лихорадочные ночи, в которые я наяву имел почти телесное ощущение несвободы — я тряс прутья моей железной кровати, как будто это были цепи. Теперь едва ли можно предвидеть, как долго вы пробудете в Риме. Вряд ли до июня! Да если бы и так, это было бы худшее время года, и вам пришлось бы тогда уезжать. О «милости» я не хотел молить; да и никому не желал называть причину, отчего мне так важно быть в этом году свободным. Её бы неверно поняли.

На днях Т. фон Бунзен привёз мне берлинские приветы от вас и рассказал о смерти графа Ориолы — весть, которая наверняка очень поразила Гизелу. На пользу ли ей римский климат? Можешь ли ты ещё раз до 9 декабря написать сюда, милый Герман? Здесь вчера туман был так густ, что от одного газового фонаря не видно было до другого. Мне пришлось на обратном пути из дома одного друга вечером завернуть в гостиницу, чтобы переночевать! А ведь уже несколько лет не было такого ужасного. В остальном мне здесь вполне нравится. Видишь, как окружающее движется вокруг тебя с самыми разнообразными интересами, пусть и не всегда высшими, а отсутствие провинциального придворного духа для меня благодеяние. Недавно мне мельком встретился в концерте один из ваших Шпангенбергов. Я сперва не мог припомнить его имени, хотя черты его меня и располагали к себе. Но он до сих пор не воспользовался моим адресом. Сведения его о вас устарели. Случись тебе свести знакомство с американским скульптором Стори, напиши мне, каким ты находишь его и его дочь. Это родственники Маклеллана и знакомые Эмерсона. . . . Он показал мне превосходную статуэтку Бетховена, на которую ты, может быть, мне в угоду взглянешь. Его «Клеопатра» и «Сивилла» из мрамора произвели на выставке сенсацию. Мне они кажутся исполненными достоинства и отступающими от шаблона, но более рассудочными и образованными, нежели тёплыми и глубокими. Шлите мне в мою пору терпения порой отраду через вас, милые люди, и оставайтесь добры старому

Й. Й.

От госпожи Шольц

Ганновер, 22 ноября 62.

Это была большая радость, милый, милый Иоахим! Но ведь и сегодня 22-е, а это всегда было для меня счастливым днём. 22-го я обручилась; в другое 22-е — во время тяжко стеснённого жениховства — приехал издалека возлюбленный; 22-го он сочинил свою прекраснейшую песню; 22-го пришли ко мне Ваши милые строки. Оттого я бросаю множество дел, лишь бы тотчас сказать Вам, как радостно меня сделало Ваше милое письмо! Итак, Вы, может быть, сразу с самого начала будете очень добры и милы? Я должна краснеть, что Вы называете меня скромной, ибо никто не менее скромен, чем я. Главное тому доказательство доставляете Вы. Есть довольно милых, добрых людей здесь и повсюду; будь я скромна, мне следовало бы ими «довольствоваться» и не сетовать по Вас, как калека. Но я так избалована, что всегда стремлюсь лишь к высшему благородству и что даже Штокх. не вполне может мне нравиться надолго. Он недавно на пару дней, как раз оживляющая стихия, залетел в наше уединение; он жил у нас, и это был первый раз, что я разглядела его ближе. Он очень одарённый человек и прежде всего блестящее, располагающее явление . . . У Шт. могучие планы насчёт здешнего — и когда Вас уже не будет, он лучше большинства прочих.

В Кёльн я и вправду еду, тут Вы верно посоветовали, но издавна — в мыслях в Вашем сопровождении; ради Медведя Вы должны постараться вырваться на два дня. Ведь я так надолго закрываю глаза на многое и тем рискую ещё больше. Я за последнее время нашла, что становится опасно для меня, если я даю моему мужу всегда одному преследовать его интересы; если материнские обязанности слишком уж удерживают меня от того, чтобы отстаивать своё место подле возлюбленного, — в конце концов он привыкает обходиться без меня. А это было бы слишком печально для меня! — Я за последнее время нашла ещё, что вообще ужасно трудно стать хоть сколько-нибудь порядочным, годным человеком: жить в лучшем смысле слова. Это звучит совсем просто, но это могучий, великий фокус! — . . .

Будьте тысячекратно приветствованы

Вашей

Луизой Шольц.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 22 ноября 1862.

Мой милый!

Сперва о делах: госпоже фон Бронзарт уже написано и ей назначен день в январе. — О Брассене, должно быть, далее размышлять не станут. Относительно первого концерта пока ещё очень неясно: твёрдо установлено лишь то, что Лаутербах сыграет 9-й концерт Шпора и две части из Вьётана. В остальном со дня на день ждут вестей от Требелли, и с нею должен состояться концерт в театре (как первый абонементный концерт), причём для симфонии не осталось бы места. Если она не согласится, то, думаю, ангажируют Штокхаузена, и тогда концерт в концертном зале начнётся бетховенской симфонией. Насколько последнее было бы мне милее, Вы знаете.

Штокхаузен, впрочем, был здесь в прошлое воскресенье, а также в среду. Сегодня после полудня в половине четвёртого он снова приезжает из Гамбурга, и притом с госпожою Шуман. Оба музицируют завтра у короля.

Мою увертюру Вы получите, и меня бы порадовало, если бы под Вашим патронажем её там исполнили; отрепетировать её, правда, надо бы как следует, из-за заключения.

Я очень радуюсь Вашему возвращению; мы тогда вместе посмеёмся над всеми происшествиями, на которые до сих пор досадовали порознь. Ибо и я, милый друг, всё это время плыл по бурному морю. У меня уже было несколько скандалов, и в настоящее время я в распре с Вашей милой Убрих и её высоким покровителем Г. — Дело шло о распределении роли в одной опере Обера, которую я отдал фрейлейн Вейс, против чего В. протестовала. Обер тут признал мою правоту, но король объявил его впавшим в старческое слабоумие, и так как из него ничего нельзя было выпытать, то в него кое-что впытали, как говорит Фансен. Для этого были приведены в движение ганноверские посольства и министерства — tant de bruit pour une Omelette! — и в конце концов, разумеется, решено в пользу фрейлейн У. — На днях король получит от меня новую пачку бумаг с божественными письмами от Обера, Фр. и В. Лахнеров, Эккерта и т. д., которые все дивятся, как можно хоть на миг сомневаться в тесситуре партии.

Дело это начинает теперь и для меня становиться забавным, хотя сперва я досадовал прегнусно. Что Вы на это скажете — что досада у меня — у меня — у меня самого отняла сон!

Кстати: мне доставило бы радость как-нибудь сыграть в абонементном концерте моцартовский концерт. Предложите мне какой-нибудь!

Итак, прощайте, мой милый друг, и приезжайте к нам скорее и по возможности веселее: у Вас нет причины для уныния! Судьба Ваша лежит единственно в Вашей руке; у Вас есть власть разрешать и связывать, — и стоит Вам только пожелать, как весною Вы будете свободны, как птица в небе. До тех пор будем ещё немало добрых часов вместе радостно вкушать.

Тысяча приветов

от Вашего Шольца.

От Б. Молика

30, Harrington Square N. W. 2 декабря 1862.

Мой милый друг Иоахим!

Примите мою сердечную благодарность за наслаждение, которое доставила мне вчера вечером Ваша великолепная игра; я пришёл бы к Вам нынче утром, чтобы поблагодарить Вас за труд и старание, которые Вы подарили моему квартету, но, к сожалению, простудился и должен провести ещё пару дней дома. Мне будет тяжело, когда я в ближайший понедельник в последний раз услышу Вас и Вы отсюда уедете, ибо признаюсь Вам только, что Вы сделались для меня как скрипач незаменимы; С. Баха я больше слушать не стану, разве что Вы снова приедете в Лондон и я ещё буду жив, ибо у другого я не дам себе испортить впечатление, которое Ваша игра на меня произвела. Бог да будет с Вами.

Ваш

преданный друг

Б. Молик.

Бернхарду Шольцу

[Лондон] 3 декабря [1862].

Милый друг.

До нынешнего утра я надеялся, что почтальон принесёт мне хотя бы голую программу первого концерта, раз уж я издалека должен делать предложения насчёт второго — quod non! Теперь мне пришлось отправить Платену послание с «если» и «но» по этому предмету, и я ещё доживу до того, что вы скажете: так Иоахиму и надо. Я отослал Платена насчёт пения к Вам и прошу Вас дружелюбнейше как со-консула позаботиться, чтобы оркестровая республика Е. К. В. не потерпела урона. Я выезжаю отсюда во вторник 9-го рано утром и, стало быть, в среду буду у вас. Но если Вы напишете мне ещё в субботу пару слов, то я их ещё получу, и мне было бы даже крайне желательно перед отъездом знать кое-что о предстоящем концерте. У меня голова и руки полны хлопот перед отъездом, и потому заканчиваю с самым тёплым приветом жене и детям совсем наспех.

Всегда Ваш

Йозеф Й.

Юлиусу Рицу

Ганновер, 18 декабря [1862].

Милый, глубокоуважаемый Риц.

С огорчением увидел я по чужой руке, что Вы всё ещё не вполне поправились. Да будете Вы вскоре снова всецело принадлежать свежей жизни и Вашим друзьям. Из всех людей Вас менее всего можно вообразить принуждённым к бездействию. Вы, должно быть, в эти последние месяцы бесконечно страдали. —

Я долго был в Англии и пережил там немало отрадного, из чего хочу упомянуть лишь то, что снова повидал и всех детей Мендельсона. Вам будет приятно услышать, что они развились наивыгоднейшим образом; сплошь умные, тонкие, грациозные натуры, каких и пожелаешь потомкам благороднейшего человека и художника. Ваше поручение касательно мендельсоновской сонаты я исполняю с радостью; я тотчас просмотрел небольшое число автографов в моём владении. Первая часть закончена 21 мая 1825-го, вторая — 25 мая, последняя — 3 и. (юня при обрезании поля, должно быть, отпало). Всё писано мелко и известными изящными нотными головками; часто попадаются вычеркнутые такты, изменения. В правом углу первой страницы — буквы L. e. g. G., которые я, как и другие его буквы-девизы, истолковать не могу. Знаете ли Вы что-нибудь об их смысле? При сонате — скрипичный голос, писанный Вашим братом. Всё это вдвойне мне дорого как подарок госпожи Мендельсон.

Да придёт скоро обещанный второй том писем, и да услышу я прежде всего о Вашем полном выздоровлении, глубокочтимый друг и мастер!

Всегда Ваш

(подп.) Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Берлин, 19 дек. 1862.

Любезнейший Иоахим.

Наконец-то, наконец-то снова письмо от Вас из Германии! его переслали мне нынче утром из Бреслау сюда, и я тотчас сажусь за ответ. В ту субботу, когда Вы впервые снова дирижировали, как верно я весь вечер думала о Вас, всем сердцем вчувствовалась в Ваше тягостное положение и теперь совсем рада слышать, что по крайней мере ум короля придал отношениям наружно более приятный вид. Видимость ли это или нет — во всяком случае так лучше.

Что Вы на Рождество решительно не приедете ко мне, мне теперь, когда я вижу, что моё предположение, будто Вы ни под каким условием не возьмёте теперь отпуска, было ложным, вдвойне печально. Вы ведь не можете на меня пенять, что я как старый друг охотно была бы и для Вас исключением. Впрочем, я понимаю и то, что Шольцу тем была оказана большая дружеская услуга, да и пребывание здесь едва ли пошло бы Вам внутренне очень на пользу, так как милых друзей Вам всё-таки очень недоставало бы.

Знаете ли Вы, что мы почти год не виделись! Вам это, может быть, и не показалось столь долгим в Вашей подвижной жизни, я же ощутила это весьма глубоко и не могу без боли думать о том, как милейших друзей внешние обстоятельства могут так отдалить друг от друга. Но ещё печальнее, когда это происходит из-за внутреннего, как с Иоганнесом. Его присутствия здесь на Рождество я поистине не могла бы пожелать, ибо он год назад здесь, равно как и летом в Кройцнахе (куда приехать я его вовсе не побуждала), сделал жизнь с ним почти несносной и притом этим летом подобным же образом, как и Вас, и притом тоже из-за квинтета, глубочайше меня оскорбил. Я получила его как раз тогда, когда предпринимала поездку в Бернский Оберланд; в предположении, что в такой поездке я не найду ни минуты времени, ни фортепиано, чтобы сыграть квинтет, да к тому же боялась таскать с собою столь ценную рукопись в дорожной сумке, я оставила его в Люцерне с моими вещами; но четырьмя днями позже я вернулась, тотчас усерднейше его разучила и написала ему о нём в самых тёплых выражениях, но из нашей поездки уже сообщила ему (разумеется, из деликатности, чтобы он не ждал понапрасну), что получила его и т. д. и т. д. Меж тем я получила в ответ на эти строки: он-де не думал, что я теперь путешествую с таким малым багажом, что пара жалких нотных листков меня обременит, а впрочем, я-де знаю, что он неохотно выпускает свои рукописи надолго из рук и т. д. Но это было мне как удар в сердце — был ли когда упрёк несправедлив, так это этот. Ну, Вы это тоже ощутили, но как мужчина, который такое скорее превозмогает, у меня же кровоточит сердце, лишь только я о том подумаю — это в ответ на годы искреннейшей преданности всему, что он создал! — Но квинтет прекрасен — он сейчас у меня здесь, я привезу его Вам, ибо увижу же я Вас теперь наконец-то снова. Я недавно уже сказала королю, что в начале января вернусь — это, правда, Вам из-за придворного музицирования будет неприятно? я во всяком случае так теперь устроюсь, чтобы 3-го услышать концерт! не можете ли Вы мне сыграть какую-нибудь симфонию моего мужа, а в воскресенье утром — фа минор Бетховена

[нотный пример]

?

Что «Фауста» мне, должно быть, не удастся услышать, мне очень тяжело, но вероятно я к этому времени снова в Париже. Поездку оттуда в Ганновер я бы, хоть она уже и утомительна, всё же предприняла, но издержки слишком уж велики.

Теперь же я хочу сказать Вам прощайте, хоть и ещё о многом так охотно спросила бы. Я так взволнована, Ваше письмо сегодня так грустно меня тронуло, едва ли я знаю, отчего, и всё же знаю это! это ведь старый сердечный удар, который для Вас всегда останется тем же! Если бы я могла тотчас сама пожать Вам руку в знак приветствия!

Ваша

Кл. Ш.

Кларе Шуман

[Ганновер, 25 декабря 1862.]

Милая, добрая госпожа Шуман.

У нас, как меня только что уверил граф Платен, 3 января действительно концерт. Как я радуюсь наконец-то снова Вас увидеть! Если бы я только мог вплести Вам в программу какую-нибудь шумановскую симфонию; но это едва ли удастся сделать. В первом отделении, дабы пристойным образом занять солирующих духовиков, которые ведь тоже хотят, как и подобает, разок себя показать, должен быть сыгран септет Бетховена. Так остаётся лишь второе отделение с оркестровой музыкой, а для него я (по собственному побуждению) сказал Вольдемару в Кёльне, что в ближайшем своём концерте исполню его увертюру к «Медее», и потому в качестве короткой заключительной симфонии мне придётся прибегнуть к гайдновской. Однако я очень надеюсь, что в репетиции мы сможем сыграть Вам что-нибудь, что особенно срослось с Вашим сердцем. Квартета в воскресенье утром Вы получите вволю! Будь моя воля, я не дал бы Вам покоя сыграть и нам что-нибудь в концерте — но на 10 января (четвёртый концерт) ангажирована госпожа Бронзарт, и потому на сей раз должен быть дан концерт без посторонних артистов (то есть такой, на котором Платен экономит деньги). Недостаток интереса и знания дела у моего интенданта становится мне всё противнее; и хорошо, что моё кратко составленное прошение о расторжении отправлено.

Милая госпожа Шуман, как раз приходит ко мне Ваша посылка; какая добрая, осчастливливающая память! Две «Ифигении»!! И я должен лишь отсюда письменно Вас благодарить, вместо того чтобы словом и взглядом явить Вам мою сердечную радость. Обе «Альцесты» совершенно осчастливлены прибытием соотечественниц, и я лишь надеюсь, что доброе общество не слишком уж отвлечёт меня от всех событий этих дней, что мои здешние друзья могли бы поставить мне в большую вину. Слишком отрадно видеть, как моего Глюка мало-помалу пополняет Ваша заботливость.

Как охотно я и Вам приготовил бы к празднику радость музыкальным приветом. Но мне ровно ничего не пришло на ум, что было бы Вас достойно и чего у Вас уже не было бы. Швиндовская сказка, давно любимая мною, надеюсь, будет Вам и детям желанным развлечением; я заказал её в Мюнхене, и теперь она, должно быть, уже у Вас.

Приветствуйте всех от меня от сердца и приезжайте, уважаемая подруга, скорее к

Вашему верно преданному

Йозефу Иоахиму.

P. S. О счастливом успехе Реквиема в Кёльне — устно. Заметен большой шаг вперёд у Шольца в этом произведении против прежних его работ, и мне приятно, что я его слышал. — От Гриммов из Рима у меня были хорошие вести. Иоганнес молчит. — Писанный маслом портрет Бетховена, которым меня удивила госпожа Герштатт, Вам понравится. Я уже радуюсь показать Вам его.

Кларе Шуман

[Ганновер, 29 января 1863 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Я только что написал Вашей сестре Клементине в Лондон, чтобы послать ей рекомендательное письмо к Халле; но это нисколько не унимает моего желания услышать что-нибудь о Вас! А ведь я едва ли что-либо узнаю о том, как Вам путешествуется, если не спрошу сам? Граф Платен рассказал мне, что третьего дня Вы играли в Кёльне, где он был. Но так как я никогда не был с ним на той ноге доверительного эстетического общения, я не знаю, слышал ли он Вас, — а ведь это, по одному его рассказу, легко было бы заметить! Каков был псалом Вольдемара? И об этом я охотно узнал бы что-нибудь и надеюсь, что Вы мне о том напишете. Вчера вечером мы провели в Певческой академии первую хоровую репетицию «Фауста». Это будет стоить немалого труда; я и понятия не имел, как тяжело приходится с дилетантами. Как с азбукой, каждый из четырёх хоровых голосов должен сперва выучиться разбирать по складам, и у меня прямо голова шла кругом при мысли, что за шесть-восемь недель в это надо вдохнуть дух. — Штокхаузен покамест помогает нам разучивать в Кольмаре! По его второму обещанию он должен прибыть послезавтра; посмотрим, что принесёт телеграф! А мне всё же радостно услышать «Фауста» в его исполнении, и я желал бы, чтобы он был здесь.

Вам, думаю, будет приятно узнать развязку моего висевшего в воздухе ганноверского вопроса. Она покажется Вам в особенности отрадной. Король после двухчасовой аудиенции сделал мне предложение: жить в Ганновере всего четыре месяца, рассматривать моё пребывание здесь как бы лишь наездом, чтобы не порывать моих связей с ним и с оркестром. Сверх того в восьми концертах мне были обещаны два хоровых исполнения крупных произведений и прочие улучшения для института и т. д. и т. д. Словом, я не смог устоять перед почти трогательной заботливостью, с какою король сумел пойти навстречу моим намерениям. Вместо того чтобы гневаться на меня после моего прошения об отставке, он обезоружил меня словами, что для него и для королевы радость от любимого искусства исчезла бы, уйди я совсем. Это благородно, и хотя я, увы, вижу много превратного в его политическом характере, я должен признаться, что в частном обращении король вёл себя почти как отеческий друг. Он подчеркнул, что мы заключили новый контракт, так что меня не должно угнетать словно простую милость то, что мне дозволено столь долго быть вдали от Ганновера и пользоваться моей свободой. Хотели заключить пожизненно — от этого я отказался.

На прошлой неделе меня порадовал в высшей степени увлекательный, любезный визит — поэта Бьёрнстьерне Бьёрнсона, норвежца, чьи могучие, поэтические сочинения вполне отвечают его благородной личности. Кажется, я как-то давал Вам и фрейлейн Марии прочесть его «Арне». Будьте, прошу Вас, сперва ради меня приветливы с Бьёрнсоном; вскоре Вы полюбите его уже ради него самого. Столь правдивые и глубокие натуры встречаешь редко! С дружеским приветом фрейлейн Марии

Ваш

Йозеф Иоахим.

Т. Аве-Лаллеману

Ганновер, 31 января [1863 г.]

Дорогой Аве!

Если мне ждать, пока я смогу сказать тебе, приеду ли я к вам в конце апреля, то это слишком затянется, чтобы поблагодарить тебя за твои сердечные письма. У меня ведь наполовину, или вернее на три четверти, есть мысль отправиться в конце марта в Рим! Провести там Пасху, потом во Флоренцию, а может быть, позже и в Неаполь! Но решено будет об этом только в конце февраля. Свободен я с конца марта, ибо мой новый контракт, который король лично, после моего прошения об отставке, предложил мне через интендантство, обязывает меня оставаться в Ганновере всего четыре месяца в году (с сохранением жалованья). Так по-человечески прекрасно повёл себя король лично, так пёкся о моём благе и всё лишь повторял, что ни он, ни самый малый в оркестре не желают со мной расставаться, после того как однажды за десять лет привыкли к мысли иметь меня здесь, — так что я и впрямь должен был бы быть совсем бессердечным, не произведи это на меня впечатления. И ведь это благословение для меня, что так вышло. Подумай о независимости от повседневной концертной суеты и о том поприще, что осталось для лучших моих сил! Ведь я выговорил себе в новом контракте и хоровые исполнения, регулярные оркестровые репетиции и бо́льшую независимость в составлении программ. Ну, об этом всём подробнее на словах; ведь ты, верно, приедешь на исполнение «Фауста», примерно в середине марта? Штокхаузен будет петь Фауста. Много ли он поможет заранее при разучивании — оставим это под вопросом: … Покамест мы со Шольцем провели первую репетицию с Певческой академией, привлечён будет к тому и хор Собора. Шольц, в обращении со мной самый бескорыстный друг, с самого начала уготовил мне радость в конце концов дирижировать этим делом, зная, как близок я Шуманам. Духовный труд разучивания мы поделим, и я этому рад, ибо Шольц — расторопный музыкант и благородный человек. Но труда дело потребует; вторая часть очень трудна, а силы весьма дилетантские! — Что мне теперь, задним числом, ещё сказать о вашем плане со Штокхаузеном? Ты знаешь, я питаю величайшее уважение к певческому таланту Штокхаузена, и он, пожалуй, лучший музыкант среди певцов; но как при выборе между ним и Иоганнесом на пост руководителя концертного института можно решиться в пользу первого, этого я моим ограниченным музыкантским разумением не понимаю! Именно как человек, на которого можно положиться, Иоганнес с его дарованием и волей стоит для меня по-настоящему высоко! Нет ничего, чего бы он не постиг и не покорил своей серьёзностью! Ты знаешь это так же хорошо, как и я, — и пойди вы все в комитете и оркестре навстречу ему с доверием и любовью (как ты, друг, в частном порядке всегда делал), вместо сомнения и покровительственных мин, это сняло бы с его натуры терпкость, тогда как при его патриотизме к Гамбургу (который почти по-детски трогателен) его должно всё более ожесточать, видя себя отодвинутым ради куда меньшего талантом и характером. Я не смею об этом думать, чтобы не стать слишком печальным, что его ближайшие земляки сами выпустили из рук средство сделать его более удовлетворённым, более мягким и его гениальные создания более доступными для наслаждения. Я охотно задал бы комитету моральную трёпку (а к ней и телесную!) за то, что он оставил тебя с твоими намерениями в беде. Обиду Иоганнеса история искусства не забудет. Но — «Basta». В восхищении альтисткой фрейлейн Вайс мы с тобою опять вполне сходимся, дорогой Аве! По-моему, по самому голосу слышно, какая чистая, глубокая натура живёт в этой девушке, которая с восемнадцати лет потеряла отца, а позже, ухаживая за матерью и сестрой на смертном одре, осталась незатронутой ни малейшим следом театральной суеты в мирской императорской столице. Вот где тёплая любовь к искусству поистине оказалась чудесным даром небес, и я верю, что эта благородная девушка при подлинности своих устремлений будет достигать всё высшего, себе и другим в утешение. Скромность и честолюбие и здесь, как им и подобает, идут рука об руку! — Однако я исписываю уже третий лист! Ещё только вопрос: как поживает Розе? Кланяйся ему многократно, а также и твоим милым самым сердечным образом. Пусть они меня не забывают.

Верно преданный

твой

Йозеф И.

Герману Гримму

[Ганновер, начало февраля 1863 г.]

Дорогой Герман!

При всех твоих и Гизели столь долго остававшихся без ответа знаках любви мне в моём нетерпении остаётся лишь один вопрос, который как можно скорее хочет к вам и на который я прошу тебя и твою Гизель ответить со всей простотою и искренностью: хотите ли вы видеть меня к концу следующего месяца в Риме, проведём ли мы там вместе Страстную и Пасхальную недели, а потом я последую за вами во Флоренцию? Я мог бы это удобно так устроить, если вы тотчас сообщите мне ваше мнение. Для меня было бы несказанною радостью увидеть, как желание, исполнение которого я уже было оставил, теперь ещё расцветёт к деятельной жизни. Внешне ничто не стоит на пути — я, после моего официального прошения об отставке по всей форме, принял новые предложения короля, которые обязывают меня лишь к четырёхмесячному пребыванию в Ганновере по контракту и сверх того обеспечивают мне расширенную деятельность в это время (например, с хоровыми силами). Уступчивость и мягкость короля, который сказал мне, что охотно пойдёт навстречу потребности художника в свободе, были неодолимы. Я-де должен рассматривать моё пребывание в Ганновере как концертную поездку, при которой радость дирижирования беру в придачу. Жалованье моё остаётся, как за весь год.

Но у меня вовсе нет духу при моей нечистой совести писать больше, перед лицом вашей сердечной приязни. Ответьте на мой вопрос в знак того, что вы не сердитесь. Маленькое печатное рождественское объявление я уже давно ношу в кармане для Гизели; тебе читать его не надо, а ей будет забавно. Твой «Микеланджело» для меня книга на всю жизнь. Я получил фотографии и платочки.

Adieu на сегодня!

Ваш

Й. И.

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер, 9 февраля 1863 г.]

Дорогой Аве!

Молодой Ауэр, верно, ведь приедет к тебе, и тогда вернее доверить тебе вложенное письмо для него, чем писать до востребования. Если бы ты мог что-нибудь сделать для одарённого мальчика, это было бы прекрасно. Мне жаль эту молодую кровь, которой приходится так скитаться по свету; а добрый старый отец и вовсе не понимает концертной кутерьмы.

К моим давешним замечаниям о Штокхаузене я должен теперь прибавить, что хоровые вещи он разучивает с большим воодушевлением. И есть ведь совсем особый шик, когда такой дирижёр может тут же и голосом показать, как он это разумеет. А послушав, как Штокхаузен поёт, всегда вновь полюбишь его, вопреки всему, что против него имел! — О двадцатом Штокх. ведь написал, так что мне это и не нужно. Кстати, мои замечания о фрейлейн Вайс пусть, верно, останутся совсем между нами; ты-то понимаешь такие вещи, а большинство людей могли бы подумать, будто я, что называется, «влюблён», тогда как, когда я писал, мною правил поистине совсем чистый интерес. На «Фауста» ты будешь сердечно желанным гостем.

Кланяйся многократно всем твоим!

Й. И.

Госпоже Клингеман в Бонн

[Ганновер, 16 февраля 1863 г.]

Дорогая госпожа Клингеман!

Лишь нечто весьма необычайное и впрямь могло побудить меня обойтись с вложенными листками менее добросовестно, чем того заслуживали их содержание и Ваша доброта при пересылке.

Не угадываете ли Вы чего-нибудь по этому началу? Я хочу на всякий случай написать это, ибо оно звучит для меня чересчур упоительно: я

помолвлен! Всего несколько дней как, а потому Вы должны мне и простить, если я выражусь очень кратко: описать Вам мою невесту и моё счастье я не могу. Вы, надеюсь, познакомитесь с нею летом на Рейне. Она певица, австрийка, дочь чиновника, сирота, с чудесно проникновенным альтовым голосом и большим драматическим талантом, но она готова домашнему счастью принести в жертву даже своё призвание, для которого была вдохновлена. Шнеевайс её фамилия (на сцене — Вайс).

А теперь adieu! Я напишу наконец и мисс Софи; то-то она удивится. Я ведь и сам никогда не верил, что когда-нибудь стану женихом! Лен­хен — сердечно скорейшего выздоровления.

Совершенно преданный, досточтимая госпожа,

Ваш

Йозеф Иоахим.

Аве-Лаллеману

[Ганновер, 18 февраля 1863 г.]

Любезнейший Аве!

Когда я писал тебе намедни, за два дня до моей помолвки, я не знал, что моя глубокая, глубокая склонность встретит ответ. Теперь ты, верно, уже знаешь от Штокхаузена о моём счастье. То, что я сперва написал тебе о моей наречённой, навсегда останется для меня правдою, даже когда я уже не буду «влюблён», как это люди называют. У меня на этих днях было много писанины, а потому удовольствуйся этими словами, которые лишь от меня самого, прямо, должны возвестить тебе о помолвке. И твоей досточтимой супруге также. Да останетесь вы мне и моей будущей жене всегда добрыми, верными друзьями!

Твой

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Ганновер, 18 февраля 1863 г.]

Дорогая, досточтимая госпожа Шуман!

Сердцу моему было бы больно, если бы Вы весть, которая преображает всю мою жизнь, узнали сперва от других; а потому я должен Вам, хоть бы и совсем бегло, послать известие о великом счастье, что наполняет меня в эту пору. Со всею силой! Я помолвлен с фрейлейн Вайс, настоящая её фамилия Шнеевайс, и так как она оставляет сцену, то мне и не следовало представлять Вам мою невесту под сценическим именем! Но Вы ведь её уже знаете. И всё же не знаете; ибо перед Вами она была так робка и смущена, как и подобает насквозь скромной девушке при всей чудесной её одарённости перед лицом завершённой, давно чтимой мастерицы. Ещё вчера, когда я перед её отъездом в Лейпциг задал ей вопрос, не передать ли Вам многократный поклон, моя невеста сказала: «Да разве мне это можно, такой великой художнице?» Но я успокоил её тем, что Вы у нас всегда сперва думаете о друзьях, а потом о художниках, по крайней мере их не разделяете. Ведь мне это было можно? И вот я посылаю Вам и фрейлейн Марии наши самые тёплые приветы от полноты сердца и прошу, чтобы вы обе ответили на них поскорее, дабы мы могли порадоваться вашему участию в эту чудную пору. Мы помолвлены всего несколько дней и сперва думали ничего о том в Ганновере не говорить — но это, поскольку я тогда мог бы видеть мою милую Урси лишь у Шольцев, было бы чересчур жестокою игрою в прятки! И вот пусть же радостная весть выйдет в милую весну, как ясное солнце, которое со дня помолвки нас ещё ни разу не покинуло. Вспоминайте о нас вскоре, дорогая подруга!

Ваш стародавно преданный

Йозеф Иоахим.

P. S. Письмо моё при перечитывании кажется мне совсем не таким, как мне хотелось бы Вам возликовать, — словно у меня ещё не хватает дыхания для речи! Но главное в нём сказано.

Т. Аве-Лаллеману

[середина февраля 1863 г.]

Дорогой друг!

Ты так умеешь писать письма прямо от сердца, что, читая, словно видишь твоё верное, доброе лицо! Спасибо за теплоту, которая освежила и мою милую невесту, ибо мы читали письмо вместе. Говорил ли я тебе уже, что Вайс — лишь сценическое имя моей Урси? Зовут её Шнеевайс. Разве не прекрасно? Ты можешь рассказать Иоганнесу сказку о Белоснежке и сердечно поклониться ему со старшими братьями и сёстрами. В Гамбург я теперь не приеду; играй я у Оттена, я не мог бы избавиться от мысли, что мы спекулируем на участии публики к нашему обручению! Не будь у моей невесты старого обещания, которое надо исполнить у Оттена, она и теперь не уезжала бы так часто отсюда.

Addio, и поблагодари твою милую жену за дружеское участие.

В стародавней преданности

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Лион, 22 февраля 1863 г.

Мой драгоценнейший друг!

Что может всколыхнуть в сердце счастье любимого друга, то я ощутила, читая Ваше письмо. Мне пришлось долго плакать — есть счастье, которое столь многое, столь всё в себе заключает, что радость о нём разрешается в грусть. О, если бы я могла сказать Вам, что я чувствую, чего желаю вам обоим! Да насладитесь вы таким же точно счастьем, какое испытали мой Роберт и я, — лучшего я Вам пожелать не могу. И как же радует меня Ваш выбор! С первого же мгновения, как я увидела Вашу невесту, она так мне понравилась. Надеюсь, придёт время, когда она в подруге своего мужа увидит и свою. Сделайте, дорогой Иоахим, с Вашей стороны для этого всё, дайте и впредь мне быть Вам близкой; Вы ведь знаете, как Ваша дружба год за годом стала совсем неотъемлемой частью моей сокровеннейшей жизни, и так оно и впредь останется. Когда же Вы теперь обвенчаетесь? Верно, весной, в прекрасном месяце мае? и тогда Вы, верно, отправитесь в Рим? а когда вернётесь, то вспомните обо мне и навестите меня с Вашей возлюбленной супругой в Бадене? Ах, я так счастлива от того, что и Вам теперь всё же достанется то, что есть высшее в жизни! —

Вы получили бы мой ответ раньше, но, как видите, я в Лионе и получила Ваше письмо лишь вчера вечером, перед здешним концертом. Это было для меня прескверно, ибо я ни о чём другом не могла думать, как только о Вас.

Прилагаю несколько строк Вашей милой невесте, которую я уже совсем полюбила; через неё я ведь тоже скоро вновь услышу о Вас? Прошу, не оставляйте меня теперь так уж надолго без вестей, подумайте, как много мои мысли с Вами, как всё хочется знать! Как завидую я Шольцам, которые могут теперь деятельно показать себя Вам друзьями, тогда как я должна стоять вдали, а ведь имела бы куда более давнее право! Называйте это женскою слабостью, но это уж так, я не могу иначе.

Что задушевнейшие пожелания Марии соединяются с моими, Вы можете себе представить.

Теперь прощайте, и вспоминайте с Вашей невестою иной раз и обо мне, которая остаётся Вам на все времена

Ваша

вернейшая подруга

Кл. Ш.

Если бы я могла хоть раз увидеть Ваше счастье!

Юл. О. Гримму в Мюнстер

[Ганновер, около 11 февраля 1863 г.]

Дорогой Изе!

Прости, если я не сказал ещё раньше, как отрадно мне ваше сердечное участие к нашему молодому счастью! Да, я и сам никогда не думал, что меня с такою силою повлечёт к основанию домашнего очага. Мне всё ещё словно снится сон, и даже общественные обязанности, которые влечёт за собою помолвка в виде формальностей, едва ли пробуждают меня от блаженного сна; я несказанно счастлив с моей будущей женою! Меня радует, что вы так скоро постигли её в её подлинности. Помимо её таланта, каждый час несёт мне новую весть о её глубине, о свежести её духа. Передай и Пине мою самую тёплую благодарность за её поздравление. Агата выказывает себя нам милым, благородным другом. Она вам, верно, написала. — Что до приглашения на концерт, то поверь, любезнейший Изе, что я вполне понимаю и должен одобрить твои побуждения. К несчастью, у моей невесты ещё столько данных до помолвки обещаний петь, которые надо исполнить; и могу тебе сказать, что эта неустроенность в местопребывании уже доставила нам обоим несноснейшие дни. К тому же она теперь должна просить у интендантства жертвы — отпустить её до истечения контракта — и оттого не должна слишком часто докучать мелкими одолжениями. Мы оба в этом согласны, и потому я думаю, что ты и мюнстерцы будете к ней снисходительны, если она не сможет дать согласие. Завтра она едет в Гамбург; намедни она уже три дня была в Лейпциге, а нет ещё и двух недель, как мы помолвлены!!

Любезнейший Гримм, книга твоего тёзки хочет лечь к твоим ногам; прими её тепло, не оставляй лежать. Первую часть ты ведь, верно, тоже имеешь от меня; не так ли? Баргееру многие приветы; Тартини я хочу для него (уж не знаю в который раз) дать переписать. Твои программы — таковы, как от тебя само собою разумеется! Ты ведь сущий виртуоз. Много сердечного от всех друзей. Addio

Твой Й. И.

P. S. Что это за фортепианные дуэты твои? Я их ещё не знаю; должен скоро привезти их с собою.

От Германа Гримма

[Рим], 23 февраля 1863 г. Пьяцца Барберина, 1.

Любезнейший Иоахим!

После моей телеграфной депеши теперь ещё эти строки, чтобы побудить тебя приехать как можно скорее. Дольше пятнадцатого апреля мы едва ли сможем здесь оставаться. Одна неделя из этого будет у тебя совсем отнята музыкой в Сикстине (на Пасху). К тому же в эту пору всё, что стоит посмотреть, закрыто. А за восемь дней ты так мало увидишь, что и говорить не о чем. У тебя должно быть по меньшей мере четыре недели на Рим. Потому приезжай, как только сможешь. Ты как-то намекал, что это было бы превратно понято, скажи ты в Ганновере, что едешь в Рим ради нас: пусть отпускают тебя на этом основании, а ты уж смело иди на то, что будешь превратно понят. Могу тебя уверить, необходимо, чтобы ты так поступил. Мы тогда поедем вместе через Флоренцию, медленно на север, пройдём через Швейцарию и к летней погоде снова прибудем в Германию.

Привези, сколько можешь, хороших сигар. Но держать их надо в Чивитавеккье в маленьких пакетах по карманам, иначе их конфискуют.

Присланная рецензия показывает мне, что Икс не щадит затрат на добрую славу моей книги. Я предпочёл бы, чтобы он лучше мне заплатил. По контракту гонорар должен был быть выплачен сразу по окончании печатания, как это было и с первым томом. Но он не только этого не сделал (я просил его послать деньги моему дяде), но и на повторные письма ничем не отозвался. Не мог бы ты исподволь разведать, почему? Деньги эти были бы мне сейчас как раз потерею, ибо я на них некоторым образом рассчитывал.

Гизель кланяется тысячу тысяч раз.

Твой

Герман.

От Германа Гримма

Рим, 26 февраля 1863 г.

Любезнейший Иоахим!

Ты, верно, можешь себе представить, как удивило и обрадовало нас твоё письмо. Какое счастье, что ты так прекрасно ускользнул от жестокого одиночества, на которое до сих пор был осуждён. Я не скажу ничего более, как только что мы от всего сердца желаем тебе счастья. Гизель сказала бы тебе это не только моею рукою, не будь для неё писание ещё столь утомительным занятием. Слава небу, что ей в последнее время немного лучше.

Любезнейший Иоахим, ты пишешь о приезде, о надежде и впрямь оказаться здесь к Пасхе, и вплетаешь, правда, уже намёк на бумаги. Во-первых, я не сомневаюсь, что вы вместо четырёх и за восемь недель ещё не управитесь, ибо такие дела по меньшей мере очень затягиваются; во-вторых же, из-за Гизели не выйдет. На тебя одного мы рассчитывали, что мы оба, я и ты, целыми днями будем вместе расхаживать, а ты по вечерам то там, то здесь бывал бы у нас; но если с тобою будет твоя жена, то такую сдержанность вовсе не выдержать. Гизель стала бы напрягаться, быть может, и сама того не зная, а надо, пока она снова не здорова, избегать и малейшего, что могло бы задержать её на добром пути. Давай поэтому встретимся летом где-нибудь в Германии; думаю, это будет всего разумнее.

Ну, теперь прощай. Давай нам время от времени весть и дай нам знать, как дела счастливо пойдут дальше.

Твой Герман.

Хюпеден кланяется и торжествует во имя города Ганновера.

Мои самые сердечные поздравления тебе и твоей невесте.

Гизела.

Эдуарду Мёллеру в Бремен

[Ганновер], 26 февраля [1863 г.]

Досточтимый друг!

Сердечное спасибо за Ваше любезное приглашение, а ещё более за Вашу участливую деликатность. Как ни порадовало бы меня теперь быть представленным, я могу так сказать, дружественной мне музыкальной публике в Бремене вместе с моею невестою в концерте, я всё же считаю лучшим, если на сей раз приеду ещё один. Меня ведь охватило бы чувство (и как раз Вы в этом со мною согласитесь), будто взываешь не к чистому художественному интересу публики, а мне ничто так не претит, как примешивание частных умилений и чувствований к публичным отношениям! Так удовольствуйтесь же мною одним; Вы ведь, верно, лишь по недоразумению Хиллера на это набрели, которому я, вероятно, сказал, что намереваюсь послушать в Кёльне музыку Страстей. Досточтимая же бременская концертная дирекция да не истолкует превратно, если я с благодарностью отклоню приглашение для моей невесты (которая сегодня в Гамбурге); я надеюсь, что она как моя жена не оставит своей музыки, и наверное нигде не будет петь охотнее, чем в Бремене, к которому у меня столь старые, дорогие связи. — … Бетховенский концерт мне вполне подходит; быть может, Adagio и Rondo Крейцера вторым номером! Всем Вашим милым самые сердечные приветы.

В стародавней верности и почтении

Ваш

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Ганновер], 13 марта [1863 г.]

Дорогая, досточтимая подруга!

Вы намедни Вашими и милой Вашей Марии строками доставили мне истинную, прекрасную радость. Моя Урси, верно, поблагодарила Вас от всего сердца. Что я ещё не сделал этого сам, объясняется множеством хлопот, что выпали мне в последнее время. Я расскажу Вам как-нибудь об этой поре. Сегодня же мне лишь о том забота — особо ещё Вам сказать, что исполнение «Фауста» двадцать первого окончательно состоится. Я как раз иду на предпоследнюю хоровую репетицию за фортепиано. В воскресенье будет последняя; в понедельник утром затем одна для оркестра отдельно, во вторник, четверг и пятницу — ансамблевые репетиции. Если бы Вы могли приехать на главное исполнение! Напишите мне, прошу Вас, непременно поскорее строчку, возможно ли это, чтобы мне не радоваться напрасно или же радоваться вволю заранее! Штокхаузен показал себя весьма дельным и воодушевлённым музыкантом; он почти всю работу проделал совсем один! Весьма возможно также, что мне четырнадцатого апреля ко дню рождения королевы достанется разучить и поставить «Орфея» Глюка. Король уготовил мне эту радость, так как Шольц на неопределённое время уезжает в Рим. Но Платен и Фишер покамест всеми руками против этого; хотя это последняя роль, которую моя невеста будет разучивать, и они, стало быть, могли бы уступить мне удовольствие постановки уж хоть по этой причине! — Если мы не увидимся, я напишу Вам подробно о «Фаусте». Я просто не могу довольно сказать, как я этому рад. Свадьба наша, верно, будет лишь в мае. Урси кланяется от сердца, как и я всегда остаюсь

Ваш верно преданный Йозеф Иоахим.

Герману Гримму

[Ганновер], суббота 14 марта [1863 г.]

Дорогой Герман!

Я должен просить тебя об одолжении, которое тебе, как я думаю, легко исполнить, ибо в твоём распоряжении, вероятно, будет влияние прусского посольства (или, через Хюпедена, ганноверского). Мой коллега Шольц, единственный музыкальный друг, какой у меня здесь был, на днях уезжает в Рим. Естественно, ему важно услышать страстно́-пятничную и пасхальную музыку в папской капелле. Но он опасается, что, если заранее не будут предприняты шаги к тому, чтобы добыть ему необходимые входные билеты, он лишится этих церемоний. Потому и просьба к тебе — выхлопотать и для Шольца разрешение участвовать в торжествах с хорошего места, если ты можешь это сделать без слишком больших жертв. У Шольца достанет такта не стеснять вас, если вы захотите быть одни; но, возможно, тебе будет и приятно послушать музыку с понимающим знатоком дела. Шольц много изучал старинную итальянскую музыку, он вообще один из лучших среди младших моих собратьев по ремеслу, и недавно исполнил свой реквием, в котором мне многое весьма пришлось по душе. — К сожалению, ты был слишком уж прав, когда пророчил, что с приготовлениями к свадьбе пойдёт не так быстро! Я буду рад, если смогу выехать вам навстречу в мае в Швейцарию или ещё куда! Но кое-что приятное мне всё же предложено: король имел внимание уготовить мне разучивание и дирижирование «Орфеем» (ко дню рождения королевы четырнадцатого апреля). Это последняя роль моей невесты. Не обещаю писать, но постараюсь. Adieu, тебе и милой Гизели от

Й. И.

От Бернхарда Шольца

[Рим], 4 апреля 1863 г.

Мои дорогие, если вы вспоминали обо мне хоть наполовину так часто, как я, вопреки наплыву стольких новых впечатлений, думал о вас, то я буду доволен, — но да будет вам и прощено, коли это было не так, ибо неразумно предъявлять к жениху с невестой в этом отношении хоть малейшие требования. Но так как всё же с трудом привыкаешь к мысли, что те, кого любишь, носят тебя в душе лишь столь мимоходом, я хочу немного потиранствовать и пересылкою этих строк вынудить себе радость, чтобы вы ещё раз, хоть на пару минут, занялись вашим старым медведем.

Тебе, дорогой друг, я прежде всего должен сказать, что твои друзья приняли меня самым любовным образом и что мы так хорошо ладим, что я ежедневно у них бываю. Я почитаю за великое счастье найти их здесь и желаю лишь, чтобы мои частые визиты не были им в тягость. Они, правда, всегда настойчиво меня к ним приглашают, и так я хочу надеяться, что удовольствие до некоторой степени обоюдно. К сожалению, эта радость скоро у меня отнимется, ибо отъезд Гриммов уже твёрдо назначен на пятнадцатое.

Сколько прекрасного я уже видел и каким наслаждался, и не рассказать — собственно, до сих пор я всё же больше видел, чем наслаждался; такое множество материала надо одолеть, что спокойное наслаждение может начаться лишь тогда, когда, в общих чертах освоившись, возвращаешься к местам, к картинам, скульптурам или зданиям, которые полюбил; я на время моего пребывания предвижу неисчерпаемое наслаждение.

Прежде всего велико богатство Рима чудеснейшими древностями. Как часто, дорогая Урси, рассматривая их, я должен был думать о тебе и желать, чтобы ты могла здесь почерпнуть образцы для своего Орфея. Изображающий художник нигде не может столь многому научиться, как именно здесь, где античность для него вечно действительный пример стильного изображения величайшей простоты природы. Сколь многому могла бы ты здесь научиться! Когда эти строки попадутся тебе на глаза, исполнение «Орфея» будет уже близко; я в тот вечер буду много думать о тебе и держать за тебя кулаки, как честно делал это за тебя и в вербное воскресенье вечером. Что я не могу видеть твоего Орфея, поистине больно мне. Ведь я всю зиму этого более всего ждал. Ты мне его потом ещё раз сыграешь — да? Вчера я видел дом Риенци. Но ты, слава богу, не лежала под развалинами. В палаццо «Орсини и его шайки» меня не впустили; вероятно, привратник учуял, что я с тобою дружен. Ну, я навещу тебя в ближайшее время у Колонна.

Вы, как пишет мне Луиза, так прекрасно исполнили «Фауста», и это радует меня от всего сердца, ибо я, честно говоря, немного тревожился об этом, оттого что ты, дорогой друг, вовсе не привык работать с дилетантами. Тем прекраснее удача исполнения.

Я изумлён, обнаружив, что здесь, в Риме, добрая музыка начинает завоёвывать почву. Даются совсем недурные камерные вечера. Намедни я нашёл вывешенной такую программу:

1) Квартет Моцарта 2) то же Гайдна 3) Крейцерова соната Бетховена.

И ещё в другом вечере: квартет Керубини, квинтет Шумана.

Шуман в Риме! Что скажешь? Тем сильнее ужаснул меня, на фоне этих признаков улучшения, полнейший упадок папской капеллы. Народ поёт прямо-таки отвратительно. Интонируют нечисто, голоса ни в малейшей степени не выучены, фразируют и расставляют знаки препинания примерно так, как Пролог в «Сне в летнюю ночь», — словом, это сущий ужас, и я увольняю себя от того, чтобы когда-либо снова их слушать. Они позволяют себе даже искажать Палестрину завитушками, мордентиками и трелями — и даже постыднейшими козлиными трелями, которые с величайшим самодовольством выпускает омерзительный кастрат; это было бы смешно, не будь возмутительно.

А теперь прощайте на сегодня и подарите мне вскоре знак жизни и любви. Вы этим весьма порадуете вашего старого

Медведя.

Бернхард Шольц — Амалии Вайс

Рим, 9 апреля 1863 г.

Добрая Олле, твои милые строки, которые я по отвратительной нерадивости почтовых чиновников получил лишь сегодня, по-настоящему порадовали меня от всего сердца. Что ты теперь так мило думаешь обо мне и помнишь меня, и что так скоро мне написала, я ставлю тебе вдвойне высоко. На сегодня прими лишь мою тёплую благодарность за твои добрые слова и люби меня, как я люблю тебя. Поцелуй мою сердечную госпожу и дай также твоему Йозефу поцелуй от меня; пусть он меня вовсе не забывает.

Впрочем, я думаю, ты могла бы впредь обращаться ко мне по имени или как тебе угодно, только не «дорогой Шольц», — от тебя это звучит для меня так уж смешно, или мне отвечать тебе «дорогая Вайс»?

Вскоре я перееду в прекрасное жильё на Тарпейской скале; если я там не буду усерден, то сам, как преступник против капитала и Капитолия, низвергнусь с неё. (NB. Острота могла бы быть из его арсенала, или он от неё отвык после моего отъезда?)

Дай вскоре снова о себе услышать и адресуй

Б. Шольц casa Tarpea Roma.

Прощай на сегодня, в ближайшем больше! Остаюсь и впредь

твой верный брат

Бернхард.

Кларе Шуман

[Ганновер, 10 апреля 1863 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Вы, надеюсь, снова благополучно в милой Германии, и я, верно, могу задать вопрос, не предпримете ли Вы пятнадцатого ради исполнения «Орфея» поездку в Ганновер. Как сердечно обрадовались бы моя невеста и я, Вы знаете; к сожалению, я не могу предложить также, как поначалу надеялся, и повторения исполнения «Фауста»! При этих обстоятельствах Вы, пожалуй, в конце концов предпочтёте приехать лишь ко второму исполнению «Орфея» (которое в течение месяца не замедлит состояться), если я скажу Вам, что семнадцатого должен играть в Гамбурге, так что вынужден буду покинуть Вас уже шестнадцатого. Прошу Вас, дорогая госпожа Шуман, напишите мне сразу несколько строк, как Вы об этом думаете, и вообще, в какое время (исключая с первого по девятое, когда я даю в Гамбурге квартетные вечера) Вы бы охотнее всего приехали, если бы не сразу. Быть может, удалось бы склонить короля, будь с этим связан Ваш приезд, ещё раз повелеть дать «Фауста» на это время. Репетиции «Орфея», весенняя погода, заботы об устройстве, наш последний квартетный вечер послезавтра — всё это так горячит мне голову, что я уже снова с сердечным приветом вынужден заканчивать, хотя столь о многом нашлось бы поболтать. Хорошо бы нам вскоре поговорить на словах!

Вам и Вашим

верно преданный

Йозеф Иоахим.

Белоснежка многократно кланяется Вам и фрейлейн Марии.

Бернх. Шольц — Амалии Вайс

Рим, 18 апреля 1863 г.

Моя дорогая, добрая Олле! Твои хоть и короткие, но содержательные строки требуют более обстоятельного ответа, чем тот, что я мог дать тебе намедни.

Ты сказала мне вдесятеро больше любовного и доброго, чем я когда-либо заслужил или могу заслужить. То, что я выказал тебе в дружбе, ты сторицей мне возместила; да и приязнь свою я принёс тебе даже не как добровольный дар, а вышло со мною, как со всеми прочими: я не мог не полюбить тебя и обязан лишь тебе благодарностью за то, что ты предпочла меня другим. Как и ты, я уже часто размышлял, что же так быстро сблизило нас. Сначала — не хочу казаться лучше других мужчин — это всё же была, верно, хорошенькая девушка с прекрасным голосом, что меня привлекла. Но не хочу и выставлять себя хуже, чем я есть: одно хорошенькое личико не расположило бы меня к тебе, но твоё доброе лицо побудило меня ввести тебя в мой дом и к моей милой жене, и верные глаза, за которыми не могло таиться лжи, меня не обманули. Правда во всём твоём существе и естестве — вот что меня к тебе влекло. В той сфере, где я встречал столько тщеславия, даже низости, ты была первой и единственной, в ком я нашёл подлинную, безыскусную девичью прелесть, соединённую с истинным художественным рвением, с большими дарованиями и чистым воодушевлением к идеальному, — и что я это нашёл, хотя бы и единственный раз, за это я благодарю тебя от всего сердца и всю жизнь буду чтить как великое приобретение, ибо это намного повысило и укрепило моё благоговение перед «вечно женственным». Но именно оттого, что я так высоко тебя ставил, я не мог стерпеть, чтобы хоть малейшее дуновение замутило зеркало твоей души, и я часто донимал тебя скучными проповедями и нравоучениями, пожалуй, более, чем следовало; но ты всегда терпеливо меня слушала, и по этому я более всего и узнавал, что ты меня ценишь.

Ты далее убедила меня, что безыскусная правда и создания, что идут поистине от сердца, даже у испорченной публики попадают в верную точку и в конце концов побеждают всякую аффектацию и всякое рафинирование, и ты в этот год нашего совместного устремления дала мне истинную радость в моём официальном призвании, а под конец — живое воодушевление. Что я отныне должен этого лишиться, несказанно тяжело мне, и лишь мысль о твоём, моей милой сестры, счастье, и притом подле такого друга, как Иоахим, способна помочь мне это превозмочь. Правда, я ещё не пришёл к решению касательно моих старых планов. Всё снова влечёт меня к Медее, и всё снова я должен сказать себе, что Урси, для которой я хотел написать оперу, успехами которой я день за днём радовался, — её больше нет. В этом, дорогая Олле, и твои, без сомнения, искренние ободрения не могут меня успокоить, ибо обстоятельства сильнее человека, и ты не можешь мне обещать того, что — я-то хорошо знаю — охотно исполнила бы и сделала ради меня. Во всяком случае, твои увещания к усердию да не прозвучат впустую. Первая буря, чуть ли не вихрь, новых впечатлений начинает улегаться, и я скоро смогу немного углубиться в себя. В ближайший понедельник я перееду в моё тихое жильё на Капитолии с чудесным видом на Форум и его окрестности; к тому же я получаю наконец хороший рояль. И то и другое будет удерживать меня дома, и я радуюсь работе на моём балконе, в аромате лимонных деревьев. За те два месяца, что я ещё хочу здесь пробыть, авось да и выйдет что-нибудь путное, а окажись это Медеей — ну что ж, значит, так тому и быть; тогда я принесу её тебе и скажу: «Вот она, делай теперь с ней что хочешь!» — а прочее найдётся само, и что ты сделаешь, то будет правильно.

Об исполнении «Фауста» у меня от Луизы отрадный отчёт; но я весьма жажду услышать теперь что-нибудь об «Орфее», и притом от тебя самой. Ты должна дать мне точный и верный отчёт о нём. Как ты представила конец первого акта? Как удались тебе многочисленные речитативы, как сцена фурий, а затем снова большая, светлая ария в роще блаженных? Как ты поладила с Каджати-Эвридикой? — А твой Йозеф пусть мне напишет, каково ему было за оперным пультом, как он справился с сопровождением речитативов, как ладил с Роттмайером и т. д. Всё это немало занимает меня, бывшего во всём этом деле кроликом для опытов. Пора уж была бы и ему мне как-нибудь написать; видишь ли, у него-то я заслужил, чтобы он меня ценил, но… Если же он совсем закоснеет в писчей лени, то ты из-за этого не заставляй меня ждать.

Срок вашей свадьбы, стало быть, всё же не подвинулся вперёд; по крайней мере Луиза пишет мне, что об этом ничего не слышно и что она потому в конце апреля переедет с детьми к матери. Так что, выходит, никто из нас не будет на вашем торжественном дне! Это меня по-настоящему огорчает; вы ведь дали нам право считать себя своими. Но ты должна заблаговременно сообщить мне день и час венчания и всё прочее, чтобы я по крайней мере мысленно мог сопровождать вас повсюду — праздновать вместе с вами. А потом ты должна всегда давать мне знать, где вы после будете, чтобы мы могли оставаться в общении. Где же я вас всего скорее снова увижу? — Неужели тебя в течение лета вовсе не потянет на Рейн, где ты ведь тоже провела немало добрых часов? — Я в середине июля наверняка снова буду дома, то есть там, у моих, — и если бы вы тогда приехали, мы могли бы славно повеселиться, и я обещаю тебе на всякой скале и где и когда захочешь вволю ликовать и кричать.

А теперь прощай на сегодня! О здешней моей жизни Луиза тебе всё расскажет. Передай ей вложенные строки сама! — Я хотел сегодня лишь излить тебе сердце и сказать тебе, что и ты мне «выказала больше любви и добра, чем сама знаешь». Я никогда не забуду тех святых и тех радостных часов, что мы уже провели вместе, и желаю, чтобы и будущее дало нам сообща насладиться ещё многим прекрасным и добрым. Дай твоему Йозефу передать мне от тебя сердечный поцелуй, а ему дай один от меня.

В стародавней братской верности

твой Бернхард.

Мой адрес: B. Scholz, casa Tarpea, Рим.

Бернх. Шольцу

Ганновер, 27 апреля [1863 г.]

Мой дорогой Бернхард!

Ты уже не раз слал мне привет, хоть и не прямо! Но я хоть твой почерк часто получал случай видеть и заключаю из этого, что и ты за неимением моих черт лица охотно как-нибудь поприветствуешь мои каракули. И потому я пишу — ибо, скажу уж честно, то, что мне одному только и хочется теперь писать целыми листами, я ведь не могу послать в Рим письмом, которое должно занимать и другого человека. У меня, после того как исполнения (Фауст, Орфей, Шубертовский концерт) теперь позади, лишь одна тоска: выбраться для моей невесты и для себя из состояния бесприютности! Но из свадьбы до конца мая ещё ничего не выйдет — все попытки гастролей пока что обернулись неблагоприятно, а мне уж так претит давать отменять обязательства по милости. Лучше уж мужественно вытерпеть эти пять недель! Бумаги, к счастью, все в моём боковом кармане, пока я тебе тут пишу, и — что ещё прекраснее — та, кого они касаются, сидит подле меня и радуется, что я пишу медведю, к которому она уж имеет особое faible. Она листает Моцарта Яна — и я сейчас тоже переверну страницу. Послезавтра «Фиделио»; дирижировать бы его мне или хоть тебе! С отбиванием такта в опере дело особое; но я после первых двух оркестровых репетиций «Орфея» так в это втянулся, что не доставил тебе при исполнении как заместителю никакой помехи, о чём, надеюсь, госпожа Луиза уже сообщила. Опера прошла поистине музыкально хорошо и доставила мне и добрым людям в публике подлинную радость. Помешало мне, собственно, лишь устройство сцены Элизиума, которое было недостаточно воздушным и оживлённым; здесь умеют только плясать или грузно, тупо глазея, покоиться, и при таких обстоятельствах капельмейстеру приходится погружать взор в партитуру и грезить там о Гомере и Данте, но ничего не требовать от Роттмайера и Гофмана. Вообще, как небрежно ведётся дело в таком художественном учреждении — но о реформе и думать нечего, ибо самый принцип ложен. Изо дня в день печься о развлечении партера — задача, достойная Платена. Пока король не требует ничего иного, ничего не поделать.

Представь себе, что на генеральной репетиции костюм Орфея для моей Урси не был готов и что мы репетировали без декораций и без машиниста; хотя я имел предусмотрительность за две недели изложить Платену и Роттмайеру просьбу, в особенности последним вполне одобренную, чтобы на последней репетиции всё уже было устроено, как при самом представлении. — Но к чему омрачать тебе беззаботное пребывание жалобами, которые ты как раз и уехал в Рим забыть. Мы осенью довольно ещё успеем дуть в дуэты скорби такого рода. Мне, впрочем, цветёт ещё концерт ко дню рождения короля, сверх «Катакомб». Так как я всё равно был бы здесь, я не мог отказать королеве потрудиться для этого. Могла бы моя Урси выехать раньше, я бы настоял на своём праве; ибо много радости в Херренхаузене не сыщешь. В прошлом году в эту пору мы, правда, так не думали: «Che farò» было прекрасно! В этом году я двадцать седьмого буду без тебя и твоей жены. Что и она нас так скоро покидает, прямо горестно для жениха с невестой. Так как нам не дано совсем тихо обвенчаться в деревне, мы как раз самых милых ганноверских друзей вдвойне будем недоставать, уж поверь, дорогой Бернхард. — От сердца отрадно мне было узнать, что ты с Гриммами часто встречался; я этого желал, но едва смел надеяться из-за болезненного состояния Гизелы. Мне было поистине утешительно, что она всё же имела охоту к новому знакомству. Если ты хочешь оказать мне настоящую любезную услугу, напиши мне о Гриммах поподробнее. Они, верно, теперь уже в пути в Париж. Отныне, раз мы уже не через посредство твоей милой Луизы будем друг о друге слышать, нам надо писать регулярно, и потому я и отсылаю эти строки, чтобы начало было положено. Стоит в них, к сожалению, немного! Мой квартет тебе кланяется; господа как раз вернулись со мною из поездки в Гамбург. Воодушевление и по 90 талеров, что выпали каждому из нас, доставили им удовольствие. Штокхаузен нет-нет да и проскользнёт через Ганновер. Госпожа Шум. и Ян были на «Орфее». Но basta per oggi, гордый обитатель Капитолия. Твой

Урси пишет после «Фиделио».

Й. Иоахим.

Двадцать восьмого.

Дорогой друг!

Письмо вчера так и не ушло; теперь я могу, чтобы в нём по крайней мере стояло хоть что-то стоящее, сказать, что только что вернулся с репетиции «Фиделио». Леонора пела поистине по-бетховенски, и это было для меня сердечной радостью. Мне велено передать привет её настоящему капельмейстеру; тот, кто дирижировал, — это, верно, не он. Парень гнал финал во весь опор! Твоя Луиза всю репетицию сидела подле меня.

Глупая Олле кланяется тебе сердечнейше. Не менее

твой

Йозеф.

От Бернх. Шольца

Рим, 30 апреля 1863 г.

Мой дорогой друг! Дай твоей Урси утром десятого прилагаемые строки и поблагодари её ещё раз сердечно за меня, что она мне так мило и хорошо написала. Пусть доставляет мне эту радость ещё почаще, насколько позволяет ей время.

Ты, ленивец на письма, правда, не заслуживаешь от меня ни строчки; но если я сам тебе не пишу, то причина тому всё же не в том, что я на тебя в обиде, а в том, что я думаю, что письма к Олле относятся и к тебе, да и ты к тому же мог до сих пор довольно узнавать через Луизу.

Я рад, и Рим великолепен. Я должен ещё особо поблагодарить тебя за твою помолвку, ибо благодаря ей я как твой заместитель попал в это путешествие.

Листа я намедни видел на улице в обществе попа, в смиренной осанке, всегда обходительного, преданнейшего, угодливо улыбающегося… Под его покровительством этой зимою здесь было дано шесть концертов классической вокальной музыки, в которых пелись Палестрина, Бах, Гендель, Куршман, Мендельсон, Моцарт — и Лист. Он много вращается в клерикальных кругах…

Впрочем, кланяйся Бринкманам, всем друзьям, прежде всего старому господину Никола, исправляйся и пиши вскоре

твоему

Бх.

От него же

Рим, 5 мая 1863 г.

Тебе не придётся долго ждать ответа, мой дорогой друг. Твоё письмо так приятно меня удивило, что я тотчас взялся за перо, чтобы за него поблагодарить. Тебе нечего у меня опасаться, будто меня наскучит то, что ты один охотно писал бы; напротив, обрадует меня всё, что ты сумеешь сказать мне о твоём счастье. И у меня к твоей Урси сильнейшее faible, и радость при виде твоего почерка опять раз так живо мне напомнила, как сильно я, в сущности, к тебе привязан.

Луиза мне в своё время уже сообщила о добром исходе «Орфея». «Фиделио» теперь, верно, тоже благополучно позади. Мне очень жаль, что я упустил эти два создания твоей невесты, ибо как раз их я заботливее всего с нею подготовил, и я всю эту скверную зиму этого ждал и надеялся найти в этом возмещение за многие мытарства моего ремесла. — Пусть прозвучит дурно, что я, наслаждаясь здесь столь дивным, на это сетую, — но сердце моё и желание были к тому привязаны. Когда я думаю о будущей зиме и о её ремесленных радостях, мне поистине становится жутко. Я теперь не могу себе представить, как я это вынесу, да и не верю, что долго ещё выдержу. Не может же, в конце концов, быть моим назначением, как ты верно это обозначаешь, в заговоре с Платеном развлекать лейтенантов в партере. Ради этого ли налагать на себя и на моих родителей, братьев и сестёр разлуку, взваливать на себя заботы и досаду, чтобы в итоге найти собственную свою деятельность презренной, смехотворной? — Я порой мечтал, что смогу нечто улучшить. Мы ведь с Олле хотели реформировать немецкий театр. Она избрала лучшую долю, а я вздыхаю по тому, чтобы и эту ношу, которая гнетёт к земле моё мужество и свежесть, с себя стряхнуть.

Но об этом более ни слова! Пусть будущее несёт, что должно нести. Настоящее ведь прекрасно и полно наслаждения.

Не имей человек несчастья быть обречённым на устремлённость, я бы из сплошного наслаждения вовсе не выходил. Но уж так устроен человек, что не может этого оставить, и радость что-нибудь завершить дорого покупается предваряющими днями созидания, борьбы с материалом. Надеюсь, я всё же смогу показать тебе нечто путное, когда снова с тобою увижусь. Надеюсь, и ты будешь усерден.

Мне велено много рассказать тебе о Гриммах: это придётся ограничить тем, какое впечатление они на меня произвели, ибо пережить, что называется, нам вместе довелось немного, так как они из-за жены жили совсем тихо и замкнуто. Поначалу я бывал у них большею частью по вечерам, до половины десятого, обычного полицейского часа; позже вечерние визиты слишком волновали госпожу Гримм, и они виделись с друзьями только по утрам за завтраком. Затем они регулярно немного выезжали на прогулку, после обеда госпожа Гизела спала, и этот образ жизни Герм. Гримм, насколько позволял беспокойный нрав его супруги, с боязливою тщательностью проводил. Вообще я искренне восхищался им, с какою любовью и бережностью, с каким неустанным вниманием он за нею ходит. Это поистине нелегко; ибо он должен прямо-таки отказывать ей и запрещать всякую возбуждающую беседу, иначе она не может спать; и при том он должен опять-таки уметь так её занять, чтобы она не скучала; при этом он должен исполнять для неё все те мелкие любовные услуги в домашней жизни, что иначе оказывает жена мужу; он варит чай, кофе, яйца, потчует — словом, неутомим; он оставляет её разве что на час. — Как часто говорил я себе, что я, в сравнении с ним, поистине чудовище эгоизма и нелюбви. Он вообще превосходный, и притом остроумный и любезный человек, который мне всё более и более нравился. Он и ко мне был очень приветлив и при отъезде ещё дал мне на неопределённый срок взаймы «Итальянское путешествие» Гёте.

Госпожа Гизела — существо примечательное, на удивление живое и многодарное, при этом с беттиновским сердцем, которому потребно радовать и благотворить; — однако она не свободна от некоего рода тщеславия — от самодовольства своими странностями. Ей потребно, как мне кажется, быть водительницей и наставницей нежных мужских душ, которые лишь через неё воспитываются и становятся способны к наслаждению и оценке прекрасного. И как она немало гордилась тем, что в прежнее время «нянчила» тебя, так, казалось, ей и теперь радостно было первой открывать мне чудеса Рима, — наслаждение, которое я не хотел у неё отнимать и которое мне порой и впрямь было полезно. Вознагражденнее было это её старание с одним молодым швейцарцем, по имени Лутц, очень свежим, восприимчивым человеком, юристом, который до сей поры мало занимался искусством и теперь её тонко чувствующие намёки воистину с большою пользою употреблял.

Кроме того, — я обязан тебе полною откровенностью, — она для своих лет всё же здесь и там слишком наивна, чтобы я мог поверить в совершенную наивность.

Но при всём том превосходные её качества столь перевешивают, и я отношу иную странность на счёт её болезненного состояния, — что я всё же имею большую радость от того, что с нею познакомился. Её и впрямь очень жаль, столь подвижную и отзывчивую ко всему идеальному и осуждённую отказывать себе во всех живо возбуждающих наслаждениях. Ей здесь, впрочем, было, как будет ей повсюду: о ней большею частью судят сурово; люди говорят: не занимайся она так много нервно возбуждающими вещами и заботься она больше о том, что подобает женской природе, она и не была бы такою страдающей. Тут я, разумеется, её адвокат, и часто мне приходится туго.

…Я желаю, чтобы ей в более северных краях стало лучше, чем здесь; ибо римский климат вовсе ей не подходил. — Мне же он подходит очень хорошо, и я отмахиваю мои четыре часа в полуденный зной без особых неудобств. Вчера я, например, дошёл по Аппиевой дороге до Казале Ротондо, шесть миль за воротами, и, несмотря на пыльную дорогу и палящее солнце, получил величайшую радость от чудесно расположенной дороги. Кампанья всё же чересчур прекрасна! Через неё только и поймёшь пейзажи на картинах Рафаэля и его предшественников, как и обратно, эти картины лишь снова учат видеть Кампанью. Примечательная чистота и определённость линий, явственно выступающая архитектоника земли, её формаций, не прикрытая курчавым сплетением пышной растительности, которая здесь представлена лишь отдельными прекрасными деревьями или небольшими их группами, придают Кампанье своеобразный отпечаток простоты и ясности. Спокойные линии акведуков, что её пересекают, его усиливают, а безлесные горы на заднем плане с их явственно очерченными грядами холмов и каменными рёбрами вполне согласуются с композицией переднего и среднего плана. Сияющий солнечный свет и прозрачнейший воздух дают всему, даже в дальней дали, явиться совсем светлым и отчётливым. Сколь иначе у нас на Рейне! Не то чтобы тамошний пейзаж не был так же прекрасен и прекраснее, но он столь же отличен от здешнего, как немецкое и итальянское искусство, и по этому сравнению всего отчётливее познаёшь, как тесно искусство и природа друг друга проникают, то есть в подлинных произведениях искусства.

Весьма занимательную поездку совершил я недавно в Прима-Порту, где с недавних пор ведутся раскопки виллы Ливии. Уже найдена очень красивая статуя Августа, и надеются ещё на богатую добычу. К тому же местоположение очень красиво и даёт прекрасный обзор холмистой Кампаньи, в самом средоточии которой себя ощущаешь.

Удивительна также пастушеская жизнь на необозримой равнине, как эти кочевники по-домашнему устраиваются в развалинах былого великолепия или в разбитых надгробьях и меж гордых колонн скудно вставляют латаную кладку из камней, чтобы прожить там пару месяцев в году. Кругом пасутся кони, рогатый скот и овцы; переживаешь словно кусок Ветхого Завета. С безопасностью в Риме и его окрестностях дело обстоит вполне сносно; в Неаполе, напротив, говорят, совсем худо; разумеется, и преувеличивают. Меня это не удержит туда поехать, но удовольствие умаляет.

Прощайте на сегодня, мои дорогие. Вознаградите мой скорый ответ тем же. Сердечный вам привет, и любите оба

вашего

Бернхарда.

Бернх. Шольцу

[Ганновер], 7 мая [1863 г.]

Мой дорогой Шольц! Твоя тоска по гриммовско-дантовскому чистилищу кажется столь по-итальянски пламенной, что я после двухдневных поисков пересылаю тебе текст в неограниченное пользование, предполагая, что как раз сами Гриммы предназначают тебе этот текст. От них я не слыхал ни слова; да и ты молчишь о моих друзьях. Эта тишина имеет для меня нечто прямо удушливое. — Когда я года три тому назад получил этот текст, у меня (ради дивной дантовской идеи и всей его песни) была надежда, что слова сложатся для меня в музыку. Но совершенно, как мне кажется при перечитывании, непрактичная для музыкального воплощения редакция текста едва ли и тебя подвигнет к композиции, и я посылаю его тебе, собственно, лишь затем, чтобы ты сам для собственного успокоения в этом убедился. Но ты мне поверишь, если я скажу тебе, что принёс бы тебе эту жертву, даже сочти я его и более пригодным для композиции. —

Я не оставляю надежды научиться писать для пения. —

Вчера был «Орфей» во второй раз; Урси пела ещё свободнее, чем в первый раз, зал был полон, успех снова неподдельный. Прошло хорошо. К сожалению, моей Урси теперь до десятого надо разучивать «Виндзорских проказниц»! И надо же ей как раз в тот день петь Николаи! Но счастье моё столь велико, что эти мелочи исчезают. — Брамс три дня был сердечно участливым гостем и решительно завоевал сердца твоих собратьев по капитулу. Я настоятельно рекомендую его старшему коту. Не будем судить друг друга за писание. Твоё изречение, что твои письма к Олле относятся и ко мне, можно ведь столь же хорошо и перевернуть. Но я всё же охотно имею прямое музыкальное обращение, и твоё предложение мне уже вполне по душе, например [нотный пример]. Пиши побольше нот и дай нам Ганновер делать всё сноснее. Мы это можем, коли захотим!

Твой

Йозеф И.

От Бернхарда Шольца — Амалии Вайс

Рим, 10 мая 1863 г.

Прежде всего, добрая Олле, сердечный, свежий привет, — поздравлений не больше, чем обычно, ведь я всегда желаю тебе всего радостного и благополучного и исполнения всех твоих заветных надежд и грёз. Минул, между прочим, уже год, как мы знакомы, и я от всего сердца рад, что этот год оказался для тебя добрым и благословенным, что наша встреча пришлась на пору, которая навсегда останется тебе дорога и потому связана и будет связана с самыми прекрасными твоими воспоминаниями. Пусть этот счастливый первый год нашей дружбы станет добрым предзнаменованием для многих последующих; проведи нынешний день светло и радостно с твоим любимым, и не забывайте при этом совсем уж об отсутствующих, что радуются вместе с вами вашему счастью. Если сегодня у тебя зазвенит в ушах, то знай: это я осушаю бокал отменного эст-эста за твоё — за ваше здоровье.

Сердечно благодарю за твоё письмо; надеюсь, в следующем ты расскажешь мне немного подробнее об «Орфее»; это меня уж очень занимает; любопытно мне и узнать, повторяли ли оперу ещё и когда.

Жаль, право, что ваша свадьба откладывается. Это потерянное время, но такова ваша воля; ведь о том, чтобы Иоахим непременно дирижировал концертом в день рождения короля, и речи быть не может. Что ж, ваше обручение всё ещё из недолгих и, во всяком случае, из самых прекрасных. Я должен оплакивать как утрату на всю жизнь, что враждебные силы превратили пору моей юности — для других самую блаженную — в пору скорби и горя, и что счастьем обрести вполне родную душу мне пришлось заплатить полным отчуждением от всех тех, кого я до тех пор любил верно и искренне. Но зачем рассказывать тебе об этом нынче, в день праздника и радости? Ведь всё это вновь переменилось и поправилось, и ты сама знаешь, как сердечны вновь стали отношения между мною и моими близкими.

Поверь, я очень хорошо понимаю и чувствую твою тоску по родному дому, и честным моим стремлением было — прежде чем ты обрела его на самом деле — предложить тебе хоть какую-то замену и заставить тебя у очага моих близких на время забыть собственное лишение. Как прекрасно всё это переменилось, — и я несказанно радуюсь приветствовать тебя в новом достоинстве, найти тебя благоустроенной и прочно укоренившейся в собственном доме. Ты так мило и красиво рассказываешь об этом наперёд, что мне почти хочется, чтобы уже снова была зима и я сидел бы у твоего камелька, и совершалось бы всё то, о чём ты так заманчиво мне болтала. Боюсь только — вернее, увы, это наверное так, — что случаться это будет нечасто, ведь при всём старании мы не могли бы разъехаться дальше, чем разъехались. Тут уж сами собою прекращаются всякое короткое общение, соседские визиты и радость наскоро повидаться и поздороваться, когда сердце того просит. Я хорошо знаю, что вы, молодая чета, на первых порах этого не ощутите, мне же будет очень и очень недоставать, и потому я сетую на выбор этого жилья. Что ж, будем тогда время от времени навещать друг друга, как люди, живущие в разных местах. Со временем, когда вы снова станете общительнее, вас уже потянет поближе к Шольцам — так надеюсь я, хоть мне и жаль, что вам так скоро придётся менять жильё. — Это и многое другое прояснится вам лишь в будущем: пусть оно приходит спокойно!

Ты спрашиваешь, считаю ли я тебя по-прежнему тщеславной; на это я должен прежде всего возразить, что никогда не ставил тебя так низко, чтобы считать тебя как художницу тщеславной и думать, будто тебе есть дело до восторгов толпы. Я всегда был убеждён, что в этом ты чувствуешь совершенно как я и поняла своё призвание так, чтобы народ возвышать, а не потешать в низком смысле слова; лишь потому я находил такое большое наслаждение в том, чтобы выступать с тобою вместе. Если я порой и предостерегал тебя от тщеславия, то разумел при этом обыкновенное, простительное девичье тщеславие, ибо опасность, что оно проснётся, по твоему положению была ближе к твоему призванию, чем у других; вспомни, по какому случаю и от какого рода внимания я просил тебя беречься. Может, и это было излишне, но ты простила это медведю, которому время от времени надо порычать. Прости ему и впредь, если он не сможет отстать от дурной привычки! Не правда ли? Впрочем, ты заблуждаешься, милая, добрая Олле, если думаешь, будто я тут не берусь за работу. Жильё моё так прекрасно, что мне теперь любо подолгу бывать дома, и что я уже закончил две части симфонии. Похвалишь меня? Подгоняй своего Йо это лето, чтобы он был как следует прилежен; он довольно долго копил и должен теперь грянуть. Было бы грешно, если бы он теперь не создал чего-нибудь стоящего; но скоро, скоро! Не ждать до зимы! Ибо в Ганновере, даже если бы вы жили на острове, а не на полуострове,

не приходит настоящего досуга и покоя. Да и небо зимою чересчур уж как промокашка; солнце, зной выпаривают мысли, как вино!

Я живу здесь, как и прежде, радостно и счастливо оттого, что наконец достиг цели многолетних желаний — быть в вечном городе. Всякий раз, как я по-настоящему это осознаю, у меня смеётся сердце. Это для меня счастье, которое я не в силах исчерпать до дна. Должен сказать, оно и хорошо, что вы не сюда едете в свадебное путешествие. Это было бы слишком много разом. Любящие довольствуются сами собою и для полного счастья требуют лишь гармонично настроенного окружения, какое дают прекрасный ландшафт, богатая и мирная природа. Здесь же вы бродили бы как в полусне — казались бы себе как в сказочном мире; — и это было бы дивно прекрасно, но всё же было бы жаль того, что вы упустили бы и проглядели. Рим хочет, чтобы им насладились вполне, и собственною силой способен дарить счастье, как я это теперь чувствую и желаю вам однажды, для более поздней поры.

Так насладитесь же тем, что даруют вам боги, и проживите прекрасную жизнь на радость себе и другим!

Addio, милая, добрая Олле! Поцелуй ко дню рождения ты приберегаешь мне до свидания, не правда ли?

Напиши мне снова поскорее. Этим ты доставишь мне большую радость! Подбодри меня немного к работе и попроси также своего Йо, чтобы он наконец и мне уделил пару слов.

В старой верности

твой

Медведь.

Кларе Шуман

[Ганновер], 26 мая [1863 г.].

Глубокоуважаемая госпожа Шуман.

Прошло уже немало времени с Вашего милого визита, и, по-моему, негоже, чтобы дело и дальше шло так — с обоюдным молчанием! Совсем ли Вы погружены в хлопоты по устройству хозяйства? Уютно ли уже устроились в доме номер 14 на Унтербойерн? Много ли музицируете, читаете и гуляете с милыми девочками и мальчиками? Мне до того любопытен Ваш дом, что хотелось бы иметь его фотографию. Наш Вы знаете, но он, увы, всё ещё пустует! Я уже больше десяти дней жду разрешения пештского магистрата на оглашение в церкви, потому что здешний объявил себя неправомочным в отношении австрийских подданных. Чёрт бы побрал все эти скучные косицы важничающих чинуш и их furniture-vans! Недели две, во всяком случае, теперь ещё протянется, прежде чем мы сможем поехать в церковь с Каульбахами, Бринкманами и госпожою Детмольд (если она тогда ещё будет здесь). Вероятно, в Вунсторфскую. Иоганнес полагал, что и он, пожалуй, приедет; Вы можете представить себе, как меня это обрадовало бы. Он пробыл здесь три дня и был очень мил и сердечен в своём участии. «Орфея» он прослушал, и квинтет его я тоже смог ему представить. Жаль, право, что общее впечатление от этой вещи, при стольких значительных чертах, всё же не вполне отрадно, и мне было приятно, что Иоганнес, услышав собственными ушами, пришёл к желанию сделать иначе. Человек столь значительного характера ничего не принимает с чужих слов. — Я, разумеется, дам Вам знать, дорогая госпожа Шуман, день нашей свадьбы, чтобы Вы могли вспомнить о нас, пока мы будем в церкви. Если бы только Вы были не так далеко! — Если в эти дни Вы навестите Франца Лахнера, скажите ему всё же на его просьбу не «нет». Я согласился и охотно начал бы сезон под добрым знаком — музицируя вместе с Вами. Моя невеста хочет писать сама и пока сердечно кланяется, как и

Ваш

Й. Иоахим.

Т. Аве-Лаллеману

[Ганновер, 5 июня 1863 г.]

Мой милый Аве.

Только что мы после долгой неопределённости положили, что венчание будет в среду в 11 часов. Не будь ты так привязан к родным местам женою и детьми, я в конце концов имел бы радость видеть тебя здесь; ведь о том, что ты, само собою, сердечно зван мною и моею невестой, мне и говорить незачем. Мне точно человеку, который впервые с детства, после долгих скитаний, вновь узнаёт чувство родного дома! В среду в 5 часов мы хотим через Нюрнберг в Зальцбург, позже — к родителям и братьям с сёстрами. Вот пока и всё! Будь так добр, передай Иоганнесу-старшему прилагаемые строки. Младшего кланяйся многократно, как и всем твоим, в особенности милой твоей жене.

Белоснежка зовёт меня и шлёт вам сердечный привет. Итак, до свидания, быть может, очень скоро!

Твой

сердечно преданный

Йозеф Иоахим.

Сестре Йозефе Ронаи в Пешт

[Ганновер], воскресенье, 7 июня [1863 г.].

Милая Пеппи,

Мне большая радость — пусть и в немногих словах — сообщить тебе, что 10-го, то есть в среду, меня здесь, в Дворцовой церкви, обвенчают с милой моей Амалией. Я знаю, ты, твой милый Тали и милые твои дети сердечно примете участие в моём счастье. Когда я думаю о глубине характера, о душевной самобытности и грации моей невесты, я невольно говорю себе, что должен собрать все силы, дабы быть достойным столь богато одарённого существа. Ты сама ведь скоро познакомишься с моею будущей и, надеюсь, скоро полюбишь свою новую невестку. Мы во всяком случае навестим вас в течение лета, дорогие мои братья и сёстры, и милых родителей, и потому могу сказать: до скорого свидания! Передай, прошу тебя, дружески эти строки и милой Ханни, и Араньи. Перед свадебным путешествием у меня, разумеется, ещё много дел.

С дороги я ещё дам весть и остаюсь на сегодня со многими приветами от меня и от Амалии

твой

верный брат

Йозеф.

От Бернхарда Шольца — Урси и Иоахиму ко дню свадьбы

Рим, около 7 июня 1863 г.

Дорогие мои, не могу же я в день вашей свадьбы оставаться так вот совсем вдали от вас.

Я не могу заглянуть вам в глаза, пожать вам руки, но эти строки пусть принесут вам хотя бы привет и римскую реликвию — листок с дуба Тассо в саду Сант-Онофрио, что я сорвал, думая о вас.

Ты, мой друг, вкуси полноту счастья, как вкусил полноту страдания! Тебе, добрая моя сестра, не умею пожелать ничего иного, ибо его счастье отныне и есть твоё — да, ты сама должна быть и оставаться его счастьем. Любите друг друга и храните любовь к вашим друзьям, прежде всего к тому, кто всё же любит вас обоих вместе больше всего.

Порадуйте меня вскоре парою слов; дайте знать, где вы, чтобы нам оставаться в связи. …

И вот, прощайте на сегодня! Долго задерживать вас в такой день не подобает. Поцелуйте друг друга крепко за меня!

Всякое благословение над вами!

Ваш вернейший

Бернхард.

От Клары Шуман

Баден, 8 июня 1863 г. Лихтенталь, 14.

Мой добрый, милый Иоахим,

Вот он и настал, долгожданный день, который должен принести Вам высшее счастье жизни, а я не могу быть с Вами и хотя бы пожать Вам руку! Слов для такого счастья очень мало, да и довольно того, что его знаешь и умеешь сопережить вполне. Ах, я непременно приехала бы, расстояние меня не испугало бы, но причина, которую я ради её прозы сейчас вовсе не желаю называть, делает это для меня невозможным! Вы не сообщили мне часа венчания; буду думать, что в 12 часов, и весь день не смогу думать ни о чём ином, кроме как о Вас.

Милое письмо Вашей дорогой Урси я получила и очень за него благодарю, но она напугала меня словами, что радуется нашей встрече в — Мюнхене. Неужели Вы больше не думаете навестить меня здесь в течение лета? Это было бы мне очень больно, ведь я на это радостно надеюсь — все мы! — Где Вы теперь строите свою хижину, оттуда напишите мне поскорее, чтобы я знала, где Вас могут найти мои мысли.

Вам полагалась бы на днях от меня безделица в новое хозяйство, однако переезд отнял у нас столько времени, что мы (я и мои дети) лишь теперь смогли приняться за дело. Пока же примите доброе намерение за деяние.

Вы ведь получили мои последние строки?

Итак, самое задушевное вам обоим от нас всех.

Душою и всем сердцем с Вами,

Ваша

давняя верная

Клара Ш.

От Бернхарда Шольца

Хаммермюле, 27 июля 1863 г.

Мой милый друг, я так долго ничего о вас не слышал, что прямо истосковался по вестям. Вчера наконец-то пришло письмо от твоей милой Урси; теперь я снова знаю, куда направлять мысли, чтобы найти вас в воображении. Я расписываю себе ваш домик, сад и пруд в чудесном зальцбургском краю прекрасными красками и желаю лишь от всего сердца, чтобы добрая твоя жёнушка поскорее окрепла и поправилась, дабы вы беззаботно и радостным сердцем могли насладиться всем прекрасным, что вам предлагается.

Я вот уже больше двух недель здесь и даю проходить перед собою образам минувших дней. Я видел прекрасное и дивное, а когда вернулся домой, нашёл жену и ребёнка здоровыми и свежими, и это было лучшее из всего. 20 августа мне снова надо быть в Ганновере. Как мне страшно перед тамошней суетой — не могу тебе передать. Я был почти полгода вдали от этих низостей и, право, боюсь вида милых лиц. Были бы вы хоть с самого начала там, чтобы мне было чему радоваться! Не думаю, что я долго ещё выдержу при театре, или по крайней мере при этом; слишком уж скверно там обходятся с искусством. Я иногда думаю, не лучше ли мне осесть здесь на своём наделе, возделывать свои пашни; тогда мне по крайней мере не пришлось бы больше помогать унижать искусство, которое я люблю; ведь то, идёт ли ему и мне на пользу моя служба, ещё очень сомнительно. Мне часто кажется, будто каждая нота, что я пишу, — грех против Святого Духа, и от лукавого. То, чего я хотел бы достичь, так далеко, так далеко, что я никогда туда не дойду. Так я и мучаюсь в бессильной борьбе — за чем? — К тому же гнетёт меня зависимость от двора и его развращённого окружения: здесь я мог бы быть вольным человеком! — Насколько иначе, насколько счастливее стоишь ты! Сколько сердец радует твоё дело, сколько глаз сияют радостнее, когда ты сыграл, желанен ты всем добрым людям, ты ежедневно видишь благословение своего труда — а ведь это одно

и есть истинное, подлинное счастье. — Не думай, будто я страдаю какой-то ложной скромностью или что меня печалит недостаток внешнего признания. Я далёк и от того, и от другого! Когда я сравниваю себя с другими, я вовсе не скромен. Есть немногие, едва ли хоть один, кому я доверяю больше, чем себе; и сколь мало удовлетворяют меня мои работы, столь же мало удовлетворили бы меня достижения кого угодно другого — твой Концерт и иные брамсовские вещи я исключаю; но будь я доволен собою, мне было бы кровно безразлично признание со стороны людей. Единственная вещь, в которой я не раскаиваюсь, — это Реквием, — да и у него есть большие слабости, которых я вовсе от себя не утаиваю. — Довольно об этом; нехорошо, что я тебе всё это говорю, и всё же — кому мне так открыто довериться, как не тебе, единственному из моих друзей, кто в этом отношении может вполне меня понять.

У меня ещё почти четыре недели свободы; их я хочу насладиться; на Рейне всё же дивно хорошо! И народ на Рейне тоже великолепен! В прошлое воскресенье — расскажи это Олле — мы были на Платте, и там лежало предо мною распростёртое моё прекрасное отечество. Италия великолепнее, но струны, которые заставляет звучать вид родины, любимой родины, с коей связаны все воспоминания юности, звучат сильнее всех прочих. Один лишь единственный, святой Рим может стоять с этим рядом — потому что он произведение искусства, созданное тысячелетиями. Он действует как подлинная трагедия, очищая и освобождая: дай Бог, чтобы я ещё когда-нибудь смог туда переселиться!

И вот, мой милый; если вы больше не сможете приехать сюда, пока мы здесь, то не оставляйте нас надолго одних в Ганновере. Вы там слишком мне нужны.

Кланяйся милой Олле от всего сердца; меня трогает, что она хворала, — ведь, надеюсь, к приходу этих строк она уже здорова. Пусть будет молодцом и слушается тебя во всём как следует, и если она будет так делать и будет милой, то я похвалю её за это в особом письме, ровно так же, как она хотела похвалить меня за мою симфонию. Итак, жду от тебя её аттестата в скором времени, и это побудит тебя сразу мне написать.

Прощай, милый, не заставляй меня ждать вестей.

Твой

Б. Шольц.

От Бернхарда Шольца

Хаммермюле, 10 авг. 1863 г.

Милый Йо, прими сердечнейшую благодарность за твои добрые вести об Урси. Я от всего сердца рад, что вы оба теперь можете наслаждаться прекрасным Зальцбургом. Я его очень хорошо знаю и с восторгом вспоминаю Мария-Плайн, парк в Айгене, Капуцинерберг и прежде всего Берхтесгаден и чудесный Кёнигзее. Я был там осенью пятьдесят шестого с Лахнером; мы тогда праздновали Моцарта и провели полные наслаждений дни. Венский мужской хоровой союз был с нами на Кёнигзее, и неописуемо было впечатление от того, как свежие молодцы от челна к челну, перекликаясь и отвечая, исполняли веберовско-кёрнеровскую «Песнь меча» и другие удалые песни. Радуйтесь чудной природе, пока возможно: пусть будет вам это даровано, хоть нам и придётся ещё несколько недель без вас обходиться. Когда приедете в Мюнхен, кланяйтесь Лахнеру от меня дружески. Он всегда был ко мне в высшей степени любезен; и жена его в Мюнхене всегда была добра ко мне, и потому прошу добрую Олле передать ей особый привет от меня.

Хотел бы я, чтобы ты этой зимою исполнил его первую оркестровую сюиту; её ведь всюду играли, и это долг, который надо отдать заслуженному музыканту.

Сердечно кланяюсь вам обоим и есть и остаюсь

ваш старый Медведь.

Кларе Шуман

[Зальцбург], 21 авг. [1863 г.].

Милый, глубокоуважаемый друг.

Брамс передал нам Ваши приветы, и я очень обрадовался прекрасным дням, что он провёл на Вашей нынешней родине. Когда-то выпадет мне счастье узнать её? На обратном пути из Мюнхена? Брамс не смог мне ничего сказать о Ваших планах; надеюсь услышать о них от Вас. Он сообщил мне, что Вы подумываете об одном концерте в Мюнхене после музыкального праздника. Я вовсе не знаю тамошней публики. Достаточно ли она столична, чтобы после трёх следующих один за другим праздничных дней иметь ещё охоту к новым денежным жертвам? Что мне радость как можно чаще музицировать с Вами (непомерно долгим был перерыв!), — дело давнее; напишите же мне, как Вы, собственно, мыслите мюнхенское предприятие и не хотите ли Вы (как мне казалось бы уместным) во всяком случае дождаться нашего успеха в Художественном концерте, прежде чем мы на что-нибудь решимся. Отчего только путь из Бадена в Мюнхен не идёт через — Зальцбург! Вы и понятия не имеете, как здесь дивно, и теперь, когда моя Урси, слава Богу, снова свежа, я не мог бы вообразить ничего милее, чем показать Вам несколько прекраснейших мест. Лишь Люцерн из того, что я до сих пор видел, приближается к красоте Зальцбурга, но горы здесь ещё более под рукою, прогулки разнообразнее, а единственное, чего недостаёт, — чудного озера — возмещается холмистой и лесистой равниной. И в мире об этом тоже знают: едва ли проходит день без визита приезжих. Иногда и очень милых. — Брамс, к сожалению, был только один день; но я надеюсь, что он недолго выдержит в каменно-знойной Вене и приедет ещё на две недели. Он хотел подумать. В новейшем его сочинении есть совсем глубокие, великолепные вещи, и я радуюсь насладиться ими не вскользь. Как оно Вам понравилось? Музицировал я здесь много, квартеты с Давидом и превосходным исполнителем, концертмейстером Беневицем из Моцартеума, в котором есть и пригодный виолончелист. Несколько дней как и фройляйн фон Астен тоже здесь; она сделала удивительные успехи и вчера в квинтете Шумана сделала своей наставнице большую честь. Если бы я мог в благодарность за Ваше милое письмо ко дню рождения сообщить Вам о чём-нибудь готовом и сочинённом самим именинником! Но всё ещё ничего нового со времени Венгерского концерта не возникло, и если ближайшие недели ничего не принесут, я плохо буду выглядеть пред Вами в Мюнхене, милый друг! Кирхнер ещё у Вас? И вправду ли Вольдемар стал законченным эгоистом, как я заключил из намёков Брамса?

Надеюсь очень скоро услышать о Вас, пусть это будет много доброго. Милым Вашим от нас обоих сердечнейшие приветы. Перед Вами мы едины в сердечной преданности

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Бернхарда Шольца

[Ганновер, 30 авг. 1863 г.]

Милые добрые мои, надеюсь, что вас милое солнце балует больше, чем нас. Ибо, несмотря на то что нынче, 30 августа, её день, она на нас даже приветливо не взглянула. Помню, что Зальцбург в пасмурные дни тоже очень пасмурен, и потому желаю вам сплошного яркого солнечного света. Тогда там, конечно, райски, уже наполовину по-итальянски — видите, Италия стоит у меня ещё выше рая, — плоские крыши и остатки римского зодчества уже напоминают о счастливой стране по ту сторону Альп. — Что за дивная страна! Когда я думаю о светлом, ярком небе Кампаньи, мне всегда кажется, будто там моё отечество, а я здесь, на туманно-тяжёлой северогерманской равнине, в изгнании. Недавно я ходил гулять с Карлом Эйертом на Кронсберг — гору, о которой Э. сказал, что издали она хоть и не на что не похожа, а вблизи

исчезает вовсе, — и там я хотел убедить себя, что и здесь ведь совсем хорошо: то же солнце освещает меня, что и в Риме, и здесь меня окружает широкая равнина, вдали ограниченная горами. Ах да — но как! Вместо волнистой, мягко всхолмлённой земли Кампаньи — песок и пустошь, разделённые бороздами плуга на четырёхугольные пашни! Вместо прелестной рощи нимфы Эгерии — прелестные сосновые посадки, а вместо чудесных акведуков и величавого памятника Цецилии Метелле — занятные ветряные мельницы и кирпичные заводы. Вдали вместо Сабинских гор — Дайстер, а вместо Альбанских гор с их приветливыми городками и сияюще-белым монастырём на Монте-Каво — гроза, окутавшая весь Гарц вместе с домом на Брокене. Ко всему этому милое солнце (была, впрочем, северогерманско-прекрасная погода) состроило столь прискорбную мину и так уж совсем не давало себе труда сиять как следует ярко, словно хотело сказать: «Для этого края я слишком хорошо!» С тем оно благородно отвернулось и убралось при первой возможности восвояси. …

Театр здесь теперь начался; у оркестра новый, парижский строй; при театре остался старый строй, то есть мы начинаем с обычных, излюбленных вещей — «Вольный стрелок», «Фауст» и так далее, — шутки в сторону, милый Иоахим, парижский строй в оркестре звучит превосходно. Тембр духовых решительно выиграл. Им только надо как следует разыграться на новых инструментах. — Но и я хочу как следует разыграться на фортепиано, чтобы быть достойно подготовленным, когда ты приедешь.

Подумайте, тут распространился слух, будто Олле тяжело больна. Мы, слава Богу, лишь восемь дней назад имели от неё весть и потому знаем, что это неправда и что за этим кроется, но вы всё же будьте так любезны и сразу ответьте, чтобы мы знали, что и с тех пор у вас всё в порядке. И засим я кланяюсь вам кошачьим рукопожатием лапы (с самой малой толикой когтя), сердечным мяу и доброжелательнейшим мурлыканьем как ваш

преблагорасположенный Старший Кот

Медвежий-Мяуз.

Кларе Шуман

[Зальцбург, 11 сент. 1863 г.]

Милая госпожа Шуман.

Сегодня одиннадцатое сентября, а послезавтра — прекрасный для нас день, к которому я охотно послал бы в Баден свои сердечные поздравления; пусть они застанут Вас и милых Ваших светлыми и собравшимися вместе в новом доме! Я думаю о том, как мы два года назад в этот день были добрыми спутниками, и желаю, чтобы скоро снова сложилось так, как тогда, когда мы так весело плыли вверх по Рейну. Не будь Мюнхенского праздника, мы поехали бы домой через Баден, как верно собирались, и провели бы этот день с Вами, познакомившись с новою Вашею родиной. Теперь же мы хотим провести послезавтра в Ишле, которого ещё не знаем и где нам надо навестить тётушку (Фанни), с которой должна познакомиться моя жена. Там, как я слышу, и госпожа Фреге, и с нею да с фройляйн Астен мы выпьем за Ваше здоровье! Я после Ваших милых строк переписывался о Вас с Перфаллем, ибо ни в коем случае не хотел бы играть в третий раз, если Вы тоже того не желаете. Он отослал меня к моему искусству убеждения в Мюнхене; сам он, мол, тщетно пытался Вас на это склонить. Вы ни в коем случае не должны причинить мне такого, чтобы люди, которым я ведь не могу предъявить переписку, сочли меня назойливым скрипачом, и должны ради меня вставить ещё несколько вещиц Скарлатти. Иначе я перед Чаконной упаду в обморок и хочу на всякий случай разучить её с Урси; ей наверняка приходилось играть подобное в какой-нибудь роли, надеюсь! Я хочу сегодня здесь на репетиции сыграть пару маленьких скрипичных концертов Моцарта (рукопись) с оркестром, которые хоть и незначительны, но всё же содержат хорошенькие части. И при этом я тоже буду помнить о Вас, как Ваш

старый, исполненный почтения музыкальный товарищ

Йозеф Й.

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 12 сент. 63.

Вы могли бы всё-таки немножко нам ответить, скверный народ, ибо сколь бы спокойно я поначалу ни принимал слухи о болезни Урси, всё же в последние дни, когда вестей от вас не было, я несколько встревожился. Толки становились всё нелепее, Линдхульт уже слышал об этом во Франкфурте, вчера я получил даже запрос от Аве-Лаллемана из Гамбурга, который уже собирался снаряжаться в дорогу в Гаштейн, где Урси, по молве, лежала в тифу. Слава Богу, всё это неправда — вы скоро прибудете здоровыми и невредимыми, и я смогу пожать тебе руку и заглянуть Урси в её доброе лицо — словом, как я ни притворяйся, — я от всего сердца радуюсь вам, сброд вы этакий.

Я, право, истосковался по твоей скрипице, милый Йо, и серьёзно и достойно готовлюсь к её приёму, упражняясь ежедневно; идёт даже вполне сносно, я ощущаю в пальцах совсем недурные успехи. Собственно говоря, ты вообще ещё никогда не слышал, чтобы я играл так, как умею; в одиночку я порой играю так, что и сам имею от этого удовольствие; а когда ты рядом, мне всегда хочется сделать это особенно хорошо, и тут пальцы мои становятся такими глупыми, что мне порой хочется их вовсе переломать; быть может, я ещё попривыкну к тебе. Но когда послушаешь, как ты так уютно и con amore играешь на скрипице, и захочешь хоть отчасти быть рядом не лишним, то всякий раз так жаль Баха, Бетховена или Моцарта, что не можешь передать их фортепианную партию так же, как ты — скрипичную! — Это, право, отвратительно!

Если бы только моя симфония хоть капельку тебе понравилась! У меня снова из-за неё моральное похмелье. Я знаю, что иное в ней не дурно, и всё же она опять так далеко отстала от того, чем должна была быть, — а когда подумаешь, какое дивное создано в этом роде, то всякая нота кажется лишней, а стремление за это браться — таким нелепым и смешным! Право, всегда жаль, когда оркестр собран, а исполняешь не симфонию кого-нибудь из наших героев, а другую. Но на сей раз отвечать за это твоей Олле; это она заказала у меня симфонию, и я тоже думаю, что первая часть, которую я закончил в её день рождения, удалась всего сжатее. — Но всё это не должно удержать тебя от того, чтобы в своё время как следует распечь меня, если она тебе не понравится, дабы у меня раз и навсегда пропала охота к подобным злодеяниям.

Сегодня через восемь дней я — жертвенный агнец, — должен в Художественном союзе освятить новый рояль и играть трио с Кайзером и Прелем. Я рассматриваю это как случай снова приучить себя к публике и публичной игре. У меня есть к тебе предложение: «Давай взаимно, формально и бесповоротно обяжемся этою зимой не участвовать ни в одном концерте — от кого бы он ни исходил, сверху или снизу, ради какой бы так называемой цели он ни затевался, — который предпринят не из чисто музыкальных соображений и программа которого не во всех своих частях вполне достойна». Одиночка не всегда в силах защититься от подобных притязаний; но если мы оба сначала свяжемся этим обязательством и привлечём к этому союзу ещё лучших из музыкантов, то в союзе, через взаимное обязательство, будем стоять неуязвимо и сможем спокойно отвечать всякому назойливому, что мы, будучи в принципе противны подобному злоупотреблению искусством, заключили союз, который раз и навсегда воспрещает нам участие в таких концертах. Ибо это скандал — участвовать в концертах, какие были прошлой зимою в Талиа-зале и в Рыночной церкви. — Если ты согласен, то сразу дай мне знать, и я тогда переговорю с Линднером, Эйертом, и я убеждён, что найдутся ещё многие, как услышат об этом. В конце концов можно было бы даже установить так, чтобы ни один член этого объединения не имел права участвовать в концерте безвозмездно без согласия большинства членов; так были бы защищены и робкие.

Addio, милый, играй в Мюнхене как следует прекрасно; у нас здесь примерно в то же время будут «Катакомбы» Хиллера.

Пишите нам снова поскорее! Сохраните любовь к

вашему старому Ворчуну-Медведю.

Бернхарду Шольцу

Зальцбург, 21 сент. [1863 г.].

Милый друг,

У нас не было ни малейшего предчувствия, что вы тревожитесь, — у вас ведь были подробные вести об улучшении и выздоровлении Урси. Нового, слава Богу, в этом отношении не случилось! Впрочем, прямо-таки жутко, до чего твари Божии падки на сплетни, ведь об интересе у большинства из тех, кто треплет тебя на языке, и думать нечего. Мило снова показала себя госпожа королева, которая ещё задним числом нарочно велит предостеречь нас от мюнхенского климата, от фруктов и прочего. Я, право, радуюсь снова увидеть её и фройляйн фон Габ. Что ты усердно фортепианствуешь — превосходно; ты тоже должен будешь ужасно расщедриться на всевозможные сольные сонаты (самые последние и самые первые), раз тебя стесняет моя скрипка. Noblesse oblige! С антимузыкально-халтурной лигой я вполне согласен; только давай будем осторожны в выборе тех, кого приглашать; не то малые в конце концов вообразят, будто оказывают кому-то одолжение, и дело будут трактовать как Шольц-Иоахим contra Фишер. Собственно говоря, со всем добрым, что мы затеваем, в конце концов так и бывает, но мне не хочется оказывать этому человеку честь, признавая его за противника. Для этого требовалось бы хоть немного изящества в покрое его… Но с Эйертом и Линднером ты ведь пока что можешь поговорить.

При «Катакомбах» я охотно бы присутствовал. Желаю им всего доброго и кланяюсь Хиллеру. Мы уезжаем 20-го; 23-го мы ещё играем и поём здесь ради одной славной молодой пианистки, заманенной сюда из Вены чрезмерными посулами; смотри афишку, на которой имя моей Урси меня забавляет и которую я посылаю под крестовым конвертом. Итак, в первые дни октября мы увидим тебя и твои милые лица (твоё в том числе). Урси уже несколько дней портняжничает для Мюнхена и потому ничем иным заняться не может. Досадно это! Она сердечно кланяется, и я остаюсь так же

твой

Йозеф Иоахим.

Гансу фон Бронзарту

Ганновер, 10 окт. [1863 г.].

Милый господин фон Бронзарт.

Письмо Ваше, к сожалению, попало мне в руки лишь здесь, где я, прибыв пару дней назад, впервые узнаю блаженство и заботу устройства собственного хозяйства! Пока Вы писали, я ещё бродил по зальцбургской округе с моею женой, благодарно прощаясь с осенью под открытым небом. Теперь здесь большой контраст: вместо гор — ящики; но всё уже проясняется, и я думаю, что Вам и уважаемой Вашей супруге однажды у нас понравится. Граф Платен посулил мне визит госпожи фон Бронзарт на один из первых концертов, и как было бы прекрасно, если бы Вы тогда её сопровождали! Я ведь даже не сказал Вам ещё, какую большую художественную радость испытал я от таланта Вашей супруги в прошлый сезон, а так твёрдо собирался сообщить Вам об этом! …

От Бьёрнстьерне Бьёрнсона

Кристиания, 2 нояб. 1863 г.

Милый Иоахим! Портрет мой я всё-таки должен наконец прислать! Теперь я живу здесь, всё устроил совсем как хочу, люди носят меня на руках, но время своё я имею для себя. Я как раз пишу «Марию Стюарт», две пьесы; первая, «Генрих Дарнлей», в трёх больших актах, готова, вторую, «Босуэлл», я только что заложил; в ней пять актов. Прежняя моя работа ещё не переведена, у баронессы появились другие мысли, и мне это совершенно безразлично. — Что переводится, то я всегда буду Вам присылать, но сам я ничего не делаю для того, чтобы меня переводили, так что возможно, что впредь ничего не будет переведено на немецкий; ведь я пишу только драмы, а они не ходкий книготорговый товар.

Длинных писем мне писать нельзя, это обет. Взгляните на мой клочок бумаги! он как маленькие комнатки, и тогда извинён, если не держишь больших приёмов. —

Музыка здесь почти стоит на месте, исполнительская то есть, ибо национальные сочинения только что начинаются и доставляют мне сердечную радость. Наши скрипачи начинают (после Вас) играть Бетховена и Баха; но мне кажется, будто четыре струны — ручеёк; когда Бетховен и Бах приходят потоком, они переливаются через оба берега, ручейку не хватает места.

Один молодой норвежец, Бёэн, едет теперь к Вам, чтобы Вас послушать и с Вами поговорить. Он хочет иметь при себе моё рекомендательное письмо. Я не вправе его дать, во-первых потому, что у Вас мало времени, во-вторых потому, что у него нет достаточного образования (технического, пожалуй), но высшее есть. Здесь, однако, на него очень рассчитывают, так что сделайте ради него всё возможное, вся Кристиания чего-то от этого ждёт! — Кланяйтесь капельмейстеру с супругой! Не могу ли я получить пикантное лицо Вашей жены на визитной карточке и большеглазое — госпожи капельмейстерши? — Не забывайте все меня, я ведь такой белый медведь, мне порой холодно, я тоскую по тёплым краям и разъезжаю в лунные ночи по ледяным полям там, наверху! Кланяйтесь жене, и Бринкману с супругой! — Ваш

Бьёрнст. Бьёрнсон.

Мой брат учится в политехнической школе там, в Ганновере! —

Юлиусу О. Гримму в Гёттинген

[Ганновер, нач. января 1864 г.]

Мой милый Изе,

Хоть я и боюсь, что ты на меня изрядно сердит, и едва решаюсь явиться пред твои очи с моими каракулями, всё же я должен сделать тебе сообщение, что 16-го с. м. (в субботу) мы исполняем Девятую симфонию. Я охотно отпраздновал бы в этот день и наше примирение, ведь требовать, чтобы ты издалека сразу снова стал ко мне добр, я не смею! Первое отделение концерта будет состоять из увертюры к «Анакреону», из «Концертштюка» Вебера (госпожа Шуман), арии из «Фауста» Шпора (госпожа Каджати) и маленьких фортепианных вещиц Шумана и Хиллера. Оно не должно быть слишком длинным и утомительным, но всё же тоже вполне благоуханно. Так приезжай же и остановись в гостинице Кафлера, на Хаарштрассе № 4, откуда открывается очень хороший вид на Дайстер, на большую, большую ледяную гладь с тысячами конькобежцев, примерно как у вас в Мюнстере перед воротами, и где (на мой взгляд) очень приятная хозяйка. Мне там совсем по вкусу! Прошу, дай мне знать, нужно ли тебе зарезервировать там комнату и должен ли я передать тебе ноты или переслать их. Шольц рассказал мне о твоём безнотном состоянии, и я потому полагал, что дело не к спеху. Если бы хоть для тебя при этом было утешение в том, что войсковые марши к чему-нибудь да ведут, но этот прокл… Бисмарк,

его пусть бы Ч…т побрал! (Это не палочка, а буква Т!) Моя жена кланяется тебе и твоим; она лежит в постели, простудившись от катания на коньках. Крестничку моему и Гетхен сердечнейшие приветы.

В ожидании твоего решения,

твой

Йозеф Й.

Кларе Шуман

[Ганновер], 7 января [1864 г.].

Милая госпожа Шуман.

Надеюсь, не дурное предзнаменование, что я начинаю новый год с неписания, а лишь знак того, что я остаюсь старым, неисправимым, но верным другом. Когда я в первый рождественский вечер заметил Вашу нежную внимательность, чудесный старый том Глюка, я хотел сразу же писать — но всё же пришлось остаться у Шольцев, где, впрочем, тоже стало совсем уютно! Но Ваша партитура была всё же самым прекрасным, и даже милее, чем «Семь воронов», которых я на сей раз получил от королевы. Моя Урси навышивала мне всяких прелестных вещей и выставила мне «Всемирную историю» Шлоссера, которую я давно желал, и так я смогу рассказать всякие приятные рождественские впечатления, когда Вы приедете, что ведь, слава Богу, уже близко предстоит! Но что почта сыграла с нами такую шутку! Мне было слишком жаль, как я это услышал! По моей жалобе ещё ничего не последовало. Подумайте, что и посылка моей жене из Вены пропала, и что Иоганнес должен был ещё раз заплатить за здесь оплаченную посылку с письмом. Каллабы, кажется, размножаются! — Из Девятой симфонии я провёл уже одну оркестровую и одну хоровую репетицию; она стоит твёрдо, и неописуемая радость — разучивать её с этим оркестром, над которой временами забываешь даже политическое горе. С Вашим выбором я вполне согласен; мне приятно иметь в программе что-нибудь из Хиллера. Его оперу здесь поносно несправедливо обошлись! Моя Урси лежит в постели; мы

учились кататься на коньках, и она при этом простудилась, но неопасно. Она сердечно кланяется и радуется свиданию, как и преданный Вам

Йозеф Й.

Юлиусу Штокхаузену

[Ганновер, 24 января 1864 г.]

… Со Шлезвиг-Гольштейном получается так, что приходится силою отгонять мысль о нём, — ведь дела обстоят так неопределённо, что не знаешь, желать ли Пруссии трёпки или успеха; я склоняюсь, впрочем, к первому: тогда во всяком случае настало бы время для нас действовать. — Моя скрипка будет готова только в понедельник вечером; играть на другой не получается, как я вчера узнал в квартете в актовом зале. Хотя одолженный мной страдивариус хорошо звучал, мне недоставало свободы наносить смычок так слабо или так сильно, как позволяет моя.

Semper fideliter

Йозеф Иоахим

Тому же

[Ганновер], 15-го [февр. 1864?]

Милый Штокхаузен,

Ты после высказывания Маркса, верно, больше не смотрел в партитуру, да и сам он, может статься, тоже из памяти о какой-то ферматё (но не об этой:

[нотный пример])

пришёл к этому предложению. Это было бы так, как если бы кто захотел совершить прогулку, сделал первый шаг, потом немного попрыгал на месте и кружным путём прибежал обратно, — как если бы примчаться с каденцией, которая снова модулирует назад к соль мажору. В действительности такие случайности встречаются, в произведении же искусства нелогичное смешно, как никто не знает лучше тебя, молодчина! Что же до двух аккордов, то за ними первоначально должна была следовать медленная часть, теперь утраченная. В других концертах ведь всегда так. Или, может быть, прежде когда-то при исполнении было повторение второй части от последней восьмой 6-го такта на p? Тогда черта́

[нотный пример]

приходились бы уже после предпоследнего такта; во всяком случае предисловие, проходящее мимо примечательной истории сокрушительно-лаконичным упоминанием подлинной рукописи, несколько легкомысленно. Достаточна ли простая инструментовка для Вёрмеровского зала? Тонкая ткань баховских инструментальных частей всё же более для камеры. Во всяком случае я готов участвовать в исполнении, но хотел бы предложить предварительное прослушивание с простой инструментовкой в большом помещении. Вставить медленную часть, адажио соль мажор из Скрипичного концерта, я считаю при здешних обстоятельствах позволительным. Точка покоя между первой и последней частью необходима. — Партии к ней я захвачу с собою.

В большой спешке,

Йозеф Й.

Эрнсту Рудорфу в Гамбург

Ганновер, 16-го [марта 1864 г.]

Милый господин Рудорф,

прежде всего искреннейшая благодарность за Ваши доверительные строки, которые вообще не нуждались бы ни в каком «извинении», даже не будь они за Розе, в чьём продвижении ведь и мне сердечно дорого! Я и ответил бы, несмотря на мою поездку в Лейпциг, уже раньше, если бы только сам пришёл к ясности насчёт доброго совета — но я, право, в некотором затруднении, чем ему помочь. Что для его будущности лучше время от времени добывать себе побуждение поездкой в Лондон, чем из года в год давать уроки в Гамбурге, — это верно. Но имеет ли он, при всём его неоспоримом таланте, уже теперь данные, чтобы наперегонки играть с самыми значительными скрипачами, которые все домогаются ангажементов в Лондоне во время сезона? На это Вы и гамбургские друзья, наблюдавшие его вблизи, можете ответить, собственно, лучше меня, который не слышал его вот уже полтора года, когда он сыграл мне в комнате несколько обрывочных коротких частей. Что он недавно очень музыкально аккомпанировал, для нынешней цели недостаточно. Если уж дело действительно должно зависеть от моего совета, то мне надо было бы хоть на несколько дней снова в полном досуге послушать друга Розе здесь. Рекомендации полезны лишь тогда, когда нужно со всей убеждённостью обратить чужое внимание на достижения, которые затем сами проложат себе путь к сердцу. Иллюзией кажется мне, когда Розе полагает, будто сможет, заводя пока знакомства, дальше работать в шумном Лондоне сезона. Для этого нужны сосредоточенность и поощряющее участие любящих друзей, если Бог дарует столь редкую милость.

Ваш взгляд в общем совпадает с моим опытом — насколько он должен быть применён к Розе, я смогу решить лишь тогда, когда он сочтёт стоящим труда дать мне полный обзор своего умения. Он мне ради него же самого всегда будет сердечно желанным гостем!

Что Вы ещё охотно вспоминаете о моём посещении Гамбурга, для меня истинная радость; ему я обязан тем, что прибавился ещё один настоящий, тёплый художник, который со всею силой обращается к Высшему. Милый наш Штокхаузен теперь, кажется, прикован к Гамбургу прекраснейшими узами; Вам это будет приятно. — За Вашу заботливость, что грела меня ещё в железнодорожном купе, дружескую благодарность! Меховая вещь уже давно лежала упакованная в ожидании Вашего адреса, теперь же Вы и труд написать его с меня сняли. Верно, это укол по моему «лежебоцкому» меху! С сердечным приветом

Йозеф Иоахим.

Прекраснейшие приветы квартету: Розе, Машковскому, Беру, Хегару.

От Г. В. Эрнста

Лондон, Кавендиш-сквер, Хеллс-стрит, 21. 20 апреля [1864 г.]

Дражайший друг,

Дай мне сердечнейше обнять тебя за твоё милое, освежающее мою душу письмо. Тысяча благодарностей из глубины сердца.

С Чаппеллом я, как всегда, на самой дружеской ноге, и они берут на себя всё устройство задуманного мною концерта. День я тебе ещё не могу назвать, но, вероятно, он придётся на половину или третью неделю июня. Приезжай только поскорее и поздоровее к нам. —

Я пишу сегодня Спине. На случай, если у него готов пробный оттиск моих этюдов, чтобы он немедленно отправил его прямо в Ганновер. Два или три, думаю, тебе не будут противны — но не суди только слишком строго о последнем, состоящем из бравурных вариаций на «The last rose of summer», — он посвящён Баццини, который ещё несколько лет назад посвятил мне одну вещь; они радикально современны и нарочно, с оглядкою на манеру игры Б., так выдержаны. Если ты не сможешь мне их простить, доставь мне по крайней мере удовольствие — забудь их. Зато надеюсь, что предназначенным тебе ты будешь более доволен. Вот начало:

Allegro moderato. Terzetto.

[нотный пример]

И вот будь сердечнейше мне кланяем также от моей жены, и от нас обоих наилучшие поклоны милой твоей жене.

Твой верный, благодарный друг

Г. В. Эрнст.

С моим здоровьем дело опять обстоит очень печально.

Кларе Шуман

[Ганновер], 20-го [апреля 1864 г.]

Милая госпожа Шуман.

Недавно я хотел в первой, поистине совсем неудержимой радости от Вашего милого письма сразу же написать Вам из Кёльна, где я играл на другой день по его получении, но у Хиллеров до этого не дошло! Позже, вернувшись сюда, я пару дней был сильно простужен — и так я лишь позже, чем хотел и должен был, прихожу к радостной благодарности. Да, Вы были очень далеко и долго, и что Вы первое всё ещё остаётесь, мне приходится сетовать особенно теперь и в художественном смысле, когда я хочу на будущей неделе услышать мой новый Концерт с оркестром. Прежде Вы и Иоганнес обыкновенно бывали при таких опытах, и какую радость и побуждение я через это имел, мне и говорить незачем — стало быть, лишь одно: были бы Вы здесь! Я так долго лежал под паром как композитор, что прямо рад видеть перед собою нечто готовое, и я снова начинаю с радостью, а не только грустно-уныло думать о творчестве. Первой частью я ещё не доволен — тут мне было бы дорого и ценно Ваше тонкое суждение. Что ж, позже, надеюсь! Увижу ли я Вас в Ахене? Слишком глупо, что Вы тоже не приглашены; вероятно, там боятся двойных солистских расходов, а скрипка ведь инструмент для бо́льших помещений, более чем фортепиано! Моя Урси была приглашена петь альтовую партию, но, к сожалению (или, вернее, по причине, к счастью!), не может ехать. Ей до осени, в который нам улыбается большая, радостная перемена в домашней жизни, придётся очень себя беречь. Так и поеду я, стало быть, из Ахена один на 5 недель в Лондон — мне надо при моих нынешних обстоятельствах прихватить те 2000 талеров, что мне там довольно надёжно обеспечены ангажементами. В июле мы думаем затем снять себе жильё в Гарце или в Тюрингии, далеко быть не должно. Я хотел бы, чтобы строгий господин доктор разрешил нам поездку в || Баден ||. Vederemo. В Кёльне я недавно имел нечаянную радость видеть Бендеманов с Юлией. Я не могу решиться говорить «фройляйн Юлия» иначе как ей самой. Она очень хорошо выглядела и, кажется, уютно чувствует себя у Бендеманов. Музыка доставила ей радость, и она ведь, верно, сообщила Вам об этом. От моей жены прилагаю несколько непрочитанных строк; она никогда не позволяет мне читать, что пишет. Не жестоко ли это? Теперь я получу нагоняй за жалобу! …

В исполненной почтения дружбе и преданности

Ваш

Йозеф Й.

Кларе Шуман

Ганновер, 24-го [июля 1864 г.]

Милая госпожа Шуман.

Как поздно приходит моя благодарность, и всё же какую большую радость доставили Вы мне во время моей лондонской рабской жизни! Даже о моём новом дне рождения вспомнить! Я вот уже больше двух недель здесь, и Вы можете представить, как благотворно действует собственный очаг после лондонской беспокойной суеты. Жена моя, слава Богу, так здорова, как только можно желать, и так мы живём здесь, в «Вассербурге», счастливейшей, уединённой жизнью. Нам и придётся остаться здесь; и это мне жаль лишь постольку, поскольку мы

теряем через это возможность видеть Вас, дражайший друг! Мы серьёзно обдумывали, нельзя ли короткими дневными переездами добраться до самого Бадена, но у меня всё же недостало мужества дать этой мысли стать делом. Я никогда не подумал бы, когда так сердечно радовался покупке Вашего домика в Бадене, что пройдёт столько времени, прежде чем я навещу Вас там! … Описывать Вам лондонскую концертную сутолоку, которую Вы ведь «с содроганием сами испытали», мне не хочется. Я на сей раз почти ничего не слышал, о чём хотел бы Вам рассказать! Оратории исполняются зимою и ранней весной, и так мне ничего не досталось из лучшего английского! Симфония Беннета — три соединённые произвольными вставочками, в разное время возникшие части — заинтересовала бы Вас лишь местами. Лишь в менуэте есть беннетовская грация, какую знаешь по частям обедни. В остальном, естественно, много Мендельсона; но в последней части, в особенности, мастерское течение. Мой собственный Концерт играли в тот же вечер, очень грубо аккомпанированный, что как раз этой вещи особенно неблагоприятно, ибо её первая часть могла бы действовать лишь нежностью, тогда как последняя требует довольно много ритмической решительности, которой и Филармоническому оркестру в незнакомых вещах недостаёт. Что моя вещь была дружески принята, я отношу более на счёт моей старой дружбы с публикой, чем на счёт её радости от самого произведения. Я тотчас послал бы Вам партитуру моего Концерта, если бы не ждал со дня на день Иоганнеса, который сулил мне свой визит из Гамбурга. Во всяком случае скоро пришлю её в Баден, чтобы Вы оказали ей дружескую снисходительность.

Искреннейше преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Бернхарду Шольцу

[Ганновер, начало августа 1864 г.]

Милый Шольц,

Мы на днях так часто вспоминали о тебе, что в ушах у тебя, должно быть, очень оживлённо музицировало. Брамс был здесь, потом подоспел Гримм (мюнстерский), и этих двоих я проводил в Гёттинген, где мы, несмотря на скверную погоду, совершили две славные вылазки — на Глейхены и на Плессе. Я был в отлучке полтора дня, без Урси, у которой в эти дни как раз были всякие стирки и которая думала о нынешнем музыканте меньше, чем о будущем! Едва вернувшись, я принял Дитриха, с которым вместе мы тоже снова сердечно по тебе скучали. Д. совершает оздоровительную поездку к своим родным в Саксонию; этот верный, мечтательный человек прямо-таки выкарабкался из своего печального состояния — но боязнь рецидива, к сожалению, не вполне можно изгнать, когда наблюдаешь его нервическую, легко возбудимую натуру. — Тут отрадно думать о вооружённой натуре Брамса с её здоровым эгоизмом при всей преданности Прекрасному. Он теперь тоже отказался от своей хормейстерской должности, чтобы жить всецело своему творчеству; ибо сколь сильно разучивание и исполнение с прекрасными, охочими до музыки силами его побуждало, столь же мало нравилось ему, более того, мешало внешнее — забота о дешёвых солистах, о пикантных новинках и т. д., и т. д. При отказе от должности ему особенно жаль и того, что он вынужден оставить неисполненным своё желание относительно твоего Реквиема, о чём он просил меня тебе сказать. Ты в эти каникулы вволю мог упиваться художественной и природной красотой! Мне же в Англии, кроме нескольких чудесных картин, мало было предложено побуждающего. Вечно сияющая гонка от концерта к концерту — вот всё моё существование. Здесь тем тише; почти все разъехались! В моём прискорбном деле я до возвращения Платена ещё ничего предпринимать не буду; но я твёрдо решился не дать никаким соображениям меня удержать, если Грюн без всяких оговорок не будет назначен.

Что ж, скоро ведь и вы вернётесь, и я уже теперь этому радуюсь!

Искреннейше,

твой искренний

Йозеф Й.

Родителям

[Ганновер], 20 авг[уста] [1864 г.]

Милые родители,

Мы уже давным-давно не слышали от Вас ни слова и обращаемся с сердечнейшей просьбой о скорых вестях. Их ведь надобно лишь несколько слов, а если бы Вам самим письмо было утомительно, то наверняка охотно взяла бы на себя труд какая-нибудь братская или сестринская рука. Летнее пребывание, надеюсь, по-прежнему идёт Вам на пользу. В Северной Германии, к сожалению, погода так пасмурна и холодна, что можно подумать, будто живёшь в ноябре, а не в августе. Так что я меньше тосковал, что не могу с милой моей Амалией провести этот год в каком-нибудь прекрасном горном краю. Мы живём день за днём всё так же тихо, лишь немногих друзей время от времени принимая, как это само собою разумеется в ожидании предстоящего семейного события (в сентябре, если Бог даст). Впрочем, с приближением начала театрального сезона в сентябре музыкальные друзья постепенно съезжаются с летних поездок сюда обратно, и так я намереваюсь усердно играть квартеты. Очень милым гостем был мне мой друг Брамс, проживший у нас два дня. Я всякий раз заново поражаюсь этой чудной музыкальной натуре, и он всё более подтверждает моё мнение, что подобного ему нынче не сыскать. Другим приятным явлением был молодой скрипач из Рима, Пинелли, которого преклонение перед немецкой музыкой погнало на север и который хочет у меня далее учиться. Это ведь для итальянца нечто редкое! Он соответственно остаётся на более долгое время, и я надеюсь через это несколько продвинуться в итальянском. — Хотели бы мы вскоре быть осчастливлены добрыми вестями от Вас и милых братьев и сестёр. С сыновним приветом от Амалии

Ваш

Йозеф.

От Клары Шуман

Риги-Кальтбад, 22 авг. 1864 г.

… Но теперь к Вашему Концерту, познакомиться с которым мне было очень интересно и который я так охотно хотела бы услышать от Вас и с оркестром. Я не доверяю себе после простого проигрывания на фортепиано вынести верное суждение; правда, он показался мне совершенным шедевром, полным тонких и остроумных черт, однако не захватил он меня так, как венгерский, который такт за тактом увлекает с собою, так до самой глубины потрясает! — Не гневайтесь на меня, милый Иоахим, что я так открыто это говорю, дайте мне лучше поскорее его услышать, я уверена, что при слушании он станет мне милее; скрипка, мне кажется, снова так задушевно слита с оркестром, что мне едва возможно получить ясный обзор после фортепиано. …

Графу Платену

Ганновер, 23 августа 1864 г.

Согласно желанию Вашего высокоблагородия я возвращаюсь письменно к беседе, которую имел честь вести с Вами перед началом каникул по делу господина Грюна. Смею заверить, что с тех пор я часто и добросовестно обдумывал это дело, как Вы мне и советовали, — но так и не сумел увидеть его в ином свете.

Я не мог забыть (и на это я особенно осмеливаюсь обратить Ваше внимание), что господин Грюн был приглашён мною по поручению высокой интендантуры, с прямо высказанной надеждою, что со временем он займёт место, прежде принадлежавшее камер-музыканту господину Кёмпелю. И если бы господин Грюн, несмотря на признанные всем начальством превосходную службу и верность долгу, после нескольких лет терпеливого ожидания не был, по моей напоминающей просьбе, повышен лишь оттого, что он иудей, и тем самым данные мною по высшему поручению обещания не были бы исполнены, — то мне, по моему пониманию чести и долга, не оставалось бы для собственного оправдания ничего иного, как при случае оставить свой пост одновременно с господином Грюном. Да и в любом случае, оставаясь на нынешнем своём месте после отказа господину Грюну, я до конца дней не превозмог бы чисто личного чувства: что я, через совершённый здесь некогда переход мой в Церковь Христову, пользуюсь в Королевской Ганноверской капелле мирскими выгодами, тогда как мои соплеменники занимают в ней унизительное положение. …

Кларе Шуман

[Ганновер] 24 августа [1864]

Дорогая госпожа Шуман.

Пишу сразу, чтобы письмо моё застало Вас ещё до того, как Вы тронетесь в путь по старым, милым местам, и мне не пришлось бы безнадёжно гнаться следом. Я отозвался бы и раньше, не пообещай мне строчка Ваша в последнем конверте скорой весточки от Вас. Я-то думал, что Вы с Иоганнесом в швейцарском путешествии; Ваши намёки, обоюдные, были так торопливы и неопределённы. Теперь мне отрадно знать, что Вы в той прекрасной, светлой атмосфере, которою я от всего сердца наслаждался три года назад, — меж тем как у нас здесь, к сожалению, давно уже нет ничего, кроме холода, дождя и бурь, каких я никогда прежде не видывал летом. Совершенно неслыханно и удручающе глядеть на это ганноверское небо!

А теперь, чтобы прежде всего ответить на Ваши вопросы, начну с последнего. Я как раз отправил в интендантуру письмо, в котором говорю, что, если господин Грюн не будет (как обещано было мною по высшему поручению при найме) повышен в камер-музыканты, я уйду одновременно с Грюном. Обойти этого они не смогут, ибо я закончил тем, что, согласно контракту, высказал это намерение до первого сентября, дабы с этой стороны не быть связанным. Вы узнаете обо всём, как только я получу ответ. Должен признаться, что теперь, когда я только-только устроился и ещё даже не знаю, куда податься, отказ от моего места мне неприятен; впрочем, мне ведь не возбраняется и в случае моего ухода сохранять нынешнюю квартиру до тех пор, пока не отыщется место милее. — Господин Гров в Лондоне скоро сделался одним из любезнейших моих английских друзей. Он секретарь Хрустального дворца, но это лишь ради заработка. В кругах учёных и сведущих он слывёт величайшим английским авторитетом по географии древних. Итак, он замечательный учёный, и при этом в нём такая истинная, глубокая любовь к искусству, такое истинно немецкое погружение в музыку, что в его простом, гостеприимном доме чувствуешь себя по-настоящему хорошо. Он показался мне со своею женой и детьми точно немецким колонистом в Англии, хотя по-немецки у него и не говорят. Так что и Шуманом он восхищается, и если где-нибудь исполняется что-либо Шумана, он непременно там с кружком единоверцев и рукоплещет вместе с ними, покуда хватает жил! Так что если Вы ещё не послали ему своей карточки, можете смело это наверстать — он всячески того заслуживает. А то, что он, кстати, пишет о распространении шумановской музыки, — сущая правда. Квартетов Шумана мне не довелось играть публично, ибо в Эллевских утренниках, для которых я был ангажирован, уже прозвучали соната (ля минор) и квинтет. Для популярного концерта они ещё не созрели; для самой широкой публики Англии Шуман — слишком уж исключительно немецко-романтический дух. Лишь от отдельных людей проникнет он в массы. Письмо Грова возвращаю; на сегодня писать больше не могу, но в ближайшие дни поговорю подробнее о Вашем плане на английский сезон. Вы ведь, верно, распорядитесь пересылать письма, если уедете с Риги раньше. На мой концерт Вы взглянули дружески и любовно; надеюсь, тот, что я теперь задумал, выйдет снова лучше.

Тысяча приветов от моей жены, также и милым Вашим,

от

Йозефа Й.

Кларе Шуман

[Ганновер, нач. сентября 1864]

Дорогая госпожа Шуман.

Вы, надеюсь, благополучно добрались до своих и Вам выпала погода получше нашей. Мне поистине трудно ответить на Ваш вопрос об Англии, и начну я с того, что расскажу, как обернулось дело у меня самого: шесть недель я вёл настоящую рабскую жизнь, а итог составил всего около 330 фунтов брутто. Прими я ангажементы в частных домах, набралось бы, пожалуй, 450 фунтов. И всё же шансы скрипача всё-таки благоприятнее, чем у пианиста. Люди, в чьих руках устройство концертов, должны держаться в добрых отношениях с Галле, Пауэром, мадам Дэвисон, ибо нуждаются в них круглый год, тогда как лондонские здешние скрипачи притязают меньше. (Оседлые же пианисты теснее связаны с обществом через уроки — с дамами, которым нужны ноты, и прочее, — и оттого имеют влияние на общую музыкальную торговлю. C'est partout comme chez nous!) Если у Вас есть намерение ехать в Лондон несколько сезонов кряду, я всё же решительно Вам это советую; ради одного сезона не стоило бы. Но лучшего совета, чем всерьёз спросить совета у господина Грова, я Вам дать не могу; он стоит достаточно независимо, чтобы не оглядываться на тамошних пианистов, и притом по склонности своей и по должности секретаря достаточно осведомлён в делах. Поеду ли я сам снова в Лондон, будет зависеть от решения короля по делу Грюна. Но во всяком случае я не стал бы делать так, как в прошлый раз; то есть впредь я ангажировался бы лишь на определённые концерты и тем повышал бы свой гонорар в отдельных случаях, или же попробую давать собственные вечера, в чём, правда, есть риск. — Я нахожу, что в этой игре во всех концертах подряд есть нечто неартистическое. Я извещу Вас, что решит король, как только узнаю сам; на сегодня посылаю приложенное письмо Платена. — Как же я был бы рад, будь у нас надежда снова на долгое время поселиться в одном городе! Сообщите же мне поскорее Ваши зимние планы. Господин Ульман неоднократно делал мне предложения о концертных поездках: я-де должен взять на себя надзор за анонсами и программами, а он постарался бы залучить и Вас. Но на это ведь нельзя пойти! Добрые средства не освятят дурной цели!! Лучше чёрный хлеб с чистой тарелки, чем пирог из менялиной миски!!! Так, наверное, думаете и Вы. — У меня же на будущей неделе затеваются всякие перемены, дабы достойно встретить юного гражданина мира. Тогда Вы получите весть. Иного приятного из Ганновера мне и сообщить нечего, разве лишь то, что в первых концертах я заполню одно отделение «Манфредом», а другое — Девятой, на чём надеюсь увидеть Вас здесь. Иоганнес ещё у Вас? Я во всяком случае посылаю четырёхручную сонату, которая мне как сочинение почти сплошь чрезвычайно нравится. Только хотелось бы услышать её от Вас обоих, чтобы составить суждение о звучании. Звучит ли это всегда достаточно ясно при такой полноте аккордов и богатстве голосоведения вместе? Я слишком мало понимаю в фортепиано, чтобы дозволить себе суждение, не услышав.

От всего сердца приветствую Вас всех и остаюсь, как всегда,

дружески преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Ганновер] 12 сентября [1864]

Дорогая госпожа Шуман,

сегодня, тринадцатого, тот красным отмеченный у нас всех Ваш день рождения, с которым я нас всех и поздравляю, — сегодня в особенно радостном расположении духа! Ибо вчера тоже был день рождения, и хорошим вкусом маленького Иоахима свидетельствует то, что он избрал прелюдией к столь богатому музыкою, полнозвучному дню радостный свой вход. Это крепкий мальчуган, которому, видно, отлично в собственной шкуре, и который заставил свою мать одним радостным криком забыть семнадцать тревожных часов (от полуночи до пяти пополудни!). —

Урси совсем здорова, я только что видел, как она завтракала молоком и сухариками. Мы оба сердечно Вас приветствуем!

Ваш

Иоахим

Иоганнес ещё в Бадене? Тогда и к нему относится содержание письма. Всем Вашим детям наилучшие приветы.

От неё же

Баден-Баден, 15 сентября 1864 г.

Любезнейший Иоахим,

какая это была неожиданность! Только что мы прослушали квартеты Иоганнеса и пребывали в восторженном настроении, как приходит письмо — и настоящий музыкантский крик радости огласил нашу комнату. Чудесно! И что это сын — как я рада за Вас. Примите же от всех нас (и от фройляйн Лезер, и от Юнгхен тоже) сердечнейшие поздравления — да хранят все добрые духи маленького гражданина мира. Прилагаемые карточки я должна Вам вложить, Иоганнес пишет сам.

Как же я рада, что Ваша милая жена всё благополучно перенесла, — конечно, это тяжкие часы, и всё же едва ли какие забываются легче этих. Прошу Вас, дайте мне (хоть парой слов) поскорее снова знать, как поживают Ваша Урси и малыш? Но когда же он, собственно, родился? Письмо Ваше начинается: «сегодня, тринадцатого», а под ним стоит: «12 сентября» — но я думаю, что днём рождения его всё-таки двенадцатое (день нашей свадьбы)?

Тринадцатого мы очень весело провели время вместе с Иоганнесом и так громко чествовали милого Иоахима, что он, верно, должен был это услышать, — да ведь это и относилось к двоим!!!

Иоганнес весьма радостно удивил меня фотографией моего домика, которую я Вам пошлю, как только получу ещё один оттиск.

Письмо должно уйти ещё нынче утром, поэтому дальнейшее, меня касающееся, в следующий раз.

Прощайте, милые мои! Тысяча добрых пожеланий

от старой Вашей

Кл. Шуман.

Ей же

13 октября 1864 г.

Дорогая госпожа Шуман,

моё грюновское дело всё ещё висит в воздухе; то есть король полностью его игнорирует и, вероятно, думает приручить меня изысканнейшим вниманием и любезностью в иных вещах. Но я не могу уступить и испрошу аудиенции перед крещением моего сыночка (которому он предложил себя в крёстные), чтобы внести ясность. — Сезон уже выслал всякого рода предвестников: Галле, Дамке и прочих. Эти двое играли при дворе. Вещи Дамке сделаны добротно, но — уж слишком сухи; и всё же их величество испросили себе четырёхручную сонату в переложении для оркестра! — Как прелестна колыбельная Иоганнеса, старая переплетённая мелодия, как хороша. Когда Вы приедете, мы непременно должны её послушать; голос моей жены, кажется, всё тот же.

Она сердечно приветствует Вас и милых Ваших детей, как и

верно преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Фердинанду Давиду

17 октября, Ганновер, [1864]

Уважаемый друг,

я только что снова справлялся у переписчика о Моцартовом концерте ля мажор, который отдал ему несколько месяцев назад; но он ещё не готов, и, зная Вас, могу предвидеть, что Вы скажете: Вы-де не удивляетесь, что скрипичные концерты в Ганновере сочиняются так долго, если уж переписка отнимает столько времени. И всё же рукопись Вы получите в ближайшие недели, несмотря на это злое замечание. Сегодня же позволю себе замолвить перед Вами слово за одного пианиста. Зовут его Лабор, и он слеп, но играет, право (если оставить в стороне особое его положение при оценке), очень красиво, особенно прикосновение его в высшей степени отрадно. Он давно уже обратился к концертной дирекции с просьбою выступить в одном из гевандхаузских концертов, но до сих пор не получил ответа. Теперь он надеется, что желание его, поддержанное музыкантами, будет иметь больше шансов, и потому я беру на себя смелость, по его просьбе, обратиться к Вам — не пожелаете ли Вы поддержать его прошение. Вы можете рекомендовать его с чистою совестью; господа Мошелес и Шляйниц тоже слышали его прошлой зимой [конец фразы срезан]. От всего сердца сожалел я при известии о юбилее Кленгеля, что не мог при нём присутствовать; я полагал, что он придётся позже зимою и что я смогу туда выбраться! — Моя маленькая противоположность юбиляру чувствует себя превосходно, и я желаю, чтобы милое создание поскорее Вам однажды представилось. С сердечными приветами от дома к дому и Вашему милому Вильгельми [срезано]

Кларе Шуман

[Ганновер, окт. 1864]

Дорогая госпожа Шуман.

Я не знаю точно, рассчитываете ли Вы на повторное подтверждение 26 ноября как концертного дня, и пишу потому на всякий случай, что с моей стороны ничего иного предпринято не будет. Но в последние дни меня встревожили всякого рода слухи об Ульмане на ноябрь; я, однако, навёл справки — и воздух чист. С нашим же замыслом я ещё не выступаю публично, покуда Вы мне определённо не скажете. Моей жене ведь тоже, верно, дозволено внести свою лепту для разнообразия? Это стало бы её первым выступлением. Брауншвейгцы хотели заполучить меня на три концерта, так пусть же и мне будет дозволено хоть раз помузицировать в своё удовольствие! Будут у меня этой зимою и кое-какие весьма недурные доходы сверх обычного: четыре концерта в четыре дня в Голландии по тысяче гульденов — это совсем неплохо.

Рубинштейн написал мне из Петербурга и предложил гарантию в 2000 серебряных рублей за вечера в Петербурге и Москве. Думаете ли Вы, что мне следует туда поехать? То есть могла бы эта поездка принести нечто изрядное для моего маленького мальчугана? Об этом я охотно узнал бы Ваше мнение в нескольких словах. Простите же деловой характер этих строк Вашему художественно весьма Вам преданному

Иоахиму.

Фердинанду Давиду

[Ганновер, конец октября 1864]

Уважаемый друг,

при сём концерт ля мажор, который кажется мне значительнее, нежели ре мажорный, несмотря на кое-какие (но всё же моцартовские) старомодные завитки! По Вашему желанию я наспех записал каденции, которые играл к нему в прошлом году, и радуюсь теперь верно последующим Вашим. И в последней нашлась бы перед заключением остановка для каденции, только менуэт (или менуэты?) кажется мне слишком непритязательным в милом своём течении, чтобы её туда вплетать. Во всяком случае это была бы трудная задача. Вероятно, в партитуре найдутся ошибки, ибо я не правил, дабы упущение копииста не сделалось ещё ощутимее из-за задержки. Прошу, напишите мне пару строк, как обстоит с Вильгельми; играет ли он снова? Деке — сердечный привет; Вам и милым Вашим — от нас сердечнейшие поклоны.

Всегда Ваш

Йозеф Й.

От Луизы Шольц

Ганновер, 14 января 65.

Штрафной билет для подкошки Иоахим.

Оная за неявку вопреки данному слову к печёночным клёцкам, кислой капусте и гороховому пюре обязана уплатить штраф в один грош. Отговорки по причине насморка ввиду наличия фиакров не принимаются; заместитель весьма любезен, но не вполне равноценен. Штрафные деньги надлежит внести у госпожи сотоварки Урси.

Луиза Шольц, старшая кошка.

Усмотрено и одобрено, с угрозою более суровой кары в случае повторения.

Б. Шольц, старший кот.

Юлиусу Ритцу

[Ганновер, конец января 1865]

Уважаемый друг,

ты увидишь по этому листку, что меня постигла тяжкая утрата: семнадцатого ушёл из этой жизни мой отец. Ему было семьдесят шесть лет, и в последние годы он хворал; стало быть, к смерти надо было готовиться — но наступление её всё же приходится превозмогать! Я надеялся, что он ещё благословит младшего своего внука. —

Ты ведь позволишь мне пару слов в пользу одного члена Ганноверской капеллы, который ходатайствует у вас о месте виолончелиста и просил меня о рекомендации к тебе. Я даю её господину Эйерту от всего сердца, ибо он дорог мне и как человек, и как художник. О сольной его игре излишне было бы тебе что-либо говорить, ведь ты услышишь его на пробе, — я хочу лишь пожелать, чтобы недостаток навыка играть перед слушателями не повредил превосходным его качествам! Как оркестрового и квартетного музыканта я после многолетнего опыта могу дать ему наилучшее свидетельство: уверенность, радость музицирования и добросовестность идут в нём рука об руку. Останься я здесь, в Ганновере, желание его попытать счастья на стороне было бы мне очень близко к сердцу. — Надеюсь, господин Эйерт привезёт мне добрые вести о твоём здоровье. —

Мы оба приветствуем тебя, моя жена, к сожалению, всё ещё незнакомой!

Твой

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

[Ганновер, 3 февраля 1865]

Дорогая госпожа Шуман.

Увы, скорбная весть верна! Покойный мой отец был семидесяти шести лет. Зима в последние годы всегда подтачивала его, но он и оправлялся легко. Можете представить, как тяжко поразило меня это известие после последнего концерта; моя жена знала о нём уже весь двадцать первый день и должна была теперь в таком состоянии везти меня в концерт, дать играть и дирижировать, ничего мне не сказав.

Бедняжка! С этого удара здесь же пошли в газетах гнуснейшие клеветы обо мне; я предвидел приближение этой грязи, но я чувствительнее к ней и расстроен ею больше, чем сам думал. К тому же я полтора долгих часа провёл у короля, который всякого рода любезностью хотел отговорить меня от моего решения: я остался твёрд. Об этом разговоре когда-нибудь устно. — В Гамбурге мы не были; я телеграфировал отказ, ибо не мог решиться в овладевшем мною настроении концертировать.

«Манфред» теперь снова, но на этот раз в последний! отложен; а именно на двадцать пятое. Напишите мне как можно скорее, наверняка ли Вы можете и хотите играть. Первого марта я еду в Лондон.

Секстет я только теперь смогу прочесть на досуге; можете представить, как мне не терпится узнать его ближе. Адажио кажется чудесным и истинно иоганнесовским.

С нашими сердечными приветами и пожеланиями доброго исцеления руке —

Ваш

Й. Й.

P. S. Быть может, Вас и наших друзей заинтересуют заметки одной газеты, которая принимает мою сторону в грюновском деле. Враги мои напечатали, будто я во что бы то ни стало хотел пристроить здесь ученика, будто я в угоду ему оттеснял таланты здешней капеллы и будто интендантура, лишь чтобы оградить себя от назойливых моих просьб, заявила, что это невозможно по причинам вероисповедным! и так далее, и так далее.

Фердинанду Давиду

[Ганновер, около 5 февраля 1865]

Дорогой друг,

Вам, быть может, приятно будет просмотреть мой соль-мажорный концерт ещё до пробы, потому я и посылаю его наперёд. Он не очень труден, но требует изрядной тщательности со стороны деревянных духовых. На крайний случай мы ведь могли бы пройти всё ещё разок часок в четверг. Не так ли? Вторым номером я хочу сыграть:

a) Баркарола ) ) [автор в OCR утрачен; [?]] b) Скерцо )

c) Бурре и Дубль Баха

На этот раз Вам, боюсь, придётся удовольствоваться доброю моею волей. Скорбное известие из Пешта, неприятности здесь, на месте, и забота о собственных абонементных концертах не дали мне в последнее время много заниматься. Моя жена споёт две арии (из «Феодоры» Генделя и из «Тита» Моцарта) и песни Шуберта. Партии к «Титу» наверняка можно достать из лейпцигского театра. Мы выезжаем во вторник в два часа пополудни, остановимся у доктора Хертеля, и я заеду за Вами в среду в половине девятого на пробу. С сердечнейшими поклонами милым Вашим и дружески преданный,

Йозеф Й.

От Клары Шуман

Кёльн, 8 февраля 1865 г.

Дорогой Иоахим,

как мне жаль всего, что Вы пишете мне в последнем Вашем письме! Но низостями людскими Вы всё-таки не давайте себя задеть — на том, кто стоит так высоко по характеру, как Вы, в глазах всех людей, на том ведь ничто не пристанет; вспомните хоть Мендельсона, сколько ему всего пришлось снести! Никто этого больше не помнит, да и вообще сегодня прочтут — завтра забудут.

Так Вы и вправду совершенно твёрдо решились покинуть Ганновер?

Как Вам — утрату отца, так Иоганнесу приходится теперь нести утрату матери. — Он, верно, написал Вам об этом, и о том, что он теперь в Гамбурге. Этой боли он давно страшился, а для бедной Элизы утрата эта совсем уж печальна! Я не имею понятия, как с нею дальше будет, и это меня много занимает.

Смогу ли я играть у Вас двадцать шестого, мне сегодня ещё невозможно определить, но как только смогу, я Вам напишу; лишь со вчерашнего дня мне снова дозволено двигать рукою, после почти четырёх недель, в начале будущей недели мне велено снова начинать играть тихонько — я прямо-таки боюсь этого, как Вы можете представить, ибо до сих пор мне всё казалось, будто я уже никогда не смогу снова играть.

Хотите ли Вы дать «Манфреда» в переработке Рихарда Поля? Леви недавно ставил его и лишь отчасти воспользовался переработкой Поля, а сверх того взял ещё трёх актёров. Исполнение, говорят, было великолепно! Заключительный хор он велел петь за залом, в боковой комнате, под орган. — Не могли бы и Вы устроить так же, с фисгармонией? —

На сегодня я должна сказать Вам «прощайте». Прошу Вас, передайте сердечный привет всем Вашим, когда будете писать в Пешт, и заверьте их в моём тёплом участии. Милой Урси наилучшие приветы, как и Вам от нас обоих.

Верно

Ваша

Кл. Шуман.

Теодору Аве-Лаллеману

[Ганновер, 13 февраля 1865]

Дорогой друг.

Спасибо за доброе твоё письмо; мы приедем тем охотнее, чем радушнее вы нас примете, хотя это уже nec plus ultra, должен я сказать.

Но ты сам себе вредишь, что не любишь скрипичного концерта старого Баха. Для воскресного утра он подошёл бы куда лучше «Дьявольской трели». Впрочем: «воля человеческая» и прочее. Только прошу, припиши к Тартини «по желанию», иначе мне будет стыдно.

Моя жена тоже охотно споёт, тебе в угоду, арию из «Страстей». Есть ли у вас партии к ней? Вторым её номером была бы тогда ария из «Тита» ля мажор. Из фа минор мы вовсе никакой не знаем. Тут у тебя, верно, недоразумение? Партии наверняка раздобудет театр. Программа фройляйн фон Астен может остаться как есть; она ведь очень хороша. Но прорепетировать нам нужно в субботу утром для филармонистов, ибо в пятницу утром мне, вероятно, ещё придётся здесь работать над «Манфредом». Услышать ещё об Иоганнесе я очень жажду. Я надеялся, что мы проедем часть пути вместе, да напрасно. Что он молодчина, мы давно знаем!

От дома, включая Иоганнеса-младшего, сердечные приветы, а также тёплая благодарность от милой нашей гостьи за твою помощь устроить вечер. Штокхаузенам — всё прекрасное, и до свидания!

Твой

Йозеф Й.

От Эрнста Рудорфа

Берлин, 25 февраля 1865 г.

Дорогой, уважаемый господин Иоахим! —

Вы хоть и пережили в последнее время многое, что должно было до глубины Вас взволновать, воистину серьёзное и тяжкое, а затем снова досадное, неприятное, возбудившее Вас совсем с другой стороны, — так что мне почти неуместным кажется писать Вам теперь, когда голова и сердце Ваши так особенно заняты вещами более важными. — Но мне всё же есть потребность кратким словом выразить Вам сердечное моё участие, в котором Вы, верно, не сомневаетесь, а затем послать Вам ещё и прощальный привет, прежде чем Вы уедете в Англию. Вы, верно, находите несколько ребяческим, что поездка в Англию кажется кому-то столь особым рубежом; но дело и не только в этом. Я ведь надеялся — каковы были ещё планы мои на Рождество — что меня не занесёт так далеко из Ваших краёв, а из Брауншвейга я по мере сил часто буду доставлять себе великую радость видеть Вас и слушать у Вас музыку. — Теперь же мне кажется, будто у пьесы нет честной развязки, и потому я прихожу ещё раз поблагодарить Вас за всё прекрасное, незабвенное в музыкальных впечатлениях и за то великое радушие, с каким Вы всегда меня у себя принимали. Всё, верно, сохранится в памяти: «Героическая», вечер «Водоноса», впервые принёсший мне радость слушать вместе с Вами и сообща наслаждаться столь дивной музыкой, но прежде всего, конечно, последние дни, бетховенское торжество и квартеты в воскресное утро. …

Как сложится у Вас, покинете ли Вы Ганновер вправду совсем или всё же останетесь, об этом мне очень любопытно что-нибудь узнать. Если бы Вы только могли сунуть капеллу в карман, так чтобы достаточно было приехать в другое место, дабы услышать под Вашим управлением Девятую симфонию, — то было бы ещё хорошо; но что Вам не оставят оркестра, а ему — Вас, это очень печально!

Сегодня ведь, кажется, госпожа Шуман играет у Вас, и, надеюсь, снова совсем свободной рукою. Она недавно тоже писала кое-кому о том, чтобы, быть может, сыграть здесь, и я хочу пожелать ей весьма благодарной, достойной её публики; поможет ли, впрочем, это пожелание, мне ещё не вполне ясно в отношении берлинцев. — Пение ведь нечто куда более популярное, а кроме того, здесь уже стало своего рода модой слушать Штокхаузена — уже хоть потому, что концерты его так особенно дороги. — Грешно это говорить, но, к сожалению, правда. — Госпожа же Шуман для здешних людей недостаточно нова и притязательна, так что я не вполне без опасений насчёт многолюдства. Быть может, Вы при случае узнаете и через неё, чем кончилось дело с Брауншвейгом, и тогда я избавлю себя от письменно особенно скучного изложения. — Я теперь здесь вполне доволен, общества у меня меньше прежнего, и работаю я довольно прилежно. — Фа-минорная фантазия Шуберта ещё не совсем готова; — я так охотно послал бы её Вам на суд, но тут Англия уже ставит препоны. Теперь время моё основательно занято концертом, который предстоит в середине марта — госпожа Яхман-Вагнер поёт для Густав-Адольфова общества целиком «Орфея» в концерте, его-то мне и предстоит разучить и дирижировать, и это доставляет мне наряду с очень большой радостью также и очень много хлопот. Вы не поверите, как трудно найти для импровизированного хора день для проб, помещение, случайно в этот день свободное, час, когда у Либиговского оркестра, а затем у всех прочих людей свободно для главных репетиций; — или, вернее, Вы мне очень поверите, ибо такие вещи Вы по опыту знаете лучше моего. — Только что мне пришло в голову, что господин Шольц, быть может, ещё одолжит мне хоровые партии из театра; наших не хватает, и я очень доволен этой мыслью, ибо Густав-Адольфово общество слишком скупо, чтобы тратиться ещё и на переписку нот. — Так что я сейчас же напишу ему несколько строк, которые сюда не вкладываю, ибо его ведь и без дальнейшего адреса легко будет найти в Ганновере.

А теперь сердечное прости на сегодня Вам и милой Вашей супруге! Мне жаль, что я ещё не могу передать привет маленькому безымянному, да привет этот мало бы его и позабавил! —

С известной искренней преданностью

Ваш

Эрнст Рудорф.

Пробовали ли Вы новый секстет Брамса? — Госпожа Шуман дала мне его на совсем короткое время, и я успел лишь взглянуть на первую часть, но она показалась мне весьма своеобразной и одухотворённой. —

От Бернхарда Шольца

Ганновер, 7 апреля 65.

Дорогой Йо, письмо твоё к Пинелли, верно, уже у него в руках; я отправил его вчера. О чём мне было до сих пор тебе сообщать? — Беспокойство, заботы, планы, мысли! Теперь-то мне есть что написать!

1) с помощью Урси благополучно прошёл и мой ганноверский вечер; я решительно прибавил в уверенности и надеюсь, что дальше будет всё лучше.

2) я подал в отставку и думаю почти наверняка будущей зимою быть во Флоренции или Риме.

3) был я у Шорзе и имел с ним долгую беседу. Он признал все мои причины уйти, посетовал на адскую кутерьму с Платеном: он-де охотно избавился бы от него, знай он только, кого посадить на его место. Шорзе, впрочем, твёрдо держался мнения, что по улаживании грюновского дела ты должен бы вернуться, — ты-де при отъезде ещё сказал ему, что, если дело удастся уладить почётным для Грюна образом, ты останешься. Я заметил ему, что это должно было произойти, пока ты ещё был здесь; уладили-де несколько поздно, на что он: что был болен; впрочем, дело поначалу затянулось по вине Платена. Ты знаешь моё мнение о виновности и, стало быть, ответственности обоих высоких господ; но в одном пункте ты и теперь неправ. Ты переносишь свою размолвку с королём на иное поле, нежели здешнее. Ты здесь высказывал и мне, и друзьям, и королю, что считаешь это дело злоупотреблением твоим словом, и положительно заявлял, что, если Грюн будет удовлетворён, ты возьмёшь свою отставку назад.

Ты знаешь, я сужу довольно строго, но я нахожу, что у Грюна есть все основания быть довольным: ему исполнено всё, и даже больше, чем ты ему тогда предлагал. Он, как и Кёмпель, камер-виртуоз, имеет его жалованье, пожизненное назначение с правом на пенсию (вот тот пункт, вокруг которого всё и вертелось), и король заявил ему, как и мне, что считает себя, пусть и не юридически (ибо письмо твоё к Грюну содержало лишь весьма расплывчатые обещания), но всё же морально, как христианин, обязанным загладить вопиющую несправедливость, учинённую против Грюна. Это всё, чего можно требовать от короля; лазейку, которою обойдён титул камер-музыканта, ему можно простить, ибо в слове теперь уже ничего нет; дело улажено для Грюна в высшей степени достойным образом. Что ты можешь сказать, так это: «Слишком поздно!» Но это и всё, хотя, конечно, и довольно. Однако ты обязан себе самому и делу оставаться последовательным и точным, не менять задним числом своей позиции. Таково моё мнение. Одно ты ещё можешь привести: что тебе кажется противным чести служить и впредь под начальством, столь явно показавшим, что оно хочет от тебя избавиться. Лишь в том, как улажено дело, тебе нечего придираться. Так мне, по крайней мере, кажется, и я прошу тебя: не дай желанию или неприязни сбить тебя с правильного, верного ведения дела. …

Не приедешь ли ты, быть может, на музыкальный праздник в Майнц? Мы могли бы приютить тебя там вместе с женой и ребёнком. Праздник в июле; тебе только надо бы поскорее у нас объявиться.

Ты можешь себе представить, как я сам с собою боролся, прежде чем подать здесь в отставку. Лишь когда мне стало прямо-таки скверно, муторно на душе, я отважился на этот salto mortale, поддержанный увещаниями милых «господ родителей».

«Я положил всё дело ни на что, ура!»

С тех пор у меня по-настоящему легко на сердце.

Сердечный привет

Твой

Шольц.

Луизе Шольц

[Лондон, 2-я половина июня 1865]

Дорогая Луиза.

Дурным было бы предзнаменованием, пройди первое двадцать восьмое июня без привета, после того как судьба грозит так далеко разлучить нас внешне. Потому-то ленивый на письма и на всё прочее Йо и пишет эти строки, чтобы сердечнейшими пожеланиями напомнить тебе, что он на свете, а стало быть, и рождён! Как-то вы там поживаете и что замышляете в дружеском духе? Верно, прежде всего музыкальный праздник, и я хотел бы наполнить себе уши пением, а рот — майнцским пивом вместе с вами. Но состояние Урси, к сожалению, запрещает подобное, и мы пока, через добрую неделю, едем к морю. … В Ганновер я написал принцу Георгу и Лексу, что никогда не скрывал, как две причины погнали меня прочь: во-первых, неисполненные условия, а затем невозможность крещёному иудею стоять во главе учреждения, в котором мои соплеменники занимали унизительное положение. На это можно разве лишь возразить, что это дело вкуса, но вкус мой уж так устроен. В Рейнских ли краях Пинелли? Прошу Медведя, к которому строки эти обращены так же, как и к тебе, мне на это ответить. У меня теперь больше времени, и я охотно написал бы милому товарищу слово утешения по поводу того, что он оставил занятия со мною. Мне на душе как тому султану (или цирюльнику?), который думал, будто на миг окунул голову в воду, а подняв глаза, заметил, сколько лет за это время должно было утечь. Как много переменилось, пока я пропадал в водовороте сезона!

Не будем же, милая Луиза и милый Б., терять прежней нашей точки опоры и держаться неизменного участия от дома к дому!

Ваш

Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

Уитби [нач. июля 1865]

Дорогая госпожа Шуман.

Мы уже неделю здесь, у моря, и более прохладный, чистый воздух идёт на пользу моей жене. И мальчуган процветает, и мне здесь нравится. Старый город Уитби лежит на обоих берегах впадающей в море речки (Эск), устье которой образует гавань, замкнутую двумя могучими каменными молами; новая часть города выстроена на дюнах около двухсот футов высотою, там-то мы и живём. Можно совершать очень милые прогулки и вглубь, где есть тенистые холмы и ручьи на манер немецких ландшафтов. Так что, думаю, мы пробудем здесь в покое от шести до восьми недель, а тогда моя жена наверняка окрепнет достаточно, чтобы сделать вылазку в Баден и Ганновер. В Лондоне было ещё довольно тягостно жарко после того, как Вы нас покинули; всё же я желал бы Вас сюда на Генделев праздник! В целом звучало это сокрушительно, хоть на иное костовское в выборе темпов и в инструментовке можно было и подосадовать. Большую радость доставил я себе ещё в последний день моего лондонского пребывания секстетом Брамса соль мажор. Я, признаться, немного его побаивался, ибо первый секстет был у меня на уме как особый любимец, и, меряя им новый, я должен был себе признаться, что мысли уступают в силе. Но первая часть звучит всё же так грациозно, скерцо часто так оригинально, а адажио заключает в себе столько гармонически глубокого, что я полюбил целое и желал лишь, чтобы при том была и последняя часть. Иоганнес ещё у Вас? Останется ли он до сентября? От всего сердца на это надеюсь, ибо мне давно пришлось без него обходиться. Если буду знать, что он в Бадене, то напишу ему; но мне неуютно писать наудачу, в неизвестность. Дайте же нам поскорее услышать о Вас и Ваших, дорогая госпожа Шуман!.. С сердечнейшими приветами и дружеской благодарностью за милые именинные строки —

Ваш Йозеф Иоахим.

Бернхарду Крэкрофту

Уитби, 23 июля [1865]

Мой дорогой Крэкрофт,

с тех пор как Вы были столь добры прислать мне весьма интересную речь господина Гошена об университетском билле, я ничего о Вас не слышал. К сожалению, я был наряду с моими занятиями в Лондоне настолько поглощён ещё и продолжающимся нездоровьем моей жены, что вовсе не мог осведомиться о друзьях своих, и я, почти как виноватый, тайком поспешил из Лондона прочь. Вот уже две недели я здесь, в Уитби, и имею радость видеть, что жена моя очень оправляется. Воздух чрезвычайно чист и укрепляющ и развеял и у меня поистине большую усталость от сезона, так что я снова весьма расположен к музыке и охотно сыграл бы Вам всевозможные концерты и квартеты, не будь только так далеко на Аппер-Дэвис-стрит.

Вы, верно, совсем погрязли в политике и в полной мере наслаждаетесь значительной победою либералов. Я всё забываю, кэмбриджец Вы или оксфордец. Будучи последним, Вы, верно, близко приняли бы к сердцу уход Гладстона из парламента; но должен сказать, что для меня мысль о том, чтобы видеть гений Гладстона работающим нескованно, успокоительна. Да и страна со стыдом осознает, как далеко нетерпимость может завести даже образованнейших! — Дайте же мне поскорее услышать в нескольких словах, как и где Вы живёте; в особенности же — есть ли у меня надежда застать Вас в середине августа в Лондоне. Я около этого времени проеду с женою и ребёнком через Лондон и пробуду там несколько дней, прежде чем поеду во Францию и Германию. Как я был бы рад увидеть Вас до отъезда; ибо раньше февраля 1866 года я в Лондон не вернусь. Моя жена прилежно изучает Вашу книгу и шлёт дружеский привет. Всегда сердечно преданный Вам

Йозеф.

Юлиусу О. Гримму

[Ганновер] воскресенье [17 сентября 1865]

Любезнейший Изе.

Мы ждём тебя, или смею сказать — вас? с истинной радостью. Если бы мы только могли и тебя приютить! Но это, к сожалению, не выходит, ибо у нас в нашем маленьком жилище уже поселена одна английская приятельница (леди Анабелла Ноэль, внучка Байрона, которая тебе очень, прямо по-кошачьи, понравится) с камеристкой. Ты опередил меня своим письмом, я как раз хотел справиться о твоём здоровье; твой приезд — прекраснейший ответ. Не заставляй долго ждать. Вчера я слушал речь на съезде естествоиспытателей, человек, который говорил, так удивительно ёрзал по кафедре и писал правой рукою столько воображаемого в воздухе, что я без расспросов узнал твоё меткое описание Мэдлера; мне пришлось очень смеяться. Приветствуй всех Ритмюллеров от

твоего

Йозефа Й.

Кстати, в субботу мы едем в Гамбург, на «Илию» и Missa solemnis; моя жена поёт.

Кларе Шуман

[Ганновер, 11 октября 1865]

… О гамбургском времени Вам, верно, рассказала леди Анабелла; это было всё же наслаждение — дать большой мессе целиком пройти мимо себя, как бы ни оставляло порой исполнение желать лучшего. Орган и превосходно звучавший хор чудесно сливались в прекрасной церкви.

«Илия» прошёл, разумеется, куда глаже; это можно было назвать хорошим исполнением. Штокхаузен во всех взволнованных, вторгающихся в действие местах был воистину грандиозен своею богатой акцентами декламацией. Будь молитвы проникновеннее, спокойнее выдержаны, его Илию можно было бы назвать совершенным. Мне недоставало последней грани, хотя, конечно, и в кротких частях было многое, как никто другой спеть не может. Моя жена была в хорошем голосе, и я желал бы, чтобы Вы послушали вместе с нами. Она сердечно приветствует, и я всегда

верно Ваш

Йозеф Й.

Кларе Шуман

понедельник [Кёльн, 16 октября 1865]

Дорогая госпожа Шуман,

вот программы, в которых почти ничего не изменено. Франкфуртцы с их условностями — да пропади они пропадом!

400 гульденов, да ещё сверх того слуге по 12 крейцеров с билета!!

Особенно последнее нахожу я возмутительным! Что же, этот малый своими уговорами загоняет людей в концерт? Ради Бога, дорогая госпожа Шуман, давайте держаться того, чтобы нигде не рассылать никаких подписных листов. Мысль о том, что из уважения к нам богатые знакомые вместо двух билетов возьмут четыре и так далее, бросает меня разом в жар и в холод. Напротив, велите поместить в концертных объявлениях: листов в обращение не пускается, дабы люди их не дожидались. Если бы нам пришлось во всём подчиняться приличиям, как обыкновенным концертным гастролёрам, то было бы скверно; тогда нам пришлось бы в конце концов составлять и другие программы. Я решительно надеюсь на Ваше согласие касательно листов. …

Кларе Шуман

[Ганновер, 30 декабря 1865]

Дорогая госпожа Шуман.

Вы по праву подивились, что из Голландии ничего обо мне не слыхали, ибо Вы ведь не могли знать, как сильно я был там загружен: я играл там публично не менее тринадцати раз в столь короткое время. Прибавьте к этому поездки, и пробы, и переписку, и натягивание струн, так что я немного заслуживаю Вашего снисхождения и, стало быть, не вероломный друг, дорогая подруга! Я к тому же так безбожно простудился, что хотел напрямик ехать домой, и лишь то обстоятельство, что как раз на это время пришлись три концерта по дружбе, побудило меня выдержать, о чём после сделанной работы я рад. Но теперь, так как я ещё немного страдаю от последствий (ревматизм), я отказался от моей бреславльской поездки; неделя отдыха была мне крайне необходима! Но в Эльберфельд я, как обещал, приеду, и там надеюсь навестить Вас восьмого утром. Я играю в Эльберфельде шестого с оркестром, а седьмого — публичный квартет. Очень радуюсь возможности пристегнуть прекрасную новую дорожную сумку, которая поистине помогает «давно ощущаемой нужде». Кто это всё выдаёт Вам списки пожеланий всех друзей?

[Рукою Амалии Иоахим:]

Любезнейшая госпожа Шуман! Йо как раз должен идти в концерт, правда лишь как слушатель, — и я пользуюсь свободным местом, чтобы высказать Вам сердечнейшую мою благодарность за прекрасный Ваш подарок. Вы, разумеется, снова меня опередили — и первой написали мне слова благодарности, которых я, право, не заслуживаю. Мне доставило столько радости потрудиться над безделицей для Вас! Праздник был у нас — хоть мы и вдали от всех друзей — всё же очень мил; был ведь у меня Йо, да и Путци был очень мил. К сожалению, прекрасное время так быстро уходит — а серьёзное стоит у дверей! Бог весть, что принесёт новый год! Для нас, верно, много перемен. Что Йо и я желаем Вам поистине счастливого, Вы, верно, и сами думаете. Надеюсь, в нём же найдётся снова время, когда мы будем подле Вас! —

… Йо только что сказал мне — что ему есть рассказать Вам о Баргиле и Брамсе. — Что Брамс снова не приехал, мне особенно жаль. Я твёрдо убеждена, что он не приехал из-за меня; не то чтобы я стояла у него на пути, столь тщеславной я не настолько, чтобы это полагать, — а оттого, что он думает, будто отнимает у меня что-то от Йо, и будто ему меня жаль. Если бы Брамс знал, как охотно я уступаю Йо его друзьям — и как мне дорого, когда он остаётся близок Вам и общим Вашим друзьям — и часто Вас видит! Мне так жаль Йо, когда он погребён здесь, в скучном Ганновере, подле неловкой хозяйки, которая лишь слишком часто показывает ему, как непрактично и плохо умеет она вести дом, и с другой стороны как художница всё же не может его удовлетворить — а тем менее увлечь и возвысить! Что я поистине благодарна, когда Вы и старые, верные его друзья остаются всегда близ него, а меня считаете вовсе не существующей, — этому Вы должны верить, любезнейшая госпожа Шуман! И было бы мило и любезно, сдержи Брамс своё обещание, и я благодарила бы его ещё за каждый час, в который он отнял бы у меня моего Йо! —

Йо идёт сегодня впервые на абонементный концерт. Дают «Аталию» и одну гайдновскую симфонию — и ещё — подумайте, любезнейшая госпожа Шуман, кто меня сейчас прерывает за письмом!? Брамс только что вошёл! Не чудесно ли это! Я очень рада — хотя он уже завтра хочет уехать! Ну, прощайте — и сохраните и в новом году немного любви

Вашей верно преданной

Урси.

Кларе Шуман

Ганновер, 27 января [1866]

Дорогая, уважаемая госпожа Шуман!

Вы, быть может, уже получили весть о радостном появлении второго мальчугана; но во всяком случае я хочу сам написать пару слов и прибавить, что и Урси снова поправляется, после того как вчера вечером она доставила мне немало забот. А именно, к вечеру она сильно начала бредить и тревожилась в жару, не приключилось ли чего с Вашим роялем при перевозке через пушту, и так далее. Я тотчас побежал к врачу, но тот меня успокоил, и сегодня ей, слава Богу, гораздо лучше. Она перестрадала больше, чем в первый раз, бедняжка. Маленький же мальчик весьма крепок и, мне сдаётся, даже красивее братца. Радость мою по поводу счастливого рождения я сразу же на следующий день, двадцать пятого вечером, смог излить в Рыночной церкви, и Брамс был при том, и так сердечен и участлив, как он редко это показывает (не то чтобы он таким не был, я хочу сказать). Я играл под орган бетховенскую Каватину из ор. 130, «Вечернюю песнь», Адажио из Бахова скрипичного концерта и первую часть из ми-мажорной сонаты (для фортепиано и скрипки) Баха. В церкви это, говорят, звучит великолепно; следовало бы, собственно, иметь больше вещей для органа и скрипки, и я надеюсь, Иоганнес дал себя подвигнуть на то, чтобы для этого писать. Кроме того, церковный хор пел дивные старинные вещи Михаэля Баха, Хаслера, Преториуса и прочих. …

От всего сердца преданный

Ваш

Йозеф Й.

Брату Генриху в Лондон

[Ганновер, около 15 апреля 1866 г.]

Дорогой Генрих!

Мне давно следовало бы снова написать; увы, всегда легче находишь себе отговорки, лишь бы не садиться за письменный стол!.. Оба мальчика чувствуют себя превосходно. Младшего в прошлую субботу окрестили, и зовут его Гизельгер Бернхард Герман — в честь Шольца и Гриммов в Берлине… Я уже дважды бывал вечером при дворе, чтобы там играть. Король держится так, будто всё осталось по-старому, и мне это тягостно, ведь я отнюдь не решился оставаться здесь! — Недавно я играл с оркестром при дворе в Бюккебурге (час по железной дороге; князь весьма любезно делал честь приёму), а на этой неделе и здесь дал концерт совместно с пианистом Таузигом, так что я разбогател на сорок луидоров. (Кстати, мне вспомнилось, что я всё ещё не переслал аффидевита насчёт «Egyptians». Вот он!) Таузиг дал здесь концерт один, при пустом зале, на котором я его и услышал. Я был так поражён и восхищён его дивной игрой, что попросил его дать ещё один концерт здесь и предложил своё участие. Но он так горд, что согласился лишь при условии, чтобы мы дали концерт вместе. Он вправе гордиться — в добром смысле; он, во всяком случае, величайший из пианистов, ныне выступающих публично. Полнота и обаяние туше, разносторонность программы, отсутствие всякого шарлатанства — словом, почти жуткое совершенство для двадцатичетырёхлетнего человека. Я до сих пор совершенно ошеломлён! Дэвисон вытаращит глаза и обрадуется, что в Лондон приезжает человек (а он сейчас как раз туда направляется), который кое-что покажет Галле и Пауэру. Вы должны услышать Таузига! [письмо обрывается].

Теодору Аве-Лаллеману

[Ганновер, апрель 1866 г.]

Дорогой Аве!

Меня радует, что ты так восторженно отзываешься об игре Таузига; и я, не будучи пианистом, был совершенно изумлён этим вольным владением всеми средствами инструмента! И что за музыкант этот молодой человек! При этом я нахожу, что Таузиг после столь бурной, переменчивой юности сохранил в себе большой запас неиспорченности и скромности, и это заставляет меня с нетерпением ждать его будущего. Сегодня я играю с ним в Гёттингене; выезжаю в половине первого и ночью возвращаюсь обратно. Надолго отлучаться из дома мне сейчас слишком тяжело, иначе я, быть может, перебрался бы к вам. И от музыкального праздника мне приходится отказаться, ведь я не могу так долго держать вас в неизвестности. Моей жене, слава Богу, становится всё лучше; но именно поэтому весьма вероятно, что в середине или в конце будущего месяца она сможет отправиться на воды, и мне было бы горько в чём бы то ни было оказаться связанным, когда ей прежде всего надо позаботиться о своём здоровье. Так что я уж лучше разом откажусь (это, кстати, гамбургский оборот речи, что мне тут попался под перо!) и предоставлю случаю решить, удастся ли мне, может статься, появиться хотя бы слушателем, ибо на вашем музыкальном празднике, конечно, будет прекрасно. Мне всякий раз при имени Линд вспоминается весь аромат мендельсоновско-шумановской поры расцвета в Лейпциге; что за чудесная женщина; пусть порой и смущает дуновение какого-то северного холода в её существе — длится это недолго! — Твои хлопоты о гамбургских музыкантах, разумеется, встречают всё моё сочувствие. Если Икс[1] когда-нибудь вернёт мне сумму, то она в твоём распоряжении; но напоминать старому скряге я больше не могу. У меня лишь постольку есть право на эти деньги, поскольку он сам готов признать долг; если же он на деле этого всё-таки не сделает, мне придётся молчать. Кто знает, хорошо ли ему самому живётся! Хотел бы я быть человеком богатым, тогда я и без Икса послал бы тебе кое-что; а так мне приходится думать о двух моих малышах, которым, впрочем, живётся превосходно. С сердечными поклонами от жены и от меня тебе и твоим

Й. И.

От Германа Леви

[Карлсруэ, 23 апреля 1866 г.]

[нотный пример]

…ибо последняя неделя навлекла на меня со всех сторон нравоучения; она была чрезмерно богата событиями внешними и внутренними: отъезд Брамса, неизбежные поездки в Баден и Мангейм, служба в театре, нездоровье — целый легион благообоснованных оправданий стоит наготове в мою защиту. Понемногу я начинаю приходить в себя после некоторого отупения, и тут-то меня и охватывает ужас перед накопившимся бременем грехов и долгов. — Твоё первое письмо ставит меня в некоторое затруднение. Прежде всего оно побудило меня к углублению в себя самого; я постарался непредвзятыми весами взвесить моё дарование и знания, мою волю и умение; я спросил себя, как мог такой человек, как ты, привыкший прилагать к искусству и художнику высочайшую мерку, прийти к тому, чтобы увидеть во мне достойного рекомендации учителя композиции и контрапункта. Не думаешь ли ты: кому Бог даёт должность, тому даёт и разум? Нет, любезнейший друг, ты взглянул на наши карлсруэские музыкальные обстоятельства и на мои способности сквозь розовые очки. Я не чувствую в себе силы отворить ученику врата храма Изиды; я и сам стою перед ними с завязанными глазами и ощупью брожу вдоль стен, отыскивая вход, что открывается лишь призванным. Дружбу, которую дарят мне лучшие люди нашего времени, я благодарно принимаю как подарок, не спрашивая, откуда и почему. То, что я могу противопоставить ей, — немногим больше, чем честная воля и некое инстинктивное чутьё к доброму и правому. Итак, я повсюду сторона принимающая; давать мне нечего, и я почитаю своим долгом предостеречь друзей, которые ещё не могли убедиться в верности этой моей самохарактеристики более долгим общением, от переоценки моих задатков и достижений, — особенно когда (как в настоящем случае) тут замешан и интерес третьего лица. Надеюсь, ты знаешь меня настолько, чтобы понимать, что ничто мне так не чуждо, как притворная скромность; я полагаю, что точно знаю границы своей природы, и остерегаюсь их преступать. — Поверь мне, что мной не руководит никакое иное чувство, кроме долга правды, когда я с чистой совестью и настоятельно отговариваю тебя побуждать твоего протеже к более долгому здесь пребыванию. Если же он всё-таки захочет попытать счастья, ты можешь быть уверен, что я уже ради тебя приму в нём участие всем сердцем; захочет он войти в оперное дело — я, конечно, могу помочь ему своим опытом; если он порядочный учитель фортепиано, то здесь он может составить себе состояние; если ему важно слушать хорошую музыку, то для этого у него здесь богатые возможности; захочет он показать мне свои работы — найдёт меня готовым в любую минуту. Но моё caeterum censeo таково: я предпочёл бы город побольше и поистине значительного учителя.

Как чудесно, что вы летом хотите перебраться в наши края. От всего сердца надеюсь, что твоя жена скоро вполне поправится. В ближайшее время предстоит решить вопрос, продлевать ли театральную аренду на три года. Палата и министерство, по всей вероятности, на это не пойдут. В Бадене есть дешёвые дома, и весь город переменит лицо; что, если я пока подыщу тебе деревенский домик? — Свои каникулы (июнь и июль) мне, вероятно, придётся провести на высокой швейцарской горе, чтобы поправить нервы. —

При сём ты получаешь партитуру секстета и новую песню Брамса, что прекрасна сверх всякой меры; но постигаешь её лишь тогда, когда выучишь наизусть. Странно, именно самые простые вещи поначалу кажутся нам чужими. Госпожа Гервинус как-то сказала мне об одной арии Генделя: эту мелодию надо сперва пережить. Тогда я посмеялся над этим выражением, теперь же нахожу, что в нём, хотя и в ином применении, есть нечто верное. —

Брамс несколько дней назад уехал, для начала в Базель; оттуда он отправится с Риггенбахами в их имение в Юре. Летом он снова приедет в Баден. Его вальсы в печати. То, над чем он здесь работал, он тщательно скрыл от всех смертных глаз; лишь фрагменты из своего «Немецкого реквиема» он мне показал. Кроме того, я чую фортепианный квартет. С каждым новым произведением он всё же говорит нам нечто новое. Вообще — что за человек!

Он шлёт тебе с секстетом сердечные поклоны. — Штокхаузен ничего нам о тебе не рассказывал. С другой стороны до нас дошла весть, будто ты снова в добрых отношениях с королевским семейством. Призвание Девриента заставило меня отчасти поверить этому слуху. — Обдумай ещё раз дело с Ламмерсом. То, что я тебе написал, для меня свято и серьёзно; передай ему из вышесказанного столько, сколько сочтёшь нужным. Поклонись от меня сердечно твоей жене и Шольцам. Во всяком случае во время каникул я к вам как-нибудь загляну.

Твой верный Герман Леви.

Кларе Шуман

[Ганновер], суббота, 19-е [мая 1866 г.]

…Невольное пребывание в Ганновере виновато ещё и в том, что мы снова остаёмся совсем! Штокхаузен Вам, верно, уже об этом сообщил. Поскольку перед моим отъездом я выставил королю в качестве причины своего отказа то, что никогда более не стану служить под началом графа Платена, а он теперь сказал мне, что тот-де уже не интендант и что я мог бы, во избежание повторения неприятностей, всё улаживать с ним напрямую, — поскольку он, далее, предложил мне перенести ганноверский концертный сезон на месяцы октябрь, ноябрь, декабрь и январь и вообще все возражения с доброй волею со своей стороны опроверг, — мне в конце концов пришлось уступить. Кто знает, не сделает ли война вообще всякий переезд в другие города осенью невозможным, — и так уж я хочу думать о дивном оркестре и о чудесном саде, в который мы въедем в октябре, и о том, что пара прелестных садовых комнат (с печами!) для Вас и Марии всегда наготове, и хочу радоваться, вместо того чтобы ломать голову над тем, как могло бы быть иначе, в Берлине или в Вене. И всё же признаюсь, что прошлой зимой, когда я однажды слушал здесь концерт со стороны, мне было совсем горько видеть, как прекрасные силы достаются другим рукам и иному настроению. — Какую же великую радость доставили Вы мне снова этими письмами[1]. Я считал их, собственно, потерянными, ибо с тех пор тщетно их искал, в чём, однако, никак не хотел Вам признаться; Вы всегда были для меня такой непререкаемой властью в делах порядка. Что ж, исключение лишь подтверждает правило!..

Бернхарду Шольцу

[Ганновер], 5-го [июня 1866 г.]

Дорогой Шольц!

Ты, верно, как раз собираешься как следует обрушиться на мою ненадёжность в переписке, и спешный отпор необходим прежде, чем вырвутся непарламентские выражения! Увы, я ничего не знаю о какой-либо гайдновской серенаде; скрипичная мелодия его с pizzicato должна, во всяком случае, звучать прелестно, и я прошу тебя, стало быть, если ты что-нибудь о ней узнаешь, вспомнить обо мне. Моя инструментовка «Вечерней песни» напечатана в виде двухстраничной партитурки у Шуберта и Кº в Лейпциге, и я послал бы тебе свой экземпляр, не будь он переплетён, а значит, недостаточно лёгок для пересылки во Флоренцию. Мы теперь уже всерьёз думаем о готовности к отъезду, в Крейцнах; мне надо только ещё дождаться визита Гольдшмидтов с 7-го по 9-е, поскольку приглашение их я взял на себя по поручению короля. Подробно говорить о гамбургском музыкальном празднике я тебя избавлю, ведь мне пришлось бы лишь повторить тебе твои впечатления от дюссельдорфского праздника. Программа ведь была почти та же. Лишь о деятельности Штокхаузена как хормейстера я должен сказать слово сердечного признания: я ни «Мессию», ни Девятую симфонию не слыхал спетыми столь безупречно прекрасно, хотя рейнские голоса в целом звучат свежее. Свежесть вообще — особенность и тамошнего общения на Рейне! Не было ещё подлинно праздничного тона в общем сходе, чему немало способствовала и неуютность гольдшмидтовского управления. Он сделался у всех музыкантов основательно ненавистен своим напыщенным выпаливанием общих мест и властной дилетантщиной. Местами всё же было всё ещё восхитительно. Что здесь музыкальный праздник по обстоятельствам времени отменяется, ты, верно, уже знаешь. Раньше следовало бы счесть это неуместным, — но раз уж это Фишер, то я уступаю ему его разочарование и думаю о басне про собаку и кусок мяса в отражении воды. — Моё следующее письмо придёт, верно, уже из Крейцнаха и, надеюсь, условится о встрече для пешего путешествия. Как славно, что мы едем друг к другу, а не врозь! Поклонись от всего сердца твоей милой жене и всем деткам от нас обоих.

Твой Йо.

Бернхарду Шольцу

Ганновер, 22-го июня 1866 г.

Милые Шольцы!

Нас задержали здесь сперва ожиданием Гольдшмидтов, потом всё ещё не вполне устранённый ревматизм, овладевший Урси, — пока 15-го не разразилась роковая сумятица. Теперь мы сидим здесь и не можем прийти к решению по вопросу «куда?». Ведь не хочется и слишком далеко отъезжать от дома из-за возможного постоя и прочего. Эдель[1] предложил сегодня Гарцбург, тоже соляные воды, что лежит на нейтральной (то есть брауншвейгской) почве. О внутреннем и внешнем волнении этих дней мы, надеюсь, скоро сможем поговорить обстоятельно. Мы чуть ли не ежечасно ждём вести о сдаче или разгроме ганноверской армии; да пошлёт провидение первое! Что король при своих войсках в Гёттингене — вы знаете; королева с обеими принцессами здесь. Я говорил с нею позавчера в Герренхаузенской аллее; она сдержанна и вообще, говорят, в своём несчастье держится с достоинством. В остальном вам из газет наверняка известно столько же, сколько и нам, то есть: кровельно мало… Ваши

Урси и Йо-Йо.

Кларе Шуман

Ганновер, 26-го июня [1866 г.]

Милая госпожа Шуман!

Большое спасибо за Ваше письмо, полное сердечного участия, тёплый тон которого был так отраден мне и моей жене. Но оно шло почти неделю! Война, верно, придвинулась и к Вашему обыкновенно столь мирному Лихтенталю; по крайней мере, волнение в этой раздираемой прусскими симпатиями и антипатиями земельке должно быть достаточно велико. У меня перед домашним несчастьем всё прочее отступает. Подумайте только, состояние моей жены всё не лучше; бедняжка терпит жесточайшие боли, может лишь с поддержкою двух человек перейти из одной комнаты в другую, правую руку шевелит лишь под жесточайшею болью — поистине горестно видеть её страдания. О перемене воздуха покамест и думать нечего, и квартира, по крайней мере, тут не виновата; ревматизм в самой жестокой форме в последние недели, говорят, вообще тут случался часто. Поскольку у моей жены это так называемая «летучая» подагра, то она, по словам врача, может и весьма быстро обернуться к лучшему, и тогда нам надо тотчас уехать; но не в Крейцнах, а в Гарцбург, где тоже есть соляные воды (правда, без йода и не столь хорошие, как в Крейцнахе!). Мы боимся в это время быть слишком далеко от дома; тем более что Крейцнах так скверно лежит на углу между Пруссией и Баварией! Из Гарцбурга Ганновер мне всегда достижим за три часа, и место красивое. Строить планы теперь вовсе невозможно, но я надеюсь, во всяком случае, увидеть Вас, когда через несколько месяцев станет спокойнее. Ах, было бы только мучительное состояние моей жены, моей бедной, испытанной, хоть немного лучше. Ни к чему у меня более нет вкуса! — Вчера здесь был Штокхаузен, встретился со своим братом из Лейпцига и едет теперь в Крейцнах. Одинокий может скорее на это отважиться; он наверняка отыщет и Вас, если сумеет проехать. Поклонитесь от нас Вашим милым детям, и сами примите самый сердечный поклон от моей Урси и

Вашего дружески преданного Йозефа Иоахима.

P. S. Политики Вы из газет получите вдоволь. Королева как частная дама с обеими принцессами всё ещё здесь, в совершенно занятой пруссаками земле; королю, говорят, удалось с частью ганноверского войска проскользнуть в Баварию через Тюрингию.

Бернхарду Шольцу

[Ганновер], 28-го июня 1866 г.

Дорогой мой Шольц!

…Я и не подозревал, что весна окажется столь скверной, когда мы расставались! Это вечное выжидание и перекраивание планов — у меня даже к музыке нет вкуса! Эдель полагал сегодня, что через неделю мы, вероятно, сможем уехать. Думаю, тогда я сам выберу в пешем походе те соляные воды, что мне всего больше понравятся. Ах, наши прекрасные прогулки по рейнским долинам! Будешь ли ты теперь совершать их со Штокхаузеном? Он позавчера проехал в Крейцнах; на всей скорости освежил нас несколькими редко исполняемыми песнями Шуберта. Велите спеть себе «Widerschein» — оно о Томе на мосту…

О наших войсках ты осведомлён, как видно, столь же хорошо, как и мы. Поначалу мне импонировало, что они так ловко и мужественно пробрались сквозь пруссаков и Тюрингию, и я радовался, что прежний позор в военных делах этим был бы искуплен, — но если подтвердится, что король и без всякой надежды пробиться к баварцам не желает заключить почётной капитуляции и приносит свои войска в жертву своему упрямству, то у меня нет слов для столь преступного высокомерия. Я ещё не хочу этому верить. Чиршниц[1] не расстрелян, а уволен «по милости»! В Ганновере, впрочем, много партикуляризма и ненависти к Пруссии, хотя постановления палаты и показывают, что образованное большинство признаёт призвание Пруссии. Но я и не могу радоваться, что приходится переживать позор, когда сначала с мечом в руке тебя заставляют смириться, чтобы затем принять как «милостивый дар» то, чего нация, будь в игре потребность сердца, давно должна была бы требовать как право. Времена нынче пагубные; будем надеяться, они закалят к мужественным деяниям! Луиза спрашивает, как пруссаки смотрят на мою пожизненную должность. Эх, да я ведь нарочно противился такой. Что теперь будет — надо выждать; лично я не верю в дальнейшее существование здешних королевских учреждений и, вероятно, следующей зимой буду много в Лондоне. В наш дом мы въедем к Михайлову дню. Он стоит на старой Хильдесхаймской улице. Дети бодры и милы. Сделайте так, чтобы ваши не забыли тётушку Уцци и вашего

Йо.

Поклонитесь чудесному квартету[2], особенно Карлу Мюллеру; также сердечнейше Хиллеру.

Адрес sempre l'istessa.

Отто Гольдшмидту

Ганновер, 5-го июля [1866 г.]

Дорогой Гольдшмидт!

Что за тревожные времена обрушились на нас с того памятного 14 июня в Герренхаузене! Как быстро многое решилось! Прими от всего сердца благодарность, дорогой Отто, за то, что ты так любовно о нас заботился, а также за то, что и в Лондоне готов доказать нам свою верность. Я, разумеется, на первых порах вовсе не могу строить планов; мой контракт обязывает меня держаться, покуда вообще остаётся возможность, что король когда-нибудь потребует моих услуг. Как я думаю о Ганновере, ты знаешь из многих наших бесед — ради себя самого я никогда не пожалею, если придётся оставить место; но я не хочу и пользоваться несчастьем королевского дома, чтобы освободиться. Что здесь будет, никто предсказать не может. Королева с обеими дочерьми здесь; недавно я встретил высоких дам в аллее и говорил с ними. Они казались собранными, но всё надеются на победу доброго дела. Достойное поведение королевы признаётся всеми, даже пруссаками; она хочет оставаться здесь, если только сила не изгонит её из Ганновера. О сражении при Лангензальце и о храбрости ганноверских солдат ты из английских газет наверняка узнаешь столько же, сколько и мы. Но как же бесплодно растрачено столько геройской крови — как ослеплён был король или как вероломны союзники; время покажет! Будем надеяться, что блистательные победы пруссаков в Богемии скоро приведут к миру…

Максу Бруху

[Ганновер], 9 июля 1866 г.

Дорогой, многоуважаемый господин Брух!

Мне поистине нелегко было в последние недели выкроить время для желанного Вами тщательного просмотра Вашего столь интересного для меня произведения[1]. К политическому волнению прибавилась домашняя забота, поскольку моя жена почти беспрерывно вот уже четыре недели терпела от ревматизма ужаснейшие боли. Уже несколько дней, слава Богу, дело идёт лучше, я снова дышу свободно, и ко мне вернулось желание музицировать. Так что Вам уже недолго ждать Вашего концерта, который я хочу пройти со старым усердием; работа эта (если так можно назвать то, что доставляет удовольствие), надеюсь, и мне самому пойдёт на пользу. В ближайшие дни мы хотим в Гарц, вероятно, в Гарцбург или Тале, чтобы провести там лето. Ещё перед тем, или уже оттуда, в первые же дни Вы получите свою рукопись обратно… В сентябре (около середины месяца) я думаю снова быть в Ганновере; но что будет с концертами — ведают боги, Бисмарк и Наполеон!

Ему же

Гарцбург, 17-го [по 18-е] августа [1866 г.]

Многоуважаемый друг!

Наконец-то я отсылаю Ваш концерт обратно. Хотел бы я вместо сопроводительного письма явиться сам, не потому, что я и впрямь ленивый корреспондент, а потому, что я и в самом деле полагаю: пара часов совместной работы позволила бы легко и окончательно установить все сомнительные скрипичные места. В целом Ваша вещь весьма скрипична, и она, думаю, и с этой стороны произведёт превосходное действие. Лучше всего, пожалуй, я поступлю, если по порядку отвечу на Ваши вопросы. Tutti, начинающееся на странице 20, и я решительно желал бы длиннее; после широкого органного пункта его ожидаешь, и, к счастью, материала для этого довольно. Сжатая фигура

[нотный пример]

и широкая вторая тема сами подскажут Вам верное! Каденцию я набросал карандашом на странице 25; её, стало быть, можно тут же (как и все последующие ноты, писанные моей рукой) свести кусочком резинки, и она ждёт Вашего приговора. — Не следует ли последний си-бемоль первых скрипок на странице 29 связать лигой с Andante? Пожалуй, что да! Первую скрипку пришлось бы тогда, естественно, соответственно изменить в первом такте. На странице 38 и мне недостаёт такта, и всё же ни одна попытка прибавить его меня не удовлетворила;

[нотный пример]

это в конце концов всего лишь выписанное rit. и потому нравится мне больше всего. Я, кстати, радуюсь возможности услышать Andante, это могу сказать совершенно искренне! В последней части я должен решительно согласиться с Леви касательно страницы 61. В том виде, в каком отрезок от второго главного мотива до скрипичного пассажа стоит сейчас, течение энергично рвущейся вперёд части слишком уж задерживается. Указанным Вами самим скачком, быть может, лучше всего бы и помочь; только тогда пропало бы то милое, задорное место

[нотный пример]

и так далее (которое, замечу попутно, и играется на скрипке весьма мило). Слишком широкое мелодическое ведение в этом месте повредило бы и позднейшей прекрасной средней части в до миноре! В виде намёка я набросал на клочке бумаги один выход, который, разумеется, лишь приблизительно должен пояснить, что я имею в виду, и вовсе не притязает на то, чтобы и впрямь быть принятым. Для этого он слишком бегло набросан! — Что же до первых трёх тактов на странице 69, то я, признаюсь откровенно, желал бы себе пару покрасивее. Не слишком ли они внешняя замазка? И квазипараллельное место на странице 101 меня ещё не удовлетворяет, и я надеюсь оказаться тут не неправ. Пассаж же я нахожу вполне приятным и позволил себе лишь кое-где написать иначе ради пальцев и смычка. Сольное заключение я изменил, потому что толчками взбегающая в tutti гамма могла бы немного напомнить о мендельсоновском концерте.

Не сочтёте ли Вы это с моей стороны слишком внешним? И встречающийся порой пассаж

[нотный пример]

и так далее тоже напоминает об упомянутой вещи, и я отчасти предложил для него изменения, поскольку он скорее побуждает играющего к беспокойству, нежели к подвижности. Также и для заключительного пассажа я рискнул написать начало. Впрочем, из этого:

[нотный пример]

можно было бы изобрести ещё что-нибудь вполне скрипичное, и я нисколько не боюсь, что Вам не придёт на ум и прекрасное, действенное заключение.

Окончите его поскорее и дайте мне затем, если просьба не покажется Вам нескромной, написать главный голос, чтобы я мог как следует освоить концерт к нашей, надеюсь, скорой встрече. На Ваши «сомнения» я в заключение с радостью отвечу, что нахожу название «Концерт» во всяком случае оправданным — для имени «Фантазия» особенно две последние части слишком выстроены и закономерны. Отдельные составные части в их отношении друг к другу очень хороши и всё же достаточно контрастны; это главное. Шпор, кстати, тоже называет свою Gesangsszene «Концертом»! — И теперь не сердитесь на меня, об этом я ещё раз прошу, за то, что рукопись так долго пробыла у меня и что я Вас теперь ещё, может статься, наскучил такой обстоятельностью! Я очень желал бы вскоре снова услышать о Вас. Если бы этой зимой можно было думать о концертах в Ганновере, я попросил бы у Вас одну из Ваших новых вещей, на которые я весьма рассчитываю. Как частное лицо я этого сделать не могу.

Кларе Шуман

[без даты, 1866 г.]

…близки, и я хотел бы, чтобы это и внешне случалось чаще и спокойнее, чем то, увы, бывало до сих пор, когда чаще всего лишь в концертной суете доводилось нам подольше существовать бок о бок. Как же вышло с Англией; я ни от Чаппелла, ни от Вас более ничего не слышал. Вообще мне так хочется узнать что-нибудь о Ваших зимних планах. Мои пути приведут меня в ноябре в Париж, где Пасделу предложил мне шесть концертов, а в середине января — на шесть-восемь недель в Лондон. Из этого Вы видите, что я считаю свою ганноверскую должность угасшей, хотя ни с ганноверской, ни с прусской стороны до сих пор о том не было сказано ни слова. Я ведь всегда желал быть свободным. Мой план — несколько зим кряду по-настоящему всерьёз поработать ради своих, давая концерты, чтобы потом иметь возможность избрать поприще, которому я con amore посвящу себя надолго; и потому для меня лично счастье, что с Ганновером всё так вышло. Как-то Вы только думаете обо всех этих переменах! Я так давно опять ничего не слыхал о Вас и очень сердечно прошу пары слов. Иоганнес, верно, у Вас; тогда поклонитесь ему по-дружески. Две его ненапечатанные песни (в ми-бемоль и си миноре)[1] в последнее время часто услаждали меня из уст моей жены. Они принадлежат к нашим любимейшим песням, не исключая шубертовских и шумановских. В остальном я, ах, как мало музицировал с другими! По оркестровому звучанию у меня поистине тоска! Но всё же великое счастье, что я снова вижу мою милую Урси вне всякой опасности, и этим я обязан доброму, прекрасному местоположению Гарцбурга. Так что мне грех жаловаться!

Ваш сердечно преданный Йозеф Иоахим.

Юлиусу Штокхаузену

Гарцбург, 14 сентября [1866 г.]

Дорогой Штокхаузен!

…Принципиальной неприязни к народным концертам у нас обоих вовсе нет; напротив, я часто находил даже самую свежую восприимчивость у неиспорченных, не пресыщенных. «Возвышенное» народ постигает легко, когда оно подаётся с убеждением. Так что я охотно соглашусь, чтобы меня включили в вашу народную программу с бетховенским концертом. Однако должен заметить, что 21 октября я уже играю в Базеле. (В скобках: ты мог бы оказать мне настоящую услугу, если бы нашёл время незамедлительно написать мне пару слов о том, благополучны ли в денежном смысле швейцарские концертные общества и какого гонорара за концерт можно, пожалуй, требовать. Мне надо ещё ответить на вопрос о гонораре.)…

Сердечно преданный Йозеф И.

Жене

Цюрих, 29 октября [1866 г.]

…Ах, был бы я птицей, или, ещё лучше, электрической искрой; назло Брамсу, я, право, охотнее сидел бы у вас. А так мне приходится сейчас же ехать в Винтертур, где мы нынче вечером даём концерт. Брамс уехал на поезд раньше — упражняться будет, кто бы поверил! Он каждый день заново это себе кладёт. Любопытно, как он покажет себя на этой неделе в четырёх концертах; недавно в Шафхаузене с каждой вещью становилось всё свободнее и прекраснее, но всё же он не тот, кого мы знаем в комнате. Adieu, мне надо ещё унять свой бешеный голод за table d'hôte; здесь обедают всегда в половине, потом до Винтертура час езды, завтра утром обратно. Думаю, в Винтертуре я найду твои милые строки. Отныне адресуй только в Базель, куда мы прибудем 3-го; там и, вероятно, в Мюльхаузене (по дороге в Париж) ещё концерты. Я только в самом начале того, что хочу рассказать, но должен кончать…

От Германа Гримма

Берлин, 30.10.66.

Дорогой Иоахим!

…Мы здесь после долгого переезда понемногу обжились наконец на новой квартире и чувствуем себя лучше, чем на старой. Шольцы здесь и живут неподалёку от нас, в нескольких домах от прежней квартиры Шуман. Он недавно дал вступительную утреннюю матинею. Я не пошёл туда, ибо не имел желания знакомиться с собравшимися там радамантами. Им обоим тут очень хорошо. Дай Бог ему найти желанный успех и поприще.

От него же я слышу, что ты в Париже, и хочу теперь написать пару слов, чтобы выведать твой адрес. Будь так добр, взгляни в Лувре на гольбейновский портрет Эразма Роттердамского — стоит ли на нём год MDXXVI или MDXXIII, мне это важно[1]. Быть может, я обращусь к тебе позже ещё с парой подобных вопросов…

Жене

Цюрих, 31-го [октября 66 г.]

При сём — программа вчерашнего вечера, которая, верно, и тебя порадует. Теперь концертирование начинает доставлять мне удовольствие, Брамс всё больше входит во вкус игры; вчера вечером всё было прекрасно, публика тёплая, зал полон до последнего места, и теперь у каждого ещё остаётся более пятисот франков. Кстати, я вышлю тебе из Базеля две тысячи франков, самое позднее в воскресенье; покамест займи у фрейлейн Унру. Здесь мне не так удобно заниматься переводом в талеры и отправкой. Сегодня, впрочем, тоже был день (сейчас шесть часов вечера), который можно назвать неописуемо прекрасным. Вся альпийская цепь стала видна над ближними горами над зелёно-голубоватым озером; местами десятитысячефутовые снежные поля, что сверкали дивно, величаво… как часто я думал тогда о тебе! Это ты должна увидеть!..

От Эрнста Рудорфа

Кёльн, Ноймаркт № 17, 1-го ноября 1866 г.

Дорогой, многоуважаемый господин Иоахим!

Поручение другого даёт мне повод снова обратиться к Вам письменно, и я, разумеется, охотно им пользуюсь. Вчера я получил от одного молодого музыканта, Вольфа[1], письмо из Брюсселя, в котором он высказывает желание, чтобы я спросил у Вас, не предполагаете ли Вы зимою где-нибудь поселиться надолго и не позволили бы тогда, быть может, ему немного у Вас позаниматься. — Молодой Вольф в течение минувшего года был здесь, в Кёльне, в скрипичной игре — ученик Кёнигслёва, в композиции — частный ученик Хиллера, завоевал струнным квартетом премию в Моцартовском фонде и прежде всего — натура свежая, любезная, скромная, которой я желал бы счастья некоторое время пожить вблизи Вас, под Вашим влиянием, и поучиться у Вас. О его игре на скрипке я мало могу судить, но что он изрядно музыкально одарён и для своих лет — восемнадцати — достиг в собственных работах весьма недурного владения средствами и формами, признать за ним можно. — Быть может, и Хиллер уже рассказывал Вам о нём, ибо он был весьма восхищён его дарованием. —

Первоначально он должен был на эту зиму ехать в Лейпциг, особенно чтобы поработать у Гауптмана и узнать иную музыкальную жизнь; Хиллер в конце концов отговорил его от этого, поскольку находит школу Давида не заслуживающей рекомендации и считает продолжение скрипичных занятий по меньшей мере столь же существенным, как и дальнейшее образование в композиции, — но что он взамен своим советом направил его в Брюссель, право, несколько невероятно, и это, верно, добрый знак, если кто-нибудь там чувствует себя не очень хорошо и с тоскою помышляет сменить нездоровый воздух на лучший. Леонар, к которому он был рекомендован, в ближайшее время едет в Париж, и этим случаем он хотел бы воспользоваться, чтобы там всё оборвать и переселиться к Вам, как только придёт на то разрешение его отца. —

Но речь идёт прежде всего о Вашем «да» или «нет», и я, верно, вправе в интересах молодого человека просить Вас вскоре дать мне о том знать парою строк. —

«Сигналы» сообщают, будто Вы хотите перенести своё хозяйство в Берлин, но я этому не верю, пока не узнаю от Вас самого. — Последнее, что я узнал о Вас из лучшего источника, принесло отчасти письмо госпожи Шуман, отчасти описание вечера у Хаусманов в Брауншвейге рукою одной весьма тонкой, любезной дамы, что видела и слышала вас обоих там, госпожи фон Павель. — Она вместе с тем подала моей тётушке М. Гофмейстер надежду на Ваше посещение из Гарцбурга; но Вам, верно, скверная погода помешала в дальнейших вылазках. —

Мне жилось не очень хорошо; я с февраля из-за ревматически-нервного недуга в левой руке почти совсем вынужден был отказаться от всякой игры на фортепиано, и Крейцнах, которым я наконец воспользовался, хотя и пошёл мне на пользу, всё же ещё не привёл всё в порядок. Но это лето, правда, было такого рода, что на время вообще забывали о музыке и должны быть весьма довольны, если после потопа сравнительно скоро и невредимо вновь обретаешь прежнюю жизнь. У Вас в Ганновере не всё невредимо, но я думаю, что Вы лично едва ли будете очень недовольны разрешением тех уз, что приковывали Вас к королю Георгу.

Приедете ли Вы как-нибудь в Кёльн в ближайшие месяцы? Я очень на это надеюсь и желал бы, чтобы из этого вышло больше, чем обыкновенный беглый визит к гюрцених-концерту. — Вашей супруге сердечно меня кланяйтесь; я слышал, что она летом много страдала, так что я очень желаю, чтобы с этим стало лучше и чтобы и оба маленьких Иоахима доставляли Вам как можно больше радости и как можно меньше забот через болезни. — В ожидании, надеюсь, благоприятного ответа, остаюсь, как всегда, в тёплом почтении

преданный Вам Эрнст Рудорф.

Кларе Шуман

Базель, 4 ноября [1866 г.]

Милая госпожа Шуман!

Мне кажется невероятным, что прошло уже четырнадцать дней с тех пор, как мы расстались с Вами, и ещё непостижимее почти, что мы с тех пор Вам не написали! В своё оправдание (перед самим собою, не перед Вами, которая ведь так снисходительна к истинным друзьям!) могу сказать, что я восемь раз играл публично в семи разных городах и при этом должен был управиться с уймой переписки и прочего. В целом поездка доставила мне много радости, хотя бы потому, что я и в самом деле нахожу, как Иоганнес с каждым разом играет всё свободнее и прекраснее, так что его гениальная натура понемногу пробивается и в исполнителе. И сам он, кажется, находит удовольствие в концертировании, и так я надеюсь, что он понемногу и в Германии заставит людей радостно ему внимать, вместо того чтобы придираться.

Оба его квартета снова по-настоящему согрели меня в Цюрихе и Аарау; особенно ля-мажорный во многих местах исполнен такой нежности и просветления, что стоит только подумать об этом, чтобы перешагнуть через отдельные бесцеремонности друга. Кто так пишет, тот благороден и добр!

Как же прекрасно, верно, на Цюрихском озере летом! Лишь один день там пробивалось солнце, и тогда я насладился на вилле Везендонк, в почти летнем тепле, совершенно южным характером этого дивного края. В Берне было не так прекрасно, как пять лет назад. Я надеюсь, мы все ещё как-нибудь сойдёмся на Риги в прекрасную осень. Из дома у меня добрые вести. — Мы играем на этой неделе ещё здесь, 10-го в Мюльхаузене, 11-го отправляемся в Париж; сердечно преданный

Ваш Иоахим.

Жене, в Гамбург

Базель, 6-го [ноября 66 г.]

Я только что переправился на пароме через Рейн и немного полазал по горам. Был чудеснейший день; только даль немного в дымке, так что Альп не было видно. Зато Шварцвальдские горы и Вогезы. В Германии это назвали бы редкостно прекрасной местностью. Освещение здесь поистине всегда волшебное; и Рейн в своём быстром беге, со своей неосквернённой синевою. Брамс, Риггенбахи, Баргеер-младший, Бернулли и прочие были со мной, всё милые люди, которые вполне подошли бы и тебе. Концерта мы здесь всё же не даём; слишком уж много всего на этой неделе, к тому же перед концертным залом бушует ярмарка со своими балаганами, иные комнаты которого сданы под обезьяний театр, под великаншу и тому подобное, так что я в воскресенье на абонементном концерте во время piano-мест преотлично слышал снизу контрабасы и большой барабан с танцевальными ритмами. К тому же кое-кто из друзей сказал, что им было бы так жаль ради славы базельцев, если бы в конце концов оказалось не так полно, как мы привыкли, — и этот намёк мы поняли! Теперь все, правда, говорят, что жаль, что мы не играем, но мы не даём сбить себя с толку. Концерт надо давать только тогда, когда тебя к тому понуждают. С Мюльхаузеном, однако, остаётся, как условлено, 10-го; оттуда я еду затем в Париж. С Брюсселем пришлось ещё много телеграфировать; там готовы были принести любую жертву, чтобы склонить меня быть у них 17-го вместо Парижа. Но Пасделу не может обойтись без меня 18-го (его concerts populaires). Мне жаль, ибо торжества в Брюсселе наверняка будут весёлыми[1]. Ты уже сделала пробу «Пери»; если бы только всё в целом прошло так хорошо, чтобы ты получила от того радость; ты должна мне обстоятельно об этом написать. Я хочу теперь к Бюлову на камерно-музыкальный вечер, любопытно, как он за долгие годы развился как исполнитель. Подумай только, на три свои вечера он до вчерашнего дня едва ли набрал двадцать абонентов. Здесь его, кроме как у Мериан-Генастов, которые ему поклоняются и кадят, мало любят; кажется, он всё тот же дерзкий партиец, что и прежде. Есть нечто трогательное в том, как он жертвует собою ради Листа и Вагнера; жаль, что его добрые свойства не нашли иного русла для воодушевления. Мы продолжаем избегать друг друга. От Брамса велено тебе кланяться; также и Оттенам поклонись от нас обоих…

Жене

Мюльхаузен [11 ноября 66 г.]

Как ты поживаешь? Я так стремлюсь к твоим строкам; теперь — Авеню Монтань, 29[1]. Как раз собираюсь туда выезжать; Бюлов сидит со мною в кафе при гостинице. — Он со своими учениками приехал сюда вслед за нами, и когда мы встретились в узком коридоре и сперва прошли мимо друг друга (как в Базеле), он вдруг повернул обратно и бросился мне на шею. Это звучит смешно — но теплота этого маленького, полемического, политического и Бог весть какого ещё малого всё же была мне приятна. Когда свежо проживёшь с кем-нибудь пору юности, что-то от того всегда остаётся в сердце, и это хорошо. Концерт был здесь очень полон; приём восторженный. Но теперь — о Гамбурге! Расскажи поскорее. Брамс и Бюлов кланяются. Я лишь завтра утром доберусь к дядюшке Бернхарду, приеду слишком поздно и не известил о себе…

Твой Йо.

Бернхарду Шольцу

[Париж, 12 ноября 1866 г.] 92, Grand Hôtel.

Дорогой Шольц!

Только сегодня утром в половине шестого я прибыл сюда и как раз получаю под вечер от Сарвади, которых я навестил, твои строки, а также письмо Германа Гримма. Открытие «Атенея» — так называется общество, для которого я играю, — отложено на две недели, отсюда мой запоздалый приезд. Промежуточную неделю я давал с Брамсом концерты в Цюрихе и прочих местах. Мне от души жаль, что тебе пришлось так долго ждать ответа; ещё более — что он теперь должен быть таким, что не подтверждает твоих планов. Всё моё время до конца апреля заранее занято концертами. Я лишь незадолго до Рождества попаду домой; на Новый год обещал музицировать с Урси в Лейпциге, 4-го — во Франкфурте-на-Майне! 14 января в Лондоне уже первый «Pop»; оттуда мне предстоит исполнить обещание копенгагенскому обществу. Для меня нет совершенно никакой возможности побывать в Берлине до весны. Впрочем, таково уж моё личное мнение, что я не должен причинять королю и королеве того crève-cœur, чтобы тотчас же повернуть в Берлин; я постарался погасить в себе чувство мести и не хочу брать revanche за Заттера[1], также и в отношении Шорша.

Не взыщи, дорогой друг, с этих торопливых строк.

Твой Йозеф И.

Жене

Париж [13 ноября 66]

Со вчерашнего утра сижу я здесь, в великом Вавилоне, и, как видишь, не у Бернхардов, потому что они ещё в Суази. Третьего дня я дал Брамсу и Бюлову уговорить меня провести с ними ещё и одиннадцатое да ехать ночным поездом, так что прибыл сюда лишь вчера, двенадцатого, к утру, около половины шестого. Я хорошенько выспался и поехал затем на Авеню Монтань, но напрасно! А так как я распорядился все письма адресовать именно туда, это весьма досадно! Как раз перед тем, как начать эту фразу, я получил телеграмму из Суази, что письмо от тебя и ещё одно, заказное, прибыли туда к ним за город! Я так радовался твоему письму, а теперь должен ждать до завтра! — Только что я был на телеграфе (здесь, в гостинице, всё под рукой) и унял своё нетерпение тем, что телеграфировал, чтобы письмо твоё прислали; а ещё назначил Бернхарду Фигдору свидание здесь на завтра. Вчера я виделся с Шарвади, с Пасделу и вечером был на оркестровой репетиции для Атенея. Зал всё ещё не готов! Они стучат молотками, красят и кое-где даже ещё кладут кирпич, и я не понимаю, как они собираются уже в пятницу открывать зал перед приглашённой публикой (для чего я должен сыграть «Сцену пения»). Собственно открытие для платной публики должно состояться на будущей неделе, и потому в воскресенье я ещё не играю у Пасделу в «Популярном». Все эти перемены имеют в себе что-то неуютное; и глупо, что мы из-за этого не дали уже концерта в Базеле, времени было бы вполне довольно! Да и в Брюсселе! Впрочем, мой ангажемент здесь начинается пятнадцатого, на том и стоит. Покамест от парижского шума у меня ещё порядком тупо в голове; вчера я отдыхал к обеду, то есть в три четверти седьмого, в кафе Фуа и думал о том, как славно было, когда ты полтора года назад сидела рядом со мной на том же самом месте и мы с тобою так вкусно ели. Я всё хожу пешком и положил себе за правило продолжать в том же духе, сколько возможно. …

Прощай до завтра.

Твой

Йо.

Ей же

[Париж] Пятнадцатого [ноября 66]

Наконец-то вчера твои милые строки! Бернхард был в городе и вечером был на репетиции для Атенея — народ был очень оживлён, они слушают и впрямь с наслаждением, и это доставляет радость. Но представь себе, открытие теперь только в будущую среду; что-то упустили с освещением! Я как раз собираюсь переехать из гостиницы к Шарвади, потому что Фигдоры приедут в город лишь на будущей неделе, а мне слишком неуютно упражняться в гостинице, да к тому же у меня совсем тёмная комната, за которую я всё-таки плачу десять франков в день без прислуги! Шарвади так настойчиво просили, что я не мог не согласиться. Они очень сердечны. Но теперь к главному, ради чего я, собственно, ещё наскоро посылаю отсюда словечко: ты, разумеется, вольна оставаться в Гамбурге так долго, как сочтёшь полезным. … Мы ведь всегда находили, что Штокгаузен ещё может быть тебе полезен; только не давай переутомлять мой милый голосок.

Жене в Гамбург

Суази [-Париж], воскресенье [18 ноября 66]

Я выбрался сюда за город вчера, отпраздновал заодно день рождения Корнелии и хочу теперь снова в город, где должен послушать концерт Пасделу, потому что мне важно узнать помещение, прежде чем я сам буду играть там в следующее воскресенье. Здесь я при каждом шаге думаю, что вот-вот ты должна попасться мне навстречу; так освящает твоё милое существо и это место, которое ведь иначе мало что от тебя в себе хранит. Здесь всё та же прежняя жизнь, и как ни милы и ни отрадны отдельные люди — Мими (которая премило развивается и стала много спокойнее), тётушка с её талантом быть очаровательной хозяйкой дома, Фумагалли, привлекательная как всегда, — я не мог бы долго здесь выдержать. Недостаёт общего связующего звена, истинное удовольствие и подлинный тон духовного удовлетворения не появляются. Вчера я аккомпанировал Фумагалли несколько вещей, которые она отчасти пропела очень мило. У дядюшки достало такта не приглашать меня играть вечером (когда был большой обед с местными знаменитостями и несколькими атташе), что мило с его стороны. Шарвади не приехали с нами, так что для аккомпанемента никого не нашлось бы. … Я до сих пор вёл довольно рассеянную жизнь, три вечера подряд был в театре. В самых маленьких театрах играют так совершенно, что это поистине великое искушение; мне жаль, что ты не наслаждаешься этим вместе со мной. Третьего дня вечером я слушал «Альцесту» в Большой Опере. По всему целому, особенно по тому, как выступали обыкновенно не слишком выдающиеся солисты-певцы, было заметно, что Берлиоз разучивал это дело — отдельные акценты в декламации, нарастания в сценах были захватывающи, хотя Берлиоз не сам дирижирует оперой. С хоровыми и оркестровыми средствами можно было бы достичь несравненно высокого; но тут является мой плоский французский народец — оркестр играл без всякой радости к делу, хор развлекался болтовнёй, шутками и зеваньем при самых серьёзных сценах, оттого что и в публике ни малейшего участия не заметно: зал был наполовину пуст, и это заражает игроков (музыкантами я их назвать не хочу) вялостью. — Я готов был подстёгивать их палкой, проклятых малых, которые умели так прекрасно подать каждое крошечное соло, а в целом изображали собой ночные колпаки. Лишь когда дело подошло к балету, скамьи мало-помалу заполнились мешающими опоздавшими, а когда акты «Альцесты» (последний они вовсе не дали!) кончились, зал выглядел блестящим и полным. Тут бы тебе послушать, с каким огнём и смаком эти молодцы подавали пикантные балетные звучания; я, впрочем, не остался до конца, хотя должен сказать, что это произвело на меня известное чувственно возбуждающее впечатление. …

Жене в Гамбург

[Париж], среда [21 ноября 66]

Ты теперь уже давно держишь в руках моё согласие и более позднее письмо. Я рад, что ты можешь наконец осуществить своё желание, и с любопытством жду результатов. Только не давай слишком напрягать свою грудь; мне иногда говорили, что Гарсиа и Штокгаузен склонны злоупотреблять голосом. Я в этом ничего не смыслю, но всё же не хочу умолчать о таком намёке. Чего мне порой недоставало в твоём пении, так это того, что ему недоставало ритмической точности — что ты не по выбору, а по неловкости часто задерживалась на одном звуке, на одном слоге дольше, чем следует. У большинства скрипачей при игре со смычком выходит так, что они вынуждены давать определять исполнение фраз не духовным замыслом, а мерою своей технической ловкости. Я думаю, что и упрёк в твоём произношении отчасти отсюда же происходит; ибо ни у кого, кроме тебя, нет большего чувства красивой, характерной декламации. В этом Штокгаузен наверняка будет тебе полезен, а также и в умении применять верные средства. Дать твоему верному чувству прийти к полному выражению. Впрочем, рецензии как свидетельства произведённого тобою впечатления очень меня порадовали. Но мне редко встречалось столько глупости и бессильной низости, как в присланных нападках на Штокгаузена. Хорошо бы ему уметь так же защититься от своих друзей, как он огражден от вреда, уготованного ему нападающими. Впрочем, Бёйе даёт по части слабоумия и неловкости ещё больше, чем как музыкант; Господи помилуй! что за выдумка! Этот малый ранит себя при каждом выпаде сам и при этом ещё мнит, что видит кровь своего противника, когда всего лишь оцарапался! — Сегодня я тут наконец-то стреляю; состоится открытие зала. В пятницу играю снова, а в воскресенье у Пасделу, в большом цирке. Ты и понятия не имеешь о сердечности оркестра к моей игре: когда я вчера с музыкантами уже наперёд проходил Мендельсоново скрипичное «Соль» (около ста музыкантов в зале Консерватории, где они держат свои репетиции), их возгласы после каждой части длились по нескольку минут, а ведь это те самые малые, которые при малейшей задержке тотчас топают ногами от нетерпения поскорее покончить. Если бы только я и публично сыграл соответственно их ожиданиям! Надеюсь, что не сделаю снова такой глупости, как в своё время в Консерватории при начале. Зрелище Народных концертов в цирке имеет в себе нечто поистине внушительное. Как там сидят тысяч пять человек, от академика до рабочего, теснясь, внимая, судя, веруя, наслаждаясь. И какой взрыв симпатии после гайдновской или мендельсоновской части, которую они, как в прошлое воскресенье, должны слушать дважды, ибо иначе не успокоятся! Это понравилось бы и тебе, и я, по правде, прямо горю сыграть там, и, видит Бог, не из честолюбия, а оттого, что нахожу прекрасным заставлять людей любить прекрасное. Звук для размеров помещения совсем не плох; по крайней мере очень ясен и отчётлив, хотя forte, разумеется, и не внушительно. Рука моя напоминает, что пора кончать; у меня хорошая струна на скрипке. Шарвади кланяются, я очень хорошо себя у них чувствую и до понедельника наверняка останусь тут. Фигдоры переезжают в город сегодня или завтра. — Адрес пишется не Av. Montagne, а Montaigne — по имени великого эссеиста, наряду с Мольером моего любимого французского писателя. …

Жене в Гамбург

[Париж], воскресенье, 11 часов [25 ноября 66]

Только пару слов, ибо, так как я в час играю в Цирке Наполеона (чему, впрочем, рад), мне нельзя утомлять руку. Завтра ты узнаешь, как прошло, и тогда я пришлю тебе программу, как сегодня ту, прошлого воскресенья (когда я не играл), и из Атенея, позавчерашнюю. Это очень скучно — люди, которые за это берутся, ничего не смыслят в искусстве и не имеют даже savoir faire, объявления недостаточны, они отталкивают по глупости тех самых людей, которых должны бы привлечь, — словом, ведут себя как богатые денежные тузы, приписанные к Иерусалиму. Я не нанёс визита господину Бишофсгейму и Ко. и не нанесу. Счастье, что я не ввязался в это дело — дирижировать этой историей. В понедельник они дают «Времена года». …

Ей же

[Париж], понедельник [26 ноября 66]

Милое дитя!

Я должен был обещать Шарвади, что передам тебе от него: я-де вчера имел прекраснейший успех, какой до сих пор случался в Цирке на концертах Пасделу. Это и впрямь было чудесно пережить, и ты порадовалась бы, будь там, ибо приём был ещё сердечнее, чем в Консерватории. Стало быть, лёд сломан и в отношении публики, которая была представлена пятью тысячами голов. Словно некое землетрясение поднимается к исполнителю малейший знак одобрения, прямо-таки пугаешься. Я сыграл счастливо; но это большое физическое напряжение в таком необычайном пространстве. В конце концерта (после увертюры) многие голоса вызывали меня снова — «Жоашхен», — и я должен был снова отвешивать поклоны. Так, теперь я всё рассказал. Я, верно, буду играть чаще, чем было условлено. Теперь мне надо переезжать к дядюшке; жаль, ибо я уже очень уютно чувствовал себя у Шарвади; у них настоящее сокровище — старая мисс Блэк. Сегодня в Атенее гайдновские «Времена года» (по-французски), их я должен послушать.

Герману Гримму

[Париж, конец ноября 1866]

Дорогой Герман!

Желаемое фортепиано от Плейеля я уже несколько дней назад выбрал вместе с госпожой Шарвади; его должны были осмотреть, и тогда оно отправится малою скоростью в Берлин, так что во всяком случае прибудет к вам до Рождества. Я велел адресовать его на твоё имя на всякий случай. Из трёх хороших инструментов мы выбрали тот, который более всего отвечает твоей особой склонности к мягкой приглушённости. Думаю, он понравится вам всем, и я радуюсь тому, чтобы как-нибудь вскоре под него помузицировать.

Изображение Эразма работы Гольбейна (то ли это в Базеле дубликат?) я однажды разглядывал в пасмурную, а затем в ясную погоду, не сумев обнаружить и следа даты; и копировавший его француз, которого я просил о разъяснении, тоже не смог помочь. Я теперь попросил одного знакомого (который состоит в отношениях с интендантом Лувра, графом де Ньёверкерком) добыть мне официальную справку и, надеюсь, вскоре смогу тебе что-нибудь о том сообщить.

В Арау я с большим наслаждением видел твою прекрасную итальянку у господина Рютпельца; он, к сожалению, прихварывал и был невидим, зато некая старая Зенна, отворившая мне комнаты, прямо просияла, когда я назвал твоё имя и имя Гизели и спросил, бывали ли вы там. … Будь покамест здоров; сердечно кланяйся твоим и своим

от твоего

Йозефа Й.

Жене в Гамбург

[Париж] 29, Авеню Монтень. Четверг [29 ноября 66]

Здесь не так уютно, как у Шарвади, где есть дети (два мальчугана девяти-десяти лет и девочка четырёх лет)! К тому же здесь делают посредственную итальянскую музыку, как ты знаешь, и при всей любви и участии недостаёт того, за что можно было бы по-настоящему ухватиться. Сегодня мне в угоду мы пойдём в Théâtre français, парижский Бургтеатр, вот что было бы для тебя! Я ведь со времени «Альцесты» больше не был. А порадовалась ли ты успеху? У меня всё-таки есть что-то вроде чувства, будто я преломил копьё за немецкое начало, и я рад моей победе. Если бы только и дальше биться хорошо! В будущее воскресенье играю у Пасделу концерт Виотти ля минор (любимую вещь Брамса), завтра — Мендельсона и фа-мажорный Романс Бетховена и «Вечернюю песнь» в Атенее. Дирекция этих концертов вообразила, будто я должен играть так часто, как им вздумается, а так как, к счастью, нашлось моё письмо, где шесть раз точно указано, то они хотели выпросить, чтобы открытие не засчитывалось, — я был так возмущён, что ни на что не пошёл. Это жалкая денежная сволочь! …

Ей же

[Париж, 1 декабря 66] суббота

Я тут славно вхожу в работу, к сожалению, только в игру, я хочу сказать; итак, завтра у Пасделу, послезавтра в Атенее, в пятницу опять там же. Вчера вечером было совсем полно (хотя места ужасно дороги: семь с половиной, шесть и четыре франка, и народ очень небрежно делает объявления). Мне это очень приятно, потому что они хотели со мной «торговаться». Теперь Пасделу уступил людям из Атенея те два раза, что я должен был играть у него, и особо рассчитается со мной для своих концертов. Вчера вечером было представлено множество скрипачей, между прочим Берио и Леонар. Первый совсем ослеп, бедняга! Я только что уже пробовал в Цирке и должен теперь сейчас снова в Атеней, играть с оркестром концерт Бетховена. …

Ей же

[Париж] 29, Авеню Монтень. Понедельник [3 декабря 66]

Вчера у Пасделу было ещё блистательнее, чем в первый раз; и Виотти тоже прошёл очень хорошо. Прилагаю программу. Говорят, от тысячи до двух тысяч человек было отказано, а за места предлагали тридцать-пятьдесят франков. Если б ты только была там! … Сегодня через две недели я пускаюсь в обратный путь, но в Рубе (на железнодорожной линии), вероятно, остановлюсь, чтобы прихватить тысячу франков. Генрих к тому же ещё попросил меня об этом, так как его деловые друзья хлопочут о том через него. Я так завален запросами на концерты со всех сторон, что собираюсь к концу апреля снова приехать на две недели; жаль, что мне надо в Англию, я мог бы здесь заработать ещё больше. Но ты непременно должна весной приехать сюда со мной и посмотреть выставку, не правда ли? … Вчера я проходил мимо нищенки, державшей на руках маленького мальчика, и дядюшка Б. сказал, что это, верно, нанятое дитя, чтобы разжалобить людей. Но малыш принялся кричать, и точь-в-точь как наш Германи, так что мне стало совсем тяжело от тоски. …

Жене в Гамбург

[Париж, 6 декабря 66]

Ты третьего дня избавила меня от великой тревоги — я как раз собирался телеграфировать. Слава Богу, что вы все здоровы. Я радуюсь твоему усердному ученью; о том, каким образом выказать признательность твоему учителю, мы можем поговорить устно. Если ты, может статься, увидишь гравюру, «которой нет у Штокгаузенов», заметь её. Когда ты едешь в Ганновер? Ты не ответила на несколько вопросов, сделай же это поскорее. Успех мой здесь был и впрямь велик — Большая Опера велела сделать мне предложение (господин Перрен) сыграть там шесть раз, чего со времён Паганини не случалось. Расскажи это Штокгаузену. Я не принял, ибо не хочу отдать те несколько спокойных праздничных дней у вас. Как я радуюсь этому внутреннему и внешнему миру, дитя моё и дети мои! Завтра играю ещё здесь, в Атенее, в воскресенье у Пасделу, на будущей неделе снова в Атенее, пятнадцатого в Бордо, восемнадцатого на обратном пути в Рубе, а двадцатого — на Хёкерштрассе с Путцем и Германни. В денежном отношении дело здесь начато как нельзя глупее — но всё же со всей поездки у меня будет тысяч десять-одиннадцать франков. Может, в другой раз удастся наверстать! Хочешь в середине апреля приехать сюда со мной?

Россини тебе кланяется; она сама приходила пригласить меня в субботу к обеду. Он ей сказал: «ammène-moi Joachim», так как я лишь однажды оставил там карточку. У этого малого такое прекрасное лисье лицо! Я сказал ему, что ты усердно занимаешься, чтобы спеть ему что-нибудь.

Ей же

[Париж], четверг [13 декабря 66]

Я, право, так рад, что ты не сказала «да» и что наша немецкая домашность так много для тебя значит! Конечно, я остаюсь теперь здесь и оставляю вас на Рождество одних, и ты тоже можешь без меня в Лейпциг и Франкфурт, а я вас всё-таки между делом немножко люблю, но успех и деньги — это всё же главное! Не правда ли!!!

…Не правда ли, хороша программа? Если бы только для немца не было столько поводов сердиться, в каждом концерте, даже в лучшем! Вчера вечером я радуюсь, когда должна была начаться «Гавот» для оркестра, своему старому Себастьяну с трубами из Оркестровой сюиты — заводят тебе пара гобоев траурный марш — переложенное для фортепиано буррэ, только дважды и слишком медленно, и я прямо лопаюсь от нетерпения и досады. Ну да; зато Гайдн был очень хорош, и иные ложи в рассеянности были проданы дважды, и было очень оживлённо в зале, где недавно едва двести человек сидело вразброс. …

Жене

[По] понедельник, 17-го [декабря 1866]

Как далеко мы друг от друга! Вчера по дороге сюда я преславно увидел Пиренеи с белыми вершинами; Испания совсем близко — и всё же! я хотел бы, чтобы то был Дейстер. Ну, завтра пойдёт исполинскими шагами домой, и сегодня через восемь дней я увижу Путца, занятого об эту пору своими новыми игрушками — «нет, чудесно!», «погляди-ка!». Я делаю это ради него и его братца, что вот ещё так далеко колешу — сегодня может выйти и сбор в две тысячи франков, который я всё же должен был прихватить из Бордо. К сожалению, дождь шёл всё это время ужасно, иначе Гаронна и порт, должно быть, великолепны. И воздух такой мягкий, что я хожу без пальто и пишу при открытом окне. Я живу здесь у одного немца-англичанина, который так мило предложил мне в письме своё жилище, что я согласился и не раскаиваюсь. Сорокалетний человек, который как дилетант всецело посвятил себя музыке, учился у Баргиля, оставил своё дело, чтобы жить ради музыки. Беренс его зовут, он не женат, приписан к Иерусалиму, но из хорошего сорта. …

Теодору Аве-Лаллеману

45, Leinster Sq. Bayswater Лондон, 18 февраля [1867]

Дорогой Аве!

Мне было очень жаль, что я нынешний год в виде исключения должен был тебе отказать. Впрочем, оно, может, и хорошо, если гамбургская публика разок вместо «Toujours perdrix» отведает Ауэра как глухаря! Я ждал тебя около Рождества в Ганновере, но ты не приехал! Теперь я останусь на западе так долго, что сомнительно, когда мы свидимся. До конца марта у меня дела в Англии, работаю много, но имею по крайней мере то удовлетворение, что и впрямь делаю для своих нечто изрядное. Если бы только не эта долгая разлука! Апрель и половину мая проведу в Париже и французских провинциях. Я хочу дать в Париже четыре квартетных вечера, на которые радуюсь; чувство к немецкой музыке повсюду возрастает, отрадное наблюдение. Твою заботу из-за ухода Штокгаузена я понимаю. Жаль, что он так скоро теряет терпение; многого прекрасного он сумел быстро достичь, многое принесло бы будущее, но я не могу судить, не зная его причин. Что вы теперь соберётесь с духом и величайшему музыканту наших дней — я знаю, что пишу, — Иоганнесу Брамсу из Гамбурга предоставите подобающее место, того по филармоническим прецедентам ожидать едва ли приходится. Доля нищеты и непризнания, кажется, всегда сопутствует развитию великих умов, и, может статься, комитет Филармонического общества даже сочтёт отеческим долгом (у нас ведь всё ещё довольно правящих особ для достойного подражания примера!) принести будущности Брамса через отречение патриотическую жертву. — —

Не сочти за любопытство, если попрошу тебя сказать мне, каким образом вы намерены замещать место. Сам я на него не притязаю; но один превосходный, дружественный мне музыкант желал бы получить назначение, и я хотел бы знать, оставляет ли его соискание какие-либо шансы. На добросовестнейшую мою скрытность ты можешь положиться. Если ты, как я тебя прошу, вскоре напишешь, то, надеюсь, прибавишь, как поживаешь ты и милые твои, которых я сердечно прошу приветствовать.

В большой спешке, но

неизменно преданный

твой

Йозеф Й.

Жене

[Лондон] суббота [23 февраля 67]

Я написал Аве и жду в скором времени ответа; но Дитриха имени я не назвал, лишь потребовал общих сведений, «потому что мне нужно кое-кого предложить». Имя Дитриха нельзя называть без некоторой надежды на успех, ибо ему повредило бы в Ольденбурге, если бы сказали: он хотел уйти, да его не взяли. Впрочем, я серьёзно написал Аве о Брамсе, что, поскольку нельзя предполагать, чтобы комитет собрался с духом призвать величайшего музыканта нашего времени, который к тому же прирождённый гамбуржец и т. д., — то я желал бы рекомендовать другого. Но мне хотелось бы дать тебе ещё серьёзно обдумать дело с Дитрихом! Он недостаточно энергичен, чтобы с грубым гамбургским музыкантским людом многого достичь, — для его склада ольденбургский мир куда лучше. Он рвётся прочь, но в конце концов, когда ему придётся пререкаться с комитетом и за каждую репетицию выслушивать подсчёты, во сколько она обходится (тогда как в Ольденбурге капелла дважды в неделю зимою и летом в его распоряжении), он ещё больше затоскует по котлам с мясом у Дальвига. … Я ещё вовсе не решил, рекомендую ли я его в конце концов, несмотря на моё большое уважение к его музыкальному умению. Поверь мне, нигде ему не быть лучше на месте, чем именно там, где он есть. Обдумай же это и напиши госпоже Дитрих, если ты моего мнения, что я полагаю, ему было бы далеко не так уютно в Гамбурге. И как дирижёр, между нами, он недостаточно силён и спокоен, чтобы внушать почтение; изысканная тонкость его натуры действует в меньшем кругу, но (поскольку он ни как композитор, ни как виртуоз не делает ничего выдающегося) именно гамбуржцами была бы оценена недостаточно. — Шольц лучше был бы на месте и со своим крепким кулаком мог бы в конце концов сделать благое дело. Мне любопытен ответ Аве. Прощай на сегодня!

Ей же

[Лондон] понедельник утром [25 февраля 67]

…Популярные концерты доставляют мне всегда много радости. Всегда битком набито, и я должен всякий раз что-нибудь добавлять; лондонская публика выказывает себя в своей верности. Мы всякий раз меняем программу; третьего дня это был до-мажорный квинтет Бетховена и си-бемоль-мажорное трио Шуберта; сегодня ля-минорный квартет Мендельсона и «Форельный» квинтет Шубертеля, который я лишь раз в жизни играл. Я думаю, моя игра кажется людям тёплой, потому что я при этом так много думаю о тебе, моя милая. При всех особенно прекрасных местах! В скором времени хочу как-нибудь исполнить секстет Брамса, а также его ля-мажорный квартет у госпожи Шуман. … Гольдшмидты уехали в Канны; она предложила мне перед своим отъездом встретиться здесь в гостинице к обеду, но я, к сожалению, был в дороге. Мне было жаль из-за тебя, я знаю, ты охотно услышала бы что-нибудь прямо от Линд. Я, кроме Дойча, Штрауса и родителей Элли, которых посетил, едва ли кого-либо из знакомых видел. Всё больше в дороге! Завтра снова в Бат, Клифтон и Торки, и лишь в пятницу вечером вернусь. Води пальцем по карте вслед за мной. На этот раз — в сплошь прекрасные края. Конечно, ужасно, что мы так на недели, на месяцы должны быть разлучены друг с другом. Но при этом у меня есть утешение, что я ради вас приношу эту жертву, и не напрасно. Семь тысяч талеров, которые я здесь зарабатываю, дадут мне возможность тем скорее занять в Германии подходящее мне и вам положение и всё реже и не так надолго расставаться с вами. Так наберёмся же мужества на те два-три года, в которые нам, может быть, ещё придётся расставаться на месяцы. Подумай, как ужасно было бы, если бы нам пришлось любою ценою цепляться за место! Постоянно жить в условиях, в которых не чувствуешь себя хорошо, может быть, всю жизнь пресмыкаться (чтобы употребить жёсткое слово), — это было бы ужасно! Я сегодня получил предложение из Петербурга закрепиться там при консерватории профессором, а на концертах концертмейстером. С сентября по июнь я должен был бы быть там, три месяца отпуска. Спрашивают о моих условиях. Мы ведь и не думаем об этом, не так ли? Наши мальчики не должны стать славянами. Не знаю, мне делается жутко от одной мысли!

В будущее воскресенье мне надо за город к сэру Энтони Ротшильду. Я годами избегал этого знакомства; но недавно в пятницу я встретил старого господина у сэра Алекса Кокбёрна, и он мне (что удивительно!) так понравился, что я согласился. Его дочь и прежде уже мне писала. Так что во всяком случае жди письма Генриха с известием о моей помолвке и держи Иоганну с обоими мальчиками (или вернее сыночками) наготове, от замка до моря! …

Жене

Манчестер, среда [6 марта 67]

…Завтра играю здесь Мендельсонов концерт, баховскую сонату (ту, с чудесным каноном) с Халле и соль-мажорный Романс Бетховена; может быть, продирижирую также для Халле ми-бемоль-мажорный концерт Бетховена. Он недавно меня об этом просил, оркестр хорош. Что-то будет теперь с Бронзартом как интендантом в Ганновере? Тот уж наверняка немало радуется дирижированию, хоть и руководил тремя безуспешными обществами. Ну, теперь начнётся прекрасная вагнеро-листовская маета для бедного Линднера и т. д.! Что ж, с ним он, верно, будет давать трио-вечера и хотя бы лучше оценит его достоинство и в денежном смысле, чем Платен. Честно мыслит Бронзарт об искусстве, это я как музыкальный противник должен за ним признать. Фишеру я желаю нового начальника; но он наверняка и при этом будет стараться держаться на плаву, испрашивая советы насчёт постановки вагнеровских опер. Это даст забаву на весну, и мне приятно иметь в Ганновере сносного игрока. А Платен — начальник в Дрездене. Честный Иоганн отыскивает себе этакого интригана, если только это не однофамилец. Ну, дай Бог, чтобы мне больше никогда не пришлось связываться с такими придворными должностями! Лучше уж согласимся пару месяцев в году немного попутешествовать. А знаешь ли ты, что мы, если всё пойдёт хорошо, с Пасхи можем иметь тысячу талеров процентов? Как мало музыкантов имеют должности, которые приносят им столько! …

Жене

Лондон, среда [весна] 1867

…Я только что снова просидел несколько часов у живописца Уоттса, в третий раз, и должен ещё дважды; но имею утешение верить, что выйдет настоящее произведение искусства. По крайней мере портреты Теннисона и других, виденные мною у него, в отношении трактовки и колорита превосходны. Он пишет меня играющим на скрипке. Уоттс принадлежит к особенно редким в Англии художникам, которые живут лишь своим продвижением вперёд, для которых публика (в смысле минутной зависимости) вовсе не существует. Так, среди многих величественных замыслов, которыми кишит его мастерская и которые он con amore разрабатывает, как раз когда вдохновение его подвигает, он завёл себе ещё и галерею симпатичных ему голов, и меня радует, что он неоднократно просил меня позировать ему. Думаю, он отдаст меня на выставку. Он обещал мне написать и твою голову. Если бы ты знала, как часто всякие добрые, умные люди желают видеть тебя здесь, как мне постоянно приходится рассказывать о тебе, я думаю, ты полюбила бы Англию. И в будущем году ты должна приехать сюда со мной и показать людям, что значит петь ораторию (даже и без «традиции»). Если ты уже хочешь внести свою лепту в нашу независимость, то я не вижу, почему мы должны совершать раздельные поездки. Это мучительно! Не правда ли? Иногда я думаю, не снять ли нам здесь на пару лет меблированный дом с садом, вместо того чтобы быть в Ганновере, ты могла бы в Англии петь столько ораторий, как нигде больше. «Иеффай», говорят, содержит такую чудесную альтовую партию; я имею в виду не бременского. Лорд Дадли недавно взял с меня обещание исполнить одну его просьбу, и тогда выяснилось, что я должен сообщить ему какое-нибудь настоящее твоё желание, чтобы он мог доставить тебе радость. — Теперь я должен это сделать, но не знаю что. Как бы это было, если бы я сказал ему, что мы оба большие любители фотографий с произведений искусства или гравюр, и тогда у него раз навсегда обширное поле и он может дарить вовсю, а мне это было бы менее тягостно, чем драгоценности и тому подобное. Завтра я играю у него в третий раз; но он уже совсем не решается приглашать меня, и Халле пришлось сперва как бы между прочим выведать, не отвечу ли я отказом. Подумай только, у бедного человека всего лишь пятьсот тысяч фунтов годового дохода, то есть около трёх миллионов талеров! Тут он вполне может позаботиться о фотографиях для наших папок и стен. Меня радует, что ты исполняешь моё слово, данное приютам. Конечно, ты должна давать концерт от своего имени, ради других-то никто бы и не пошёл. Программа очень хороша, достойна жены концертного директора и соломенной вдовы. — Госпожу Шуман я все эти полторы недели не видел; она была в Эдинбурге, всё время занята в другом месте, чем я. Сегодня вечером мы вместе у госпожи Сарторис. Госпожа Шуман остаётся до начала апреля, может быть, её ангажируют в Париже в Атеней. …

Жене

[Лондон] суббота [весна 67]

Сегодня в воздухе так тепло, что каминный огонь становится в тягость, прямо весенние мысли приходят в этой стране туманов, и в первой пьесе, которую я буду играть, встречается

[нотный пример]

— то, что ты наверняка могла бы прелестно напевать! Как, должно быть, мило теперь в нашем саду! Появляются ли уже всякие зелёные ростки? Или у вас ещё совсем глубокая зима? Надеюсь, что «нет». Но всё ближе, слава Богу, подступает и пора, когда мы будем безмятежно жить друг подле друга. Тут возникают теперь вопросы насчёт венской поездки. Неужели нам и впрямь сразу же весной снова трогаться в путь? Я думаю к середине мая покончить с Францией; тогда у нас в саду будет всего прекраснее. Неохотно отказываюсь я от времени с тобою и детьми, и квартетов, и шотландских песен и т. д. у нас дома. Как бы нам только это устроить, как ты думаешь обо всём этом? Хочешь ли в конце апреля, начале мая с детьми одна в Вену, а я вас потом заберу? Или отложить всё на август или сентябрь, детей оставить у бабушки, а нам на восемь-четырнадцать дней поехать в Марк-Штайр, Марбург? …

Я третьего дня был в Музее, видел много чудес всех культурных народов вплоть до нынешнего дня, и доисторическое. На таком обходе всё же больше получаешь в голову, в воображение, истории и человеческого призвания, чем годами учения в детской, да и на школьных скамьях, и наши дети должны расти в такой обстановке. Непреходящее, величественное, изъятое из мелочных целей встаёт на их пути защитой, если они научатся это верно понимать, и мы тоже хотим хорошенько собраться, чтобы их к тому подготовить. Какая прекрасная, чудесная жизнь может ещё нам выпасть. …

Я ангажировал Пьятти как виолончелиста на два парижских квартета, по двести франков за вечер. Это до смешного мало, но, поскольку Чаппелл нанял его целиком на несколько лет, я имею дело с последним, и совесть моя чиста. Чаппелл думает, что он получит в Париже ещё и другие ангажементы, и делает это мне в угоду. Вот ты сможешь славно петь шотландские песни! Не правда ли? Вчера вечером я был с пяти до девяти в парламенте, у общин и лордов; двое членов парламента весьма любезно служили мне чичероне. Мне было совсем торжественно на душе, здания имеют в себе нечто величественное, прямо как будто многое движущее мир в них решается! Гладстон, Стэнли и другие говорили о Греции, собственно в пользу Турции, — христиане-де чинят столько же жестокостей, как и магометане. — …

Ей же

[Лондон] вторник [25 марта 67]

Вчера вечером было «last appearance but three» господина Иоахима. Знаешь ли ты, что это значит? Я-то знаю, и это сопровождает меня, как шубертовская мелодия, которую не можешь выкинуть из головы, но без того, чтобы меня мучить. Вчера мы играли большой ля-минорный квартет (с «Благодарственной песнью выздоравливающего»), который прошёл очень хорошо; я предложил Холмса альтистом, и это очень удачно вышло. Надеюсь, это поможет ему продвинуться вперёд, попав в круг «Попов». Теперь мне надо сейчас в Дерби, где я сегодня вечером с Пьятти и Халле сыграю два трио и одно соло. Погода, слава Богу, переменилась на весеннюю. Я спал до без четверти десять; сон всегда так меня освежает, что я думаю, моя натура совсем переустроилась на твой лад. Но это всё же скверно, что я из-за того могу теперь написать тебе лишь пару строк! Ну, скоро мы всё это нащебечем друг другу. Пятого играю в Брюсселе при дворе; один господин из посольства был здесь и имел много писанины из-за того, что я мог дать лишь один-единственный день. Четвёртого! Hôtel de Flandre. Поцелуй мальчиков! Доведётся ли им когда-нибудь сражаться за Германию? Или, чего доброго, ещё папе раньше за них! Но ответ Бисмарка тоже доставил мне великое ликование. Тот не спрашивает позволения у прочих держав. Я читаю одни английские газеты, а они держатся молодцом, как раз теперь.

Бернхарду Кракрофту

[Лондон] [апрель 1867?]

В пятницу я буду за городом.

Вы говорите мне, что немного упражнялись с Вильгельми, и говорите — «с моим учеником». Хотел бы я, чтобы он им был; но я даже и слышал его лишь однажды в Лейпциге, когда его учитель Давид заставил его поиграть мне, чтобы показать его поразительные способности ко всему, что связано с механизмом скрипичной игры. Я жажду встретить его снова и увидеть, как вырос его талант. Звук у него тогда был превосходный.

Не знаю, как и благодарить Вас за тот братский лад, в каком Вы смотрите на то, что я делал в моём искусстве. Я знаю, что мы вполне сходимся в любви к нему, — и Вы верите в меня, дорогой мой Кракрофт, что я по крайней мере не сделаю шага назад вместо того, чтобы идти «вперёд». Это главное; но я желал бы, чтобы поездки мои были позади и я мог работать. Я делаю это ради двух моих мальчиков, которые в Ганновере, иначе они послали бы Вам всякие приветы вместе с моей самой нежной любовью. Напишите снова Вашему преданному

Йозефу Иоахиму.

От Бернхарда Шольца

Берлин, 8 апреля 1867 г.

Дорогой Йо, ты, может быть, усмотрел из газет, что я этой зимой затеял предприятие, которое в Берлине должно стать чем-то вроде того, что абонементные концерты в Ганновере, концерты в Кёльне, Лейпциге и т. д., — предприятие для исполнения классической и современной оркестровой и хоровой музыки, а также превосходных сольных номеров. Три устроенные мною оркестровых вечера снискали такое одобрение, что некий комитет уже готов составиться, дабы поддержать меня в продолжении предприятия будущей зимой. Тогда камерные вечера будут сочетаться с оркестровыми; берлинской публике должно быть предложено лучшее по умеренным ценам (наша конечная цель — устройство Народных концертов), и нам хотелось бы будущей осенью начать совсем блистательно.

Поэтому я спрашиваю у тебя, не пожелаешь ли ты участвовать в нашем первом оркестровом и в первом камерном концерте. Концерты, насколько теперь определено, проходят все по субботам, через каждые две недели. Мы начали бы во второй половине октября. …

Надеюсь, ты на будущую зиму снял интердикт с Берлина. На всякий случай прошу скорого ответа. К сердечным приветам от Луизы присоединяю и мои.

Твой

Бернх. Шольц.

Бернхарду Шольцу

Ганновер, 24-го [апреля 1867]

Мой дорогой Шольц!

Само собой разумеется, что предприятию, подобному твоему в Берлине, я уделяю всё моё сочувствие, совершенно независимо от наших личных отношений. Мне, собственно, следовало и можно было бы написать тебе об этом гораздо раньше — но я хотел прибавить что-нибудь поопределённее, а это при моей непоседливой бродячей жизни было невозможно. К сожалению, я и теперь не далее продвинулся, если должен, как ты требуешь, определять подробности; для этого потребуется, чтобы мы переговорили, а это ведь нынешним летом не может не случиться! Итак, только вот что о твоих концертах: что у меня нет причины избегать Берлина грядущей зимою и что я, следовательно, охотно даю тебе моё участие в общих чертах. Я даже думаю, что для твоего первого концерта это удастся устроить, но это ещё не должно быть установлено бесповоротно. Программы твои ведь великолепны! Вы скоро переезжаете на Хаммермюле, как я знаю через Каульбаха и Лазара. Мы пробудем бо́льшую часть лета в нашем поистине очаровательном саду. Намечена у нас вылазка в Швейцарию, ибо мы обещали наше участие в Швейцарском музыкальном празднике, который начинается тринадцатого июля в Цюрихе. Так что мы во всяком случае встретимся на Хаммермюле или где-нибудь ещё; ибо то, что вы, скверный народ, хотите ехать в Кассель через Халле, а не через Ганновер, не будет отомщено, хотя я это и чувствую. Так ли это и впрямь? Кланяйся твоим, которым, надеюсь, так же хорошо, как обоим Путцам и Урси здесь. Дай по крайней мере о себе знать и будь уверен в самой сердечной приязни

от твоего

Йо.

От него же

Хаммермюле близ Висбадена, 7 мая 1867 г.

Дорогой Йо, сердечно благодарю тебя за твоё согласие касательно моих берлинских концертов. Всего милее мне, разумеется, было бы, если бы ты выступил в первом; ну, об этом мы потолкуем позже, когда увидим тебя и Урси здесь на вашем швейцарском пути; мы твёрдо рассчитываем, что вы у нас выкроите немного времени! — Я и сам в настоящую минуту никак не могу столь безусловно установить даты концертных вечеров, ибо устройство моих концертов ещё висит в воздухе.

Совсем доверительно и под печатью молчания хочу я тебе сообщить, что в расчёте на художественно добрый успех моих оркестровых вечеров намерено составиться концертное общество, дирижёром которого мне быть. Линау (владелец нотного магазина Шлезингера) ведёт об этом переговоры с здешними Крёзами и меценатами. Бляйхрёдер и один из Мендельсонов уже твёрдо обещали, от нескольких других, среди них имена из аристократии, — в сумме сплошь люди из первого общества, — мы имеем полуобещания. Дело пока покоится, пока Линау недели через три не вернётся из Карлсбада. Если такое общество возьмёт на себя риск, то мы дадим десять-двенадцать оркестровых концертов. Если оно не состоится, то я проведу дело сам, но лишь с шестью оркестровыми и четырьмя камерными вечерами. В любом случае я должен хорошо начать, — а потому, если хочешь, с тобою! …

Моя матушка шлёт особые приветы старушке и просит её и тебя в память старых времён не пренебречь скромным кровом на Хаммермюле; Урси ведь знает наши комнаты: блестящими их не назовёшь, но жилыми, и она, может быть, вспомнит при этом не один добрый час.

Отвечайте поскорее и согласием

вашему

Б. Шольцу.

Жене

Вена, 20 [июня 1867] Сегодня праздник Тела Господня.

Я приехал сюда вчера вечером в половине девятого, без единой остановки в пути. …Матушку я застал ещё спящей, будить её мы, разумеется, не стали; впрочем, одна из трёх служанок, посменно дежурящих у её постели, уверяет, будто при стуке подъезжавшего экипажа она проговорила: вот едет мой Йозеф. Сегодня утром, около половины девятого, я подошёл к её кровати; она была очень спокойна, но, мне кажется, ей стало легче, хотя она почти никогда не выказывает довольства. И всё же сегодня она в полном сознании; она сильно осунулась, но лицо разрумянилось. Она спросила о тебе и о детях и о том, почему я не приехал раньше, ещё из Парижа. А так почти ничего не слышно, разве что временами стон от боли, и каждые три-пять минут она просит глоток воды. Есть она совсем не хочет, иной раз с трудом вливают ей несколько капель бульона да половинку бисквита, смоченного в токайском. Она очень апатична — но конец всё же может протянуться ещё несколько недель. Ах, Боже, дитя моё милое, зачем должна эта бедная душа так мучительно влачить дальше своё существование, на муку себе и другим. Есть в этом что-то столь жестокое — сидеть вот так подле и в каком-то смысле корить себя за собственное здоровье и силы. Я даю ей пить и обмахиваю парой свежих зелёных веток, отгоняя мух, — но что ещё чувствует бедная милая матушка из любви; она слишком для этого слаба. Я всё время благодарю небо, что тебя здесь нет и тебе не приходится на это смотреть.

Твой Йозеф.

Кларе Шуман

[Ганновер, 17 июля 1867]

Милая госпожа Шуман!

Право, иной раз мне кажется, что одного только звона в ушах недостаточно и что несколько строк, пусть и самых что ни на есть немузыкальных с виду, суть необходимое связующее звено для друзей, живущих вдали друг от друга! Вы выразили моей Урси сожаление, что я не возвращался из Вены через Баден, — но как недолго я мог бы там пробыть, и в каком мрачном расположении духа я был, тем более что знал жену в недуге! Ведь и Цюрихский музыкальный праздник я по той же причине отменил, ещё прежде чем узнал, как опасно положение моей бедной матери. Добрая страдала перед своим концом ужасно, — а беспомощно смотреть, как мучаются любимые люди, есть, верно, самое печальное в человеческой жизни! —

Брамс был мне большим утешением; он был так добр и участлив, посвящал мне всё своё время в те дни, что я провёл в Вене. Музицировал он, правда, лишь однажды, да и то, к сожалению, ничего своего по этому случаю; впрочем, обещал прислать мне струнные квартеты, которые, однако, до сих пор так и не пришли. Вы их знаете? Думаю, Вам будет очень недоставать Брамса; иметь подле себя такой щедро творящий музыкальный дух было бы и для меня отрадой. За неимением же оного мы хоть для себя музицируем изрядно; так, недавно мы вчетвером устроили в тиши прелестный Шуманов вечер, программу которого выписываю:

1. Соната ля минор (госпожа фон Бронзарт и я) 2. «Любовь и жизнь женщины» (моя жена и Г. фон Бронзарт) 3. Симфонические этюды (госпожа фон Б.) 4. «Картины-сказки» (Г. фон Б. и я) 5. Три дуэта для сопрано и альта (госпожа фон Б. и Урси) 6. «Карнавал» (Г. фон Б.)

Вы видите, что пруссаки поставили нам интенданта куда музыкальнее, нежели ганноверцы. Принимает он дело достаточно всерьёз, да и в обществе мне эта артистическая чета по душе, так что мы часто видимся. Бронзарты, как и мы, остаются здесь на всё лето. Наш прелестный сад делает пребывание сносным; хотел бы я, чтобы Вы видели, как тут хозяйничают двое наших сорванцов. — Несколько дней назад я был у королевы Марии в Мариенбурге; так как я, к сожалению, всякий раз бывал занят, когда она прежде звала меня к себе, то теперь, при слухах о её скором отъезде, осведомился, можно ли мне приехать. Она радуется всякому знаку участия, и особенно тронуло её то, что я привёз ей среди прочих её любимых пьес Ваши романсы. Мне пришлось много и не раз рассказывать о Вас и обо всех детях. Эта добрая, поистине благородная сердцем женщина без всяких мыслей о мщении смиряется со своей участью и оплакивает лишь то, что должна покинуть страну и расстаться с тем уголком, который она с такой любовью велела украсить до последней мелочи. Замок и впрямь очарователен, и даже само его расположение, без всякой величавости, исполнено красоты. Он бы Вам понравился. Доныне ещё неизвестно, когда ей придётся уехать, — но раз король так безрассуден в своей политике и в своём высокомерии, то, верно, скоро это станет уже навсегда. Печальные вещи слышны о его хозяйничанье в Вене. — …

От Германа Гримма

Эйзенах, 25 августа 1867 г. Дражайший Иоахим,

Я должен сообщить тебе печальную весть о кончине доброй мамы, которая 22-го числа скончалась здесь от скоротечного воспаления лёгких, в маленьком домике Арнсвальда, что стоит на полпути к Вартбургу; его так ясно видно выступающим, когда смотришь вверх снизу, от «Рутенкранца». Шесть недель она прожила там с Густхен и чувствовала себя на редкость счастливой и здоровой. Болезнь налетела как гром среди ясного неба и быстро свела в могилу. Длилось это ровно неделю. Силу духа и ясность чувств она почти до самых последних мгновений сохранила.

Гизель и я были в Гейдене, Рудольф в Остенде; мы приехали за четыре дня до её смерти и день и ночь были у её постели. Вчера мы похоронили её здесь. Она никогда не могла выносить мысли об упаковке и пересылке земных останков и покоится теперь в прелестном уголке, откуда видно весь город и где исполинская стена букового леса образует задний план.

Итак, из тех троих, которых ты знал, не осталось более никого. Густхен, верно, переедет к Рудольфу в Потсдам. Покамест же мы намерены отправиться в Остенде — поездка, в которой я остро нуждаюсь и которая хоть как-то заполнит время. Уезжаем мы завтра, а тем временем на Вартбурге бедный Арнсвальд, чей один из братьев сошёл с ума и был позавчера увезён, готовится к музыкальному празднеству, в котором, быть может, и тебе предстоит участвовать? Как пошло и тоскливо, говорит Гамлет. Благодарю Бога, что мне не предстоит потерять ещё и мать. Что в конце концов остаётся от людей? А я-то приготовил себе такую славную работу на будущую зиму. К жизни надобно ещё и счастье: Гёте было пятьдесят пять лет, когда он понёс первую по-настоящему сокрушительную утрату. Как поживаешь ты, и твоя жена, и дети? Я тщетно справлялся о вас в Швейцарии. На Цюрихском празднестве тебя, должно быть, не было. Гизель и я сердечнейше вас приветствуем.

Твой Герман.

От Бернхарда Шольца

Берлин, 11 сентября 1867 г.

Любезный Йо,

Несколько дней назад я снова водворился здесь, и притом покамест соломенным вдовцом — ведь Луиза и дети остаются ещё до конца месяца на Хаммермюле, — и занимаюсь теперь делами этой зимы. Первый оркестровый концерт филармонического общества — так мы окрестим наш юный концертный союз — состоится, согласно нашему уговору, 19 октября. Общество даст в течение зимы десять концертов, и притом исключительно оркестровых (в третьем мы надеемся услышать госпожу Шуман); камерная же музыка отдана мне в частное распоряжение; как из художественных соображений, так и из денежных мне было бы теперь весьма желательно собрать хорошо посещаемый цикл вечеров, и вот я столь нескромен, что спрашиваю, не пожелаешь ли ты помочь мне в первом из них, который я дал бы тотчас после концерта 19-го, то есть примерно 22-го, а то и 21-го числа. Я долго раздумывал, просить ли тебя об этом, ведь это всё же в некотором роде жертва, которую ты мне приносишь, эксплуатация твоих сил в мою пользу. Но рассуди, я думаю так:

1) рентабельности твоих намеченных на январь концертов наверняка нисколько не повредит, если ты в октябре сыграешь у меня лишний раз;

2) тебе ведь всё же не вполне безразлично, увезёшь ли ты с собою на пару лишних дней, которые, надеюсь, ты всё же проведёшь у меня, ещё двадцать фридрихсдоров (каковые я столь дерзок предложить тебе) или нет;

3) я представляю тебе дело совершенно честно и откровенно, как оно есть, и говорю тебе, что почту за великую любезность с твоей стороны, если ты согласишься. Твоё участие, во-первых, обеспечило бы рентабельность моего предприятия (о чём этой зимой мне приходится думать вдвойне), а во-вторых, придало бы моему начинанию совсем особый рельеф в художественном отношении. С твоего согласия я ангажировал бы ещё и Линднера, чем наверняка оказал бы ему большую услугу, и мы дали бы берлинцам разок послушать старое ганноверское трио.

Само собой разумеется, что я готов en revanche всячески служить тебе на твоих концертах, коли я тебе понадоблюсь. …

Бернхарду Шольцу

[Ганновер,] 11-го [вернее, 12-го] сентября 1867 г. Дорогой друг,

Мне, конечно, было бы радостно исполнить твоё желание касательно вечера, не предприми я уже шагов к тому, чтобы самому концертировать в Берлине непосредственно после Филармонического концерта. Брат написал мне из Вены, что раньше 15 ноября мне всё же не стоило бы выступать, и потому я ещё 30 августа обратился к Шеффу в Берлин, чтобы с пользою употребить там своё время. Мне и самому довольно тягостно, что я так вынужден помышлять о заработке; но я хотел бы провести январь и февраль почти безвыездно при жене в Ганновере, а потому не могу иначе, как употребить предшествующие месяцы по возможности с наибольшей пользою для своих близких. Но как бы это устроить, если бы ты дал свой вечер, на который рассчитываешь на меня, в начале будущего года? Я охотно, если тебе угодно, проделал бы для тебя путь отсюда, и само собою разумеется, что о гонораре на твоих собственных вечерах не может быть и речи — за вычетом разве дорожного билета, если это тебя тяготит! …

P. S. Я на днях прочёл в какой-то газете объявление о статье Юлиана Шмидта о романе Гримма. Знаешь ли ты, где она помещена, и можешь ли ты прислать мне её через какую-нибудь книжную лавку? Мне это любопытно.

От него же

Берлин, 13 сентября 1867 г.

Мой дорогой,

Сердечно благодарю тебя за твоё письмо и за твоё любезное согласие на январь; вопрос о гонораре уладим устно; во всяком случае, мне очень отрадно твоё расположение ко мне.

Я нахожу вполне естественным, что ты при указанных обстоятельствах используешь своё время здесь, и рад, что мы таким образом дольше будем наслаждаться тобою; как же я мечтаю снова раз-другой помузицировать с тобою! …Рецензия Юлиана Шмидта на «Непреодолимые силы» помещена в «Прусских ежегодниках», которые ты наверняка найдёшь в Ганновере. Если же нет, то я охотно тебе их пришлю; она написана весьма спокойно и сдержанно. Я нахожу её не во всём верной, а кое-где и недостаточно острой — не режет до самых костей, а это и подобает анатому, в том числе анатому духовному. Сердечно кланяйся от меня Урси и мальчуганам. Addio

Твой Б. Шольц.

Юлиусу Стокхаузену

[Ганновер,] 26-го [сентября 1867]

Любезный Стокхаузен! Оркестрам, когда они по-товарищески, с доверием просят, не отказывают никогда! К тому же сколь часто я уже отрадно сотрудничал с гамбургской братией, и, last not least, посредник тут — ты. Итак, три довода, чтобы не делать дела наполовину, то есть предоставить господам моё участие без гонорара. Просил бы только не назначать дня прежде, чем определятся прочие мои планы (Шверин), а также не объявлять ранее 12-го. Киль 12-го числа выходит как нельзя лучше, я этому рад; в Шверин думаю написать сегодня. Ваше гостеприимство принимаю с благодарностью. Жена кланяется.

Твой Й. И.

Стокхаузену

[Ганновер,] среда [2 октября 1867 г.]

Любезный Ст.! Ты ведь не сердишься на меня за то, что я давеча забыл упомянуть о шубертовском Дуэ. Впрочем, я и впрямь полагаю, что эта вещь не годится в качестве новинки для народного концерта, и потому решительно отсоветую. Она для публики, которая приходит с некоторым знакомством с божественными длиннотами инструментального Шуберта. Народ же надобно прежде всего учить Гайдну, Моцарту, Бетховену. — Со скрипичным концертом Мендельсона согласен. Второй номер: Adagio Шпора.

Всегда вернейше твой Йозеф Й.

Юлиусу Отто Гримму в Мюнстер

[Ганновер,] воскресенье. [осень 1867 г.]

Дражайший Изе,

Мама Барт здесь и весьма рассудительна. Ей и в мысли не приходит, будто мальчику уже надобно что-то зарабатывать, и она находит понятным, что его малый рост несколько мешает ему занять официальную должность концертмейстера. А так как я положительно убеждён, во-первых, что мальчик доставил бы тебе истинную радость, и, во-вторых, что мальчику пошла бы на пользу практическая оркестровая деятельность в соединении с возможностью почаще выступать публично, — то я выхожу из своей обороны и спрашиваю тебя наступательно: можешь ли ты и хочешь ли его взять? Это, быть может, облегчит и дело Дееке. Полагаешь ли ты по зрелом размышлении вместе с Пинхен, что Барт (натура до крайности милая, истинная, которую нельзя нахвалить) не стеснит вас в вашем доме? Не будет ли твоей жене слишком обременительно записывать сверх того расходы и вручать их госпоже Барт для возмещения? (Я знаю, что было бы жертвой обременять себя такими хлопотами!) Не согласишься ли ты ради музыкальных занятий Барта давать ему уроки фортепиано и композиции (то бишь контрапункта)? Я почёл бы за счастье для этого милого мне юного малого провести такую зиму в твоём окружении. Обдумай это и дай мне тотчас знать, посылать ли мне к тебе матушку Барт (буде надобно, с сыном). Я уезжаю в ночь со среды, стало быть, должен иметь ответ прежде. Мы кланяемся от души, и я остаюсь

твой преданнейший Й. И.

Жене

[Берлин,] воскресенье пополудни [20 октября 1867 г.]

Не ужасно ли это, что я тебе ещё не написал? Но как же я был занят! Шольц встретил меня на вокзале, мы отправились в гостиницу «Уэльс»; но там не больно-то хорошо, а так как Герман и Гизель неоднократно — и устно, и письменно — толковали мне, что мне было бы так славно у них (места у них тоже вдоволь), то я, верно, завтра к ним и переберусь. Она говорит, что желает этого ради него, чтобы он опять не принялся за работу и не переутомлялся, а он: он-де думает, что ей это доставит столько удовольствия, что я непременно должен приехать. Словом, думаю, что поступлю правильно, если переберусь. Не так ли? Концерт в общем удался хорошо, нестерпима была только высота строя, да ещё жара. Зал был полон, и после Чаконы какая-то девушка из хора поднесла мне лавровый венок, листок от которого здесь вложен. Шольц дирижировал с большою свежестью и хорошо вышколил оркестр (который по звучанию оставляет желать много лучшего, да и строит нечисто). Мы ещё после концерта засиделись в трактире: Шольцы, художник Менцель с женою, Дильтей, Юлиан Шмидт с женою, Хей и прочие. Вчера и сегодня я обедал у Шольца, у них собирается весьма милый кружок молодых учёных, и живут они очень уютно. За шестьсот талеров мы наверняка получим вполне славную квартиру; здесь всё устроено практично, с расчётом на удобство. Все радуются нашему переезду…

Жене

[Берлин,] вторник, 5 часов пополудни [22 октября 1867 г.]

Шлю тебе привет от Радеке, у которого я только что отобедал с Шольцами и где мне сейчас предстоит услышать трио Шольца. Это была презабавная компания. Радеке тебе тоже наверняка понравятся; я так рад, что весною буду искать здесь квартиру вместе с тобою! Радеке живут в центре города, при доме у них роскошный сад, который к тому же примыкает к княжескому парку, — стало быть, свежайший воздух, — и платят они триста пятьдесят талеров за семь комнат! Не так уж страшна тут дороговизна…! Бедному Бэру не везёт; он скупостью на билеты восстановил против себя прессу. Это не его вина, ведь он не имеет отношения к устройству практической части, — но все рецензенты (и Гумпрехт в том числе) замалчивают концерты до смерти. Икс, который, собственно, представляет комитет Филармонических концертов, послал одному важному критику (человеку женатому) всего один билет, тот отослал его обратно, и тогда ему в оправдание написали, что, не нуждайся Гумпрехт (который слеп) и Коссак (который хром) в двух билетах, чтобы выезжать, им тоже дали бы только один! Обиженный, разумеется, воспользовался этим самым нескромным образом и всех подстрекнул! Бедный Шольц очень принимает это к сердцу. Я радуюсь доброму Блецу, хочу завтра встретить его на вокзале. Ты ведь нашла Венгерский концерт и послала его?

Ей же

[Вена, около 15 ноября 1867 г.]

…Это была, верно, настоящая швабская выходка — что я так напрягся и поехал в Клагенфурт, — но всё же вышло хорошо! И Брук-на-Муре, где я при лунном свете мог видеть, как красиво он расположен, и где думал о твоём добром отце, что покоится, должно быть, неподалёку от железнодорожной станции, на этом дивном клочке земли. Как сильно желал я тебя к себе, как вообще хотел бы я, чтобы ты была здесь! Вчерашний Редутный зал тоже бы тебя порадовал — правда, было роздано много бесплатных билетов (например, оркестрантам) — но и народу было полным-полно, и останется, думаю, чистых около тысячи флоринов. В кассе продали ещё больше чем на триста флоринов. Пишу тебе цифры, потому что они говорят об участии публики. Фрейлейн Энеквист пела очень мило, со шведским чувством благозвучия, но и холодновато. Трель она берёт превосходную. Мой Венгерский концерт со стороны оркестра мог бы пройти и лучше — одной репетиции, да ещё с другими вещами вперемешку, для этого сочинения и при лучших силах недостаёт. Они тащили, и духовые были вообще недостаточно нежны, как и квартет недостаточно порывист. Я хотел две репетиции, но Дессоф полагал, что они ведь играли его со мною, а с тех пор и с Лаубом. После ему пришлось признать мою правоту; да было уже поздно. Ну, в общем концерт всё же удался, и играл я весьма con amore. В субботу опять концерт с Брамсом в малом зале; мы никак не сладим с программой; Брамс при этом так капризен и нерешителен. Если бы только он играл на людях так, как дома, — впрочем, грацская поездка его несколько раззадорила. С Рубинштейном здесь не так блестяще, как расписывают газеты. Его третий концерт был совсем не полон; иное он, правда, играет дивно, только так небрежно-неровно, ровно как и сочиняет. Скажу тебе, гендельские вариации он играл так же пошло, как Яэль, — но это, к сожалению, имело наибольший успех. Публика остаётся неразборчива — даже самая лучшая! — Сегодня у меня уже была квартетная репетиция. В конце концов я взял Ровера, виолончелиста Хельмесбергера, которого тот уступил, после того как бедный Шлезингер захворал кровохарканьем, все прочие были слишком боязливы, а я уже хотел телеграфировать Мюллеру. — Завтра рано утром иду со Стандхартнером к Гебре. Дальше не пишу, рука моя несколько устала. …

Жене

[Вена,] пятница [22 ноября 67]

Я и впрямь так беспрестанно занят (теперь ещё чуть не ежедневно квартетная репетиция), что ты должна быть снисходительна; но более длинное моё письмо ты теперь тоже должна была получить сразу вслед за отправкой твоего. Подумай, ведь завтра состоится мой шестой концерт (а это и программу составить, что очень трудно, и разъезды, и репетиции, и прочее). В воскресенье еду с Брамсом в Брюнн, чуть поближе к тебе. Это займёт всего один день и принесёт каждому, верно, флоринов по двести. В Редутном зале осталось чистыми всего восемьсот восемьдесят флоринов, свыше семисот флоринов расходов! Но полагают, что 22 декабря выйдет ещё лучше; раньше зал был не свободен.

Большую музыкальную радость доставляют мне квартеты; Кесмайер много лучше, чем второй скрипач Эйертт, Хильперт по меньшей мере очень хорош, а у Ровера хоть и меньше звука, чем у Линднера, зато он гибче и нежнее; думаю, дело пойдёт на лад. Программы пришлю позже. — У королевы давеча было очень уютно, только король, дети, старая княгиня Эстерхази (невестка того, гайдновского), господин фон Сток[хаузен] и графиня Бремер. Мы пробыли там с семи до одиннадцати. Королева сердечно тебе кланяется, ей-де хорошо, не считая великой тоски по дому. Я заметил это по доброй даме. Король не знает, что мы переезжаем в Берлин; Стокх. сказал мне, что у него недостаёт духу сообщить ему об этом. Он сильно постарел, но был и впрямь весьма любезен и говорил серьёзно, однако без горячности, о том, что хотя своих соседей (поскольку он воспитывался в Берлине) он знал достаточно, чтобы не ждать от них ничего доброго, но от нынешнего короля прусского, которого он всегда почитал за честного, благонамеренного государя, такого нападения не ожидал. Впрочем, не мог бы Бог попустить, чтобы это так несправедливо длилось вечно, и он намерен с твёрдостью снести краткую разлуку со своим любимым Ганновером. Это был для меня волнующий, тягостный миг, и я отвечал, видя, что он молчит: Бог узнаёт верных слуг своих по тому, что в несчастье они твёрже всего на него уповают. Что иное мог я сказать?! Бедные люди! Не забудь, милое дитя, прислать мне Гвельфский орден с коробочкой; король давеча нащупывал то место, где ему надлежало быть, я же вопреки правилам мог второпях продеть лишь голубую ленту. Я хорошо помнил, что не должен был выказывать «недостатка в неуважении». — Вчера я был на представлении «Конкордии» на Видене: новая пьеса Мозенталя, сыгранная актёрами Бургтеатра. Я был буквально захвачен исполнением: Лёве и Ларош, один в роли вестфальского деревенского старосты (в духе Циммермана), другой — помещика (что-то вроде Виллизена), такой тонкости, уверенности, такой меры и при том такой силы, что хотелось пожелать тебя сюда. И старая Хайцингер, и Левинский в эпизодической роли — бесподобны. Пьеса местами эффектна, но в целом неудовлетворительна, к концу выдыхается. …

О Брамсе скоро больше; вот тебе он и я. Он лучше своей славы; помаленьку становится много милее! Что ты побывала в Бремене, меня радует. Гебра хочет, чтобы я ничего не делал, лишь носил для защиты напальчник, когда не играю. Это пустяки.

Кланяйся всем, кому хочешь.

Жене

[Вена,] вторник, 25 ноября 67

…В Брюнне прошло хорошо; у каждого всё же осталось по двести пятьдесят флоринов. Концерт здесь в субботу был блестящ; и Брамс играл в хорошем расположении. Сейчас я жду миссис Сарторис и леди Блумфилд, жену английского посланника, которые пожелали разок послушать Брамса a la camera, потому что я сказал, что тогда он играет много прекраснее. Придёт и Швинд, который сердечно тебе кланяется. «Кошачья соната» [нотный пример] совсем гениальна, но набросана лишь на одном нотном листе, обыкновенном, ничего более крупного, однако позабавит тебя. Кланяйся милой госпоже Шуман и поцелуй детей тысячу раз.

Всегда твой Йо.

Жене

[Вена,] воскресенье. [1 декабря 1867]

…Запястье моё, несмотря на игру, лучше; я и впрямь боялся, как бы оно не спутало мне все карты. Теперь я проведу эту неделю совсем спокойно здесь, во всяком случае до пятницы; затем, вероятно, отправлюсь в Пешт. В четверг у меня второй квартет, стало быть, каждый день надо его репетировать. Первый, в четверг, прошёл вполне хорошо; но, разумеется, мудрые люди находят, что квартет Хельмесбергера, раз они из года в год играют вместе, звучит красивее и совершеннее. Ну, и пусть! Впрочем, хлопот у меня много, и за все те многие-многие часы, что я на это трачу, тысяча флоринов чистого дохода за три вечера не будут богатой денежной прибылью; битком набито не было, но полагают, что следующие будут лучше. Получу ли я 22 декабря разрешение дать свой концерт в большом Редутном зале, ещё неизвестно. Полиция покамест (ради праздничных дней) это запретила! но я воззвал к консистории, и советник Корнхейзель, с которым я говорил, надеется этого добиться. Это докладчик при архиепископе, весьма утончённый, любезный светский человек в поповской рясе, который сказал мне, что на моих концертах наперёд знаешь — ничего не может произойти такого, что не способствовало бы празднованию торжественного дня; за это-де ручается моё направление; vederemo! — Вчера я снова был у короля… Я оба раза выезжал в семь часов с Брамсом, в самом тесном кругу остаёшься там до половины двенадцатого, а потом приходится «не отужинавши» заезжать ещё здесь в трактир, да к тому же платить за экипаж семь гульденов. Я почёл бы за низость говорить такое, не стой здесь, как известно, шестьдесят лошадей в придворной конюшне. Королева и принцесса Мария сердечно тебе кланяются, они несколько раз об этом просили и были при том так милы, что вполне того стоят. Твой пакетик с орденом пришёл лишь сегодня, стало быть, слишком поздно. И ни строчки при нём — гадкое ты дитя! Право, нам очень несладко, что приходится так влачить существование в разлуке друг с другом — вместо того чтобы сообща радоваться жизни и настоящей работе. Ах, были бы вы здесь! — Единственную полную радость я только что испытал, когда в концерте Общества были исполнены, пусть и несовершенно, три первые части Реквиема Брамса. Музыка стоит вровень с идеей целого, она такой глубины чувства, такого порыва в постижении, такой оригинальности замысла, что Брамс становится для меня человеком возвышенным, в коем я никогда не стану придираться к мелочам, что мне в нём не по душе. О Уцци, если бы я мог хоть раз разучить это сочинение так, как я его чувствую, а ты — слушать! Где, когда это будет?! Хотел бы я, чтобы Бронзарт узнал эту вещь и воодушевился ею, как я! Быть может, он тогда на досуге, в летние месяцы, прекрасно бы её разучил и дал бы её следующей осенью. Кто знает, как долго ещё Брамсу придётся томиться, прежде чем он услышит её так, как ей подобает. — Публика слушала с участием — небольшая сплочённая партия с благоговением и восторгом; кое-какой шикающий сброд всё же не смог одержать победы, Брамса громко вызывали, и рукоплескания не смолкали, хотя ему потребовалось целых пять минут, чтобы пройти из зала по лестнице в оркестр. — В музыке Шуберта иное пленительно прекрасно и грациозно-доступно. Исполнение было отменное; Хербек умеет разучивать тонко и с порывом. Превосходный дирижёр, который положил труд на одного только Шуберта. Недостаёт репетиций, как и повсюду.

О весьма удавшемся вечере у Юлии [фон Астен] (с Беттельх., Левинским, Хансликом и прочими) — в другой раз.

Госпожа Шуман, верно, уже уехала. Напиши мне куда, и, если ты будешь так мила, напиши ей, что Реквием был великолепен и привёл меня в восторг. …

Жене

[Вена, около 2 декабря 1867]

Рука моя снова совсем здорова; я говорю это не для того, чтобы тебя успокоить, но: честью клянусь, всё прошло. Я растёр её луковым соком, а в квартете и у короля приколол на рукав записку, где было написано: только для наружного! Ведь так как лук — пища иудеев (в субботу я отменно отобедал в одной еврейской ресторации с Брамсом, Виттельсхёфером и Фрицем), то это было, пожалуй, необходимо. …В пятницу еду в Пешт, в субботу и во вторник даю там концерты с Брамсом. Вчера Рубинштейн местами играл дивно прекрасно на своём прощальном концерте. У него прекраснейшее туше из всех. После я засиделся с ним и с Бр. до часу, было очень уютно и его порадовало. Где он слышал твоё пение, что так восхищён твоим исполнением песен? …

Ей же

[Вена,] пятница. [13/14 декабря 67]

Описания вечера ты от меня больше не получишь, ведь всё это скоро будет устно. У меня столько дел! Сегодня, к примеру, две репетиции к субботнему квартету; утром и вечером. Вчера сошла со стапелей нижеследующая программа, и притом весьма удачно, я был как нельзя лучше расположен и сыграл на бис Andante Баха. Оркестр, струнные в котором состояли из одних дилетантов, играл весьма исправно. Симфония Моцарта, совсем маленькая, мне незнакомая, заключает в себе прелестные вещи; и Лабор местами играл даже очень красиво. В понедельник он даёт свой второй концерт и, разумеется, просил меня, — но не могу же я в самом деле играть публично каждый день. В воскресенье «Конкордия», днём в Карльтеатре; «Крейцерова соната» (с Брамсом, наизусть) и Тартини… Быть может, я наконец попаду в Бургтеатр. Сегодня «Зимняя сказка» с Вольтер — но у меня репетиция. — Я ежедневно получаю от сестры и кузин укоры, что не прихожу обедать, но я рад, когда могу управиться с этим в харчевне за полчаса и не стоять ещё за столом перед всеми в ответе… На этой неделе я хочу здесь насладиться сколько возможно и сделать покупки. Жаль, что я не могу продолжить квартеты; исполнители всё больше входят в раж и тоже охотно бы их продолжили. В другой раз — тогда нам надобно приехать сюда вместе на пару месяцев. …

Жене

[Вена,] 18-го [декабря 67]

23-го рано утром я уезжаю и, Бог даст, 24-го буду к обеду у вас; но, может быть, всё же лучше отложить раздачу подарков на 25-е, тогда мы 24-го вместе нарядим ёлку. Ах, как я этому радуюсь! Сделай совсем как тебе захочется. Сущая беда, что 22-е — единственный день, какой был на выбор! Давеча, в воскресенье, после концерта «Конкордии» я так устал, что был способен лишь поглазеть в театре на Видене на волшебную феерию «Бриллиант короля духов» Раймунда. Вчера я был в Бургтеатре, где прелестно играли «Покровительства» Скриба. Это да ещё пьеса, в которой играла Гальмайер (которая, бесспорно, величайший сценический талант, каким может похвалиться Вена), — вот и всё, что я тут увидел в театре. «Ифигению» Глюка я упустил из-за одного приглашения, а «Ричард Третий» шёл во время одного из моих концертов! Нам и впрямь надо как-нибудь прожить здесь вместе несколько спокойных месяцев и насладиться всем прекрасным. Для моих музыкальных успехов жаль, что мне уже надо уезжать; ты не представляешь, как заметно квартеты входили в милость у слушателей. Я мог бы теперь объявить ещё шесть, и билеты вмиг бы расхватали. — Здесь предпринимают усилия заново преобразовать дирекцию консерватории и добиться того, чтобы мне могли предложить приличное жалованье директора. Должность была бы тогда снабжена достаточными полномочиями, чтобы обеспечить мне плодотворную деятельность. Я не верю, что это состоится, и сказал об этом тем, кто исподволь меня спрашивал, но в то же время сказал, что, разумеется, почёл бы за свой долг принять обеспеченное положение, которое дало бы мне здесь возможность прекрасной музыкальной деятельности. В субботу новые выборы, которые Шелле, Думба и другие намерены повести в этом духе. Но, как сказано, мы можем со спокойным сердцем переезжать в Берлин. — С здешними силами и публикой кое-что, пожалуй, можно было бы сделать; но ведь я опять стал так решительно северянином и ненавижу это пресмыкательство и вечную учтивость людей, из которых редко кто имеет мужество жить по своему убеждению. Северные немцы проще и дельнее, пусть и менее впечатлительны и охочи до жизни. Они скорее доберутся до сути вещей. Ну, об этом и о столь многом другом скоро устно… Госпоже Шуман я не знаю что послать, но, если можешь, разыщи с помощью Рихерса среди моих скрипок ту Гварнери, вели её хорошенько упаковать, застраховать и пошли её Феликсу Шуману через Гриммов. Я ведь всегда предназначал её этому моему мысленному крестнику. Так и можешь написать, если ты с этим вполне согласна. Как мило то, что ты пишешь о мальчуганах — как иной раз тяжело у меня на сердце от тоски по вас! — Ну, скоро пробьёт час избавления. Скоро скажем: до свидания!

Твой Йо.

Кларе Шуман

[Ганновер,] 31 декабря 1867 г. Милая госпожа Шуман,

Пусть я выберу сегодня лишь несколько минут, но не хочу, чтобы Вы встретили завтрашний день без сердечного привета от нас. У Вас, надеюсь, по-прежнему добрые вести о Юльхен, и Вы можете без помех радоваться, будучи вместе с другими милыми детьми, которых сердечно прошу приветствовать; это, верно, Мария, Элизе, Фердинанд? Последний стал таким видным, прекрасным, цветущим юношей, что я в Берлине искренне ему порадовался. При этом мне приходит на сердце, что я ещё ничего не написал Вам об игре Феликсхена! Милый мальчик сыграл мне Романс фа мажор Бетховена, и весьма чисто и исправно. Большего я, правда, сказать не могу; но при той и впрямь очень скудной поре, какую он может уделить скрипичной игре, добиться многого вовсе невозможно. Чтобы позволить себе суждение о его способности стать художником, мне надо было бы либо самому некоторое время давать ему уроки, либо послушать его после того, как он положит на скрипку больше и более усердного труда. Если я, Бог даст, осенью переселюсь в Берлин, я смогу больше заняться добрым Ликсом; но было бы хорошо (раз уж Вы вообще имеете в виду возможность определить его в музыканты), если бы он покамест уделял упражнениям хотя бы полтора часа. Нельзя ли это устроить? Он берётся за скрипичную игру вполне ловко, и было бы несправедливостью прямо отсоветовать, прежде чем дать ему хотя бы несколько месяцев на развитие.

Большего я сказать не могу; к сожалению, верно, не больше, чем Вы и без того знали! —

Как прекрасно начинается для Вас год «Геновевой»; если бы я мог её послушать! Вообще я охотно поехал бы в Карлсруэ, да только это уж больно далеко, а так как в феврале (к 17-му) мне снова надо в Лондон, то я не хочу урезывать у времени с моими близкими более, чем необходимо. Играть в Брюсселе я бы Вам при любых обстоятельствах посоветовал, акустика в театре недурна, а публика весьма восприимчива, к тому же дирижёр там добрейшей души человек, которому я пожелал бы услышать Вашу игру, хоть это для Вас и опасно! Меня он перед публикой обнял! …

Бернхарду Шольцу

[Ганновер, 28 января 1868 г.] Любезный Шольц,

Само собою разумеется, что я охотно сообщил бы всякому, кому это нужно знать, много доброго о тебе, — только я и впрямь не знаю толком, как мне в настоящем случае формально взяться за дело, и желаю или надеюсь узнать от тебя способ. Призвали ли вообще лейпцигские ратманы к открытому соисканию на должность кантора каким-либо официальным документом? Мне ничего подобного не стало известно. Из членов городского совета мне дружески знаком лишь Хертель; могу ли я сказать ему, что ты пожелал, дабы я написал ему по твоему делу? Боюсь, лейпцигские господа (при том высоком мнении, какое они имеют о собственных согражданах) прямо обиделись бы на меня, ежели бы я непрошено подал совет, как замещать должность их кантора, и это могло бы скорее повредить, нежели помочь. Прошу тебя, любезный друг, не сочти это за церемонность; меня ничто не отвратит от того, чем и впрямь можно было бы подвинуть твоё дело. Насколько мне известно, доктор Юлиан Шмидт знает лейпцигские обстоятельства довольно точно; поговори-ка с ним об этом деле. Но как друг, которому не хотелось бы, чтобы ты при соискании места делал тщетные попытки, я хотел бы высказать тебе, что именно в Лейпциге расцениваю твои шансы не благоприятно. Тамошние люди либо призовут давно знакомого «старого мастера» вроде Рица, либо примут в расчёт силу, которая, как Рихтер например, уже заслужила признание у городских музыкальных учреждений. Ты как раз в Лейпциге бывал недостаточно часто, имел даже пару раз не больно-то приятные письменные пререкания с влиятельными учреждениями. Но это субъективное предчувствие касательно твоего возможного соискания, любезный друг, нисколько не помешает мне делать и не делать то, что ты сочтёшь полезным со своей стороны. Я рад в заключение высказать тебе в глаза моё, как я полагаю, объективное мнение, что твоя деятельность пошла бы на величайшую пользу хору Святого Фомы и консерватории, если бы они тебя приняли. …

Бернхарду Шольцу

[Ганновер, конец января 1868 г.]

Любезный Бэр, партий шубертовского Дуэ у меня нет; на днях мне придётся раздобывать их для Франкфуртского музея из Галле, то есть позволить тамошнему музикдиректору их одолжить. Может быть, потом это удастся таким же образом и для тебя. Я не сторонник слишком точного обозначения партий (этакого почти военного предписания, где вести смычок вверх, где вниз). Ведь скрипачи большею частью и технически неодинаково выучены, один сумеет развить больше силы в середине, другой — у колодки, и то, что выигрывается в ровности, могло бы потеряться в порыве. Я нечто подобное чувствовал в квартете Мюллера, а также на парижских исполнениях; не заходи в этом слишком далеко. По крайней мере, поразмысли над этим. …

От Карла Фердинанда Поля

Вена, 15 февраля 68.

Глубокоуважаемый господин!

С искренней сердечной радостью прочёл я в «Таймс», что Вы снова в Лондоне. Не пугайтесь, если я, не тратя лишних слов, отважусь на приступ Вашей доброты. Изложу мои просьбы кратко. Когда я в то утро прощался с Вами, мне было очень тяжело на сердце. Ваши слова «если я могу что-нибудь сделать для папаши Гайдна» будут вечно мне отзываться. Так что и я тотчас перейду к «делу».

1. В Англии совершенно наверняка имеются в частном владении автографы всякого рода, принадлежащие Гайдну, да и письма, должно быть, ещё ждут своего избавления. Просьба: возбуждайте же гайдновский вопрос почаще, особенно и в провинциальных столицах, и, буде Вы найдёте музыкалии, писанные рукою Гайдна, отметьте первый такт и дату, которая редко отсутствует. Если кто пожелает сноситься со мною напрямую, то вот мой адрес:

Ф. Поль — Музыкальное общество — Вена (Austria).

2. Если случай позволит, упоминайте же иногда мою книгу «Моцарт и Гайдн в Лондоне» (а именно в Шотландии, в Ливерпуле и Манчестере). Пауэр писал мне, что у книготорговца Уильямса и Норгейта ему сказали, что книгу покупают довольно изрядно. Об английском переводе покамест и думать нечего. Ввиду почти невероятного факта, что перевод «Моцарта» Яна (второго издания) был отклонён, у меня нет причины уже теперь роптать, хотя книга именно для Англии должна представлять больше интереса и хотя англичанин ровно нигде не найдёт собранными воедино историю своих различных обществ и знаменитых музыкальных лиц, не говоря уже о Моцарте и Гайдне, которые, как и вся книга, разработаны по достоверным источникам.

3. Подвигните же Чаппелла или какого-нибудь другого Крёза наконец предпринять примерно двухтомный музыкальный универсальный лексикон. Последнее вышедшее сочинение такого рода относится к 1824 году, жалкая стряпня. Я коснулся этого пункта в предисловии к моей книге, ибо это срам, что англичане обо всём, что произошло в музыке почти за полвека, вынуждены справляться в чужих книгах. Фетис прилежно пользовался вышеупомянутым сочинением, и эти извлечения, разумеется, плачевны. При нынешнем состоянии музыки в Англии подобному, не слишком пространному сочинению не следовало бы недоставать ни в одном порядочном семействе, и я не вижу тут никакого риска.

4. Вы пробовали в Пеште ту скрипку, которую желает продать госпожа Польцелли. Один мой друг, сын члена придворной капеллы Бенеша, склонен её купить. Дама просит тысячу флоринов. Куда робче, чем о прежних просьбах, отваживаюсь я теперь на попытку похитить несколько минут Вашего драгоценного времени и просить написать мне в нескольких строках, советуете ли Вы покупать эту скрипку.

С этой дамой я вступил в переписку. Поначалу она выказала себя очень жёсткой; но я воззвал к её вдовьему сердцу и совершенно её разжалобил. Она прислала мне в копии семь писем Гайдна и портрет своего покойного. Нежность Гайдна к своей супруге, как известно, была не слишком пылкой; об этом говорят и эти письма. «La mia moglie, questa bestia infernale» — вот те мало лестные прозвища, какими он о ней отзывается. Но у вдовы есть ещё много других писем, которые, однако, столь «деликатной» природы, что она не выпускает их из рук. Она, впрочем, великодушно дозволила мне взглянуть на эти нежные излияния нашего доброго папаши. — Доктор Хертель в Лейпциге прислал мне для пользования всё, что относится до Гайдна (заметки, каталоги, примечания, полные ценности). Прислал на просмотр и последнюю мессу Гайдна, сочинённую в 1801 году, автограф, купленный в Париже.

Я форменно увяз в работе; но много подённой работы прерывает Гайдна, которого ведь уже осенью предстоит печатать.

Прошу сердечно кланяться Пауэру, Гроуву, Маннсу, Салливану, Британскому музею, Хрустальному дворцу, всему Лондону.

Наша консерватория извивается в планах преобразования. У меня мало надежды на успех. Много голов, да ни одной головы; недостаёт главы. Как таковой есть лишь один, и тот далеко отсюда, «за каналом».

Бог да пребудет с Вами! Ваш верно преданный Ф. Поль.

Жене

[Лондон], воскресенье вечером [13? марта 1868 г.]

…Вчера вечером после концерта я должен был быть у Сарторисов, а сегодня — у Ротшильдов за городом, но и от того, и от другого отказался. У последних, кажется, собиралось ради меня всякого народу, между прочим миссис Гладстон, как сказал мне Бенедикт. Об этом я жалею, ведь через неё я, может статься, познакомился бы и с ним самим; но Ротшильдам от моего отказа вреда нет. Что ты скажешь о том, что крещёный еврей и литератор стал премьер-министром Англии? А ведь хорошо, что подобное вообще возможно. Эдель наверняка испытывает от этого своё удовольствие. Стало быть, и я могу ещё кем-нибудь стать. А король Георг — его теперь по кошельку? Не могу пруссаков за это винить. Сами по себе речи эти безобидны, прусского государства они не поколеблют — но множество бедного люда они сбивают с толку, и людям этим, кроме пустословия, выходит ещё и материальный ущерб. — Так ты, значит, снова на сцену? Ах, Боже мой, при всём добром желании Бронзартов на ганноверских подмостках дело обстоит не так, чтобы мне приятно было видеть тебя на них! Где та публика, которой я тебя пожелал бы, всю целиком! Нет, трём нашим Миви, малышам, ты слишком нужна, даже если о себе самом я и не думаю. Не бывать тому!! Правда?!!! …

Ей же

Тонтон, четверг [7? марта 1868 г.]

…до чего же мне приходится быть так далеко от вас! Это самое противоестественное состояние на свете, и я порой думаю теперь, что место, которое обеспечило бы и ваше будущее, было бы самым разумным. Как часто думал я об этом, когда тосковал по вас, а может быть, и ты тоже! Счастье наше всё-таки в доме, а не вне его; думаю, я выдержал бы и в Берхтесгадене с тобою и с Миви и снова обрёл бы охоту сочинять. Ведь это, по сути, и не жизнь вовсе — ни в умственном, ни в телесном, ни тем более в художественном отношении, ибо то, что трудишься ради распространения великих творений искусства, — лишь оправдание или отговорка. Дешёвая печать и красота нынче делают своё дело сами. Основательно радеть о процветании музыки в одном месте стоит больше, чем мимолётно являться перед сотней полуобразованной концертной публики. В Лондоне, правда, я как будто что-то сделал, но в провинции с этим разъездным концертированием порой просто безотрадно. Видишь, и на мою долю достаётся похмелье, когда я без тебя! Лучше нам быть вместе и подчас вести нашу здоровую перебранку. …

Теодору Аве-Лаллеману

45, Лейнстер-сквер, Бэйсуотер

Лондон, 11 марта [1868 г.]

Дорогой Аве!

Сколько тревог и счастья легло между получением твоего письма и нынешним днём! Провидение хранило нас на диво милостиво! Ты, верно, уже получил извещение о том, что наша малышка здорова; с тех пор всё пошло так хорошо, как никогда прежде, у меня уже пять писем от жены. От всего сердца благодарю тебя за твои верные мысли о нас; поистине, есть благодать в том, чтобы быть храним тёплыми друзьями, и пусть я (прости меня!) не верю в то, что отдельные мольбы там, наверху, бывают услышаны, всё же чувствую кроткое веяние истинного сочувствия как защиту посреди всей этой хлопотливой концертной суеты. Сразу обретаешь некий якорь, чтобы спокойно уйти в себя, едва подумаешь о настоящем друге.

Ты хочешь, чтобы я приехал к вам 9 апреля; как ни горько мне будет снова уезжать из дому, но придётся! Тогда я предложил бы сыграть ля-минорный концерт Баха и концерт Бруха. Первый длится около двенадцати минут, второй — двадцать. К сожалению, должен упомянуть ещё об одном, и это мне довольно тягостно. А именно: поскольку собственных концертов в Гамбурге я, в сущности, никогда не даю — и именно потому, что всегда играю в филармонии, — я полагаю, что общество могло бы изыскать более высокий гонорар. Не сочтёшь ли ты неловким сообщить комитету, что я прошу тридцать фридрихсдоров? Ты знаешь, что я не корыстолюбив, но что не ради себя, а ради будущности моих близких я избираю публичность вместо частных занятий — не лучшую долю! Скажи мне твоё искреннее мнение. — Я рад, что у вас всё благополучно, и сердечно кланяюсь.

Твой

Йозеф Иоахим.

Жене в Берлин

Вторник [Лондон? март? 1868 г.]

Дорогая жена!

Ты хочешь властного слова, а когда я его подам, за столько миль от жилищ, ты под конец, пожалуй, останешься им недовольна! Тем временем ты, может быть, уже видела Лихтерфельде и можешь знать, попробовать ли нам там будущей зимою. Моё мнение таково: ни в коем случае снова не дожидаться в Ганновере — мы давно сошлись на том, что он не отвечает нашему представлению ни по местности, ни по обществу, ни по искусству, а потому — прочь отсюда наконец! Но я хотел бы просить тебя немного снисхождения, или, вернее, покорности на первое берлинское время, а там что-нибудь да устроится. — Я готов довольствоваться самой крошечной каморкой в одно окно (хоть бы и этажом выше самой квартиры). Это не скупость, когда я говорю, что не желаю выходить за шестьсот шестьдесят талеров, нашу нынешнюю плату за наём, — ведь ты сама убедилась, дитя моё: более дорогая квартира задаёт меру и всем прочим расходам! Люди и притязания к главе семьи соразмеряют с этим. Здоровое местоположение, большая детская, уютная комната для тебя поблизости — всё остальное должно покамест соображаться с этими главными вещами; на будущий год мы, вероятно, найдём то, что нам нужно, чтобы быть вполне довольными. Останься мы в Ганновере, нам и тут пришлось бы переезжать, так что хлопот мы всё равно не сбережём. Ведь дело так и так останется за тем, что в январе мы на несколько месяцев поедем в Лондон (до Пасхи), а к тому времени мы наверняка уже что-нибудь подыщем или столкуемся насчёт Лихтерфельде. — Разве что у тебя появились бы иные основательные сомнения или решительное нерасположение к берлинским обстоятельствам вообще и в целом — тогда, разумеется, я предоставляю тебе делать, как ты хочешь, даю тебе carte blanche; ибо прежде всего ты должна чувствовать себя счастливой, это первое условие моего благополучия. А теперь соберись с духом, будь снисходительна к моему кошельку, который ведь только ради вас стягивает свои завязки. Мне слишком, слишком жаль, что я не могу разделить с тобою все эти квартирные заботы, быть рядом. Виною, собственно, Реквием, но творение это стоит жертвы, хотя я со своим личным участием к сочинителю оного, или, вернее, со своими дружескими притязаниями к нему всё дальше отступаю. О том изустно. — И прости теперь бесцветный почерк; я должен беречь запястье, эти проклятые бессильные волосы смычка, которые тем большего требуют от напряжения мышц, ведь звук должен выйти наружу. В Швецию я ни в коем случае не поеду; стало быть, скоро увидимся.

Твой

Й. Й.

Жене

[Лондон, около конца марта 1868 г.]

Нельзя пожелать себе большей удачи, чем выпала мне с переправой. Море было такое приветливое, лишь чуть курчавило гребешки волн и великолепно смотрелось в своей шири. Чайки сновали туда-сюда, и однажды одна побольше, белоснежная, и три поменьше закружили над кораблём, словно то были Миви, оберегавшие меня. Я преспокойно и в полное своё удовольствие отзавтракал бараньей котлетой и выпил при этом бордо за ваше здоровье; и было хорошо — должно быть, в награду за то, что я хотел быть таким храбрым ради вас, мои милые.

В Дублине мне не довелось писать — концерты требовали много репетиций, с двумя ирландцами! и одним немецким виолончелистом, который из Франкфурта и весьма хорош. Эльснер. Он уже много лет живёт в Дублине с женой и ребёнком. Город этот красив, жаль только, что в народе видишь столько бедности, пьянства и неприкрытой грязи. На Англии тут немалый грех, и она начинает это чувствовать. А вот республиканское фенианство ввезено из Америки и не имеет будущего на Зелёном острове, который, в сущности, кажется довольно феодальным, охотно дивится пышности и охотно баловал бы свою аристократию, если бы та лелеяла его самолюбие и являла и народу внимание и любовь. Никаких следов возбуждения или мятежа я не приметил; обыкновенно подобные вещи издали выглядят хуже, чем находишь их вблизи. Твоя мысль насчёт Потсдама мне, в сущности, очень по душе, только дом (его надо бы сперва осмотреть) кажется мне маловат. Шести комнат и одной каморки нам ведь не хватит! Мы могли бы снять пару комнат на стороне в Берлине, если бы захотели как-нибудь на несколько дней совсем туда выбраться из Потсдама, и нам не было бы безусловной необходимости каждое лето совершать трёхмесячное путешествие. …

Карлу Райнталеру [?]

[Ганновер, начало апреля 1868 г.]

Дорогой Райнталер!

Прежде всего: мы очень радуемся концерту, нас будет трое; так что, пожалуй, хорошо бы заказать у Хильмана комнату с двумя кроватями и одну односпальную, когда будешь проходить мимо. Приедем мы, разумеется, в пять с половиной. У жены моей нет ре-мажорных партий, но это вряд ли создаст трудности с транспонированием. Мысль Брамса дать между частями Реквиема скрипичное соло для роздыха, пожалуй, хороша — если только не предпочесть ей органную фугу. Это я предоставляю вам. Ля-мажорная соната Генделя — прекрасная вещь, которая хорошо идёт с органом. А что вы думаете о ля-минорном концерте для струнного оркестра И. Баха? У меня, правда, есть к нему лишь сопровождение для квартета; но партии наверняка можно раздобыть в Бремене. Может быть, и только вторую его часть — со струнными инструментами, а затем вслед маленькое фа-мажорное анданте Тартини и «Вечернюю песнь» с органом. Органные регистры мы можем с утра без спешки опробовать. «Вечерняя песнь» после арии из «Страстей» мне что-то не по душе. Прошу, обдумайте мои предложения. Итак, до самого музыкального свидания! Кланяйся семье и друзьям от

твоего

Йозефа Й.

Жене

[Копенгаген], вторник [19 апреля 1868 г.]

Конечно, участок мы теперь покупаем, а осенью, когда лес окрасится и придут чудные длинные тени, мы как-нибудь съездим в поле и осмотрим всё при свете дня. Тогда мы всегда ещё успеем решиться на постройку или на продажу; участки в Лихтерфельде, кажется, в цене растут. Через неделю, считая от нынешнего дня, мы, думаю, обо всём этом сможем поговорить; о, как я этому радуюсь! Я поеду через Корсёр прямо в Киль, ведь Балтийское море куда добродушнее Северного. Хотел бы я только, чтобы Берлин лежал при большой гавани, оно бы подобало столице Германии. На днях, в воскресенье, было так дивно, и жаль только, что мне пришлось наслаждаться этим без тебя, да ещё и омарами, тянувшими к тебе свои клешни. Госпожа Рюбен (дочь Гёппеля) и её муж — преприветливые, хлебосольные люди, чьи манеры вовсе не напоминают о пятидесяти тысячах талеров «процентов», только потчуют они чересчур обильно; так нам пришлось в воскресенье в два часа «завтракать», а в шесть в городе снова у них обедать со всевозможными устрицами, глухарями, индейками и прочим. Лопни моя душа! Мы с Гаде тоже увильнули от другого подобного обеда, всё откладывали и заходим лишь по вечерам, потому что у первого тестя Гаде, музыканта Хартмана, хотим столоваться совсем по-бюргерски. Музыкантская компания здесь очень мила, и надо нам как-нибудь дать тут вместе концерты, это тебе понравится, да и доходно будет, правда? — Квартет вчера удался вполне хорошо, хотя ученик мой Тофте играл несколько боязливо. — На днях я снова видел балет, в котором являются взору жизнь горных духов и эльфов, с прелестнейшей музыкой Гаде и Хартмана. Карлики-домовые крадут дитя и подкладывают взамен подменыша в колыбель, пока нянька спит, — приглядывай только за нашей Миви! — Кстати, ты, верно, удивилась, кто такой «Лауриц Экхардт», на чьей почтовой бумаге я вчера писал: тот актёр, о котором я тебе недавно говорил, что он в дружбе с Левинским. Он до баснословия добродушен и услужлив, приносит мне театральные билеты и газеты, показывает дорогу, и вот вчера я как-то навестил его к обеду. Его сценическая деятельность состоит в третьих и четвёртых ролях, при этом в пении он ученик Гарсиа и Штокхаузена и ежегодно ездит на месяц в Вену, чтобы изучать Бургтеатр!! Он со средствами и с жалованьем в четыреста талеров. Вообще тон в здешнем театре образцовый, и сословие актёров пользуется бюргерским почётом. Вот столько о хорошем здесь; но смехотворное, судорожное отбивание всего немецкого, тогда как без Германии они были бы ещё грубыми рыбаками, слишком нелепо, чтобы из-за него сердиться. Однако в политику я, разумеется, не пускаюсь. …

Жене

[Копенгаген], четверг [28 апреля 1868 г.]

Ты, верно, снова в Ганновере, где я, собственно, предполагал застать тебя ещё раньше. Я сильно тоскую по письму и любопытствую к тому же, что ты устроила. Вообще у меня уже такое желание приехать домой; здесь ведь могло бы быть совсем мило — но я слишком долго в разлуке с вами, мне уже почти всё безразлично, кроме разве тех минут, когда я углубляюсь в том Гёте (я взял у Гаде двухтомное издание). Послушай, нам нельзя так надолго расставаться, это вечный припев — я, к счастью, не коммивояжёр, которому со всеми так же уютно, как со своими. Гаде, к слову, прелестный малый, художник столь тонкого чувства, каких я за всю жизнь встречал не более двух-трёх, и такой хороший, дельный музыкант, так прекрасно разучивает. Вся программа прошла вчера великолепно, тебе бы послушать гайдновскую симфонию! В Казино (это театр) было свыше тысячи четырёхсот человек, и успех мой, по словам Гаде, был блестящий; здесь рукоплещут мало, но мне сыграли туш, и я смог отдать госпоже Гаде два больших таза, полных цветов, которыми чуть не пострадали скрипка и смычок, когда их бросали; полагают, что собственный мой концерт в четверг (раньше чем через неделю оркестра, к сожалению, не достать) будет совсем полон, что может дать очень хороший сбор. А пока я ещё раз сыграю квартет для Музыкального союза. Может быть, после дам ещё и квартет для своей кассы, но в любом случае на первой майской неделе приеду домой. Рука моя снова лучше, йод, к счастью, всегда скоро помогает, несмотря на игру на скрипке.

Ей же

[Копенгаген], понедельник [27 апреля 1868 г.]

Вчера я целый день провёл за городом, у моря; там прелестно: буковый лес до самого взморья. Но зелени здесь ещё нет, не то что у вас в саду! Ну, погоди, скоро и я приеду! — Сегодня я играю в третий раз для Музыкального союза: ми-бемоль-мажорный квартет Мендельсона, ми-минорный Бетховена и Чакону. У меня было к тому четыре репетиции. Теперь уже и мой концерт объявлен, и обещает он быть полным; назначен на четверг. Как хорошо, что у нас теперь есть квартира и твоё упорство вознаграждено. Мне это представляется как избавление — вырваться из Ганновера; я слишком долго пробыл там для того, что он давал мне в художественном отношении. Гаде желает, чтобы мы переселились сюда; он разделил бы со мной управление концертами и так далее. Будь это в Гамбурге или где-нибудь ещё в Германии! На днях, то есть третьего дня, я был при дворе, поутру; благонамеренные, любезные люди, но не царственные. Я сыграл с Гаде несколько мелочей. Теперь мне нужно на почту, а потом думать о концерте; итак, прощай до завтра…

Ей же

[Копенгаген], пятница [1 мая 1868 г.]

Концерт вчера удался, народу, должно быть, было от тысячи до тысячи ста человек, так что сбор даст чистыми около семисот датских талеров. Публика была очень оживлена, был и король, который иначе никогда на концерты не ходит, оттого что любит одну итальянскую музыку (в особенности Верди), а Гаде ему этого никогда в угоду не делает; так что, собственно, мне стыд! При сём программа, вокальные номера которой прелестно исполнены были хором; спеть бы тебе соло вместо фройляйн Леман. Я уже давно желал услышать «Серенаду» Шуберта (на слова Грильпарцера); она была мило инструментована… Как я радуюсь предстоящей встрече с вами, милые вы землевладельцы. Прощай, мне надо ещё осмотреть Копенгаген, в последнее время за одними репетициями всё было недосуг.

Фердинанду Давиду

Ганновер, 11 мая 1868 г.

Дорогой, почтенный концертмейстер!

Как мне жаль, что мы не повидались в Лейпциге! Многое можно было бы условить, что легко устроилось бы под впечатлением замысла о памятнике Мендельсону. Мне кажется, что обыкновенный виртуозный концерт почти что скуден для столь прекрасной цели! Однако, раз уж вы решили ради практического денежного вопроса начать сперва с театрального концерта, то нечто более значительное, быть может, удастся наверстать после, и хотя бы положено будет начало сбору средств, надеюсь, с успехом! Само собою разумеется, что я подчиняюсь предложениям лейпцигского комитета и готов сыграть мендельсоновский концерт, как я и радуюсь дивно завершённой фортепианной игре Таузига. Жена моя могла бы спеть арию (Генделя, может быть) и песни Мендельсона. А вы лично совсем ничего не желаете исполнить? Как насчёт второй и первой частей моцартовской Концертной симфонии, которую мы, к сожалению, сыграли лишь однажды? Я нахожу, что никак не годится, чтобы вы участвовали только в оркестре. Подумайте об этом и черкните мне словечко в Кёльн, куда мы в будущий четверг уезжаем. Нам ещё сердечно благодарить вас за то, что вы любезно приняли в расчёт увеселительную поездку на Рейн, и кланяемся вам и милым вашим самым дружеским образом,

всегда ваш верный

Йозеф Иоахим.

От Германа Гримма

Четверг [Берлин, конец мая 1868 г.]

Дорогой Иоахим!

Твоя датская кровь сегодня прибыла, и мы с Гизель учинили ей небольшую дегустацию, результат коей оказался в высшей степени удовлетворительным. Если хочешь приехать, то приезжай непременно до концерта, поскольку фон Худе около двадцать шестого уезжает; в остальном же ты нам всегда кстати, как ты знаешь. Надеюсь, и Шольцы к тому времени благополучно отболеют корью, я не видел их с тех пор, как у нас гостила твоя жена.

Больше отметить нечего, разве что я на днях с Гизель отпраздновал в Лихтерфельде задушевный воскресный обед, после того как мы прежде полежали на вашем участке на тёплой моховой земле, на солнце, и поглядели на твои деревья: подлинно немецкая сосновая поросль несколько чахлой породы.

Кланяйся жене и детям как можно лучше.

Твой

Герман Гр.

Мы были на днях на «Злых языках» Лаубе. Когда вы наконец будете здесь, нам надо устраивать подобные вылазки à quatre, чтобы иметь хоть какое-то утешение друг в друге.

Я очень радуюсь Урзиной Иоганне. Она и тебе пойдёт на пользу. У нас теперь стряпает Каролина. Счастье, что мы питаемся почти одной спаржей. Её мудрено испортить.

Эти хозяйственные замечания — для Урзи.

Кларе Шуман

[Ганновер, 26 мая 1868 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

…Мне нужно было в Берлине осмотреть мой участочек (небольшая сосновая рощица, десять минут езды по железной дороге, в Лихтерфельде), прежде чем решиться на постройку. Друзья мои уже наговорили мне против этого всякого, но я не нахожу ничего убедительного, ибо, раз уж я решил поселиться в Берлине, мне не хотелось бы быть вынужденным каждый год совершать со всей детской ватагой большое путешествие.

В Лихтерфельде же воздух так хорош, что там можно выдержать и летом, а мне, привыкшему к лондонским условиям, поездка в город по железной дороге не кажется столь чудовищной. К тому же я наверняка смогу в любое время сбыть всё это без ущерба. Критиковать всегда легче, чем предложить нечто лучшее.

В Копенгагене мне очень понравилось; до чего же умён и тонок этот Гаде. Кроме Брамса, я не знаю, право, ни одного музыканта, который обладал бы столь тонким музыкальным пониманием всего прекрасного. Как превосходно и добросовестно он и разучивает!

Меня, по правде сказать, страшит концерт в Лейпциге в самую жестокую жару; но цель не допускает и мысли об отказе. Мне непостижимо, отчего господа не предпочли устроить настоящий музыкальный праздник перед началом гевандхаусских концертов, с прекрасными хоровыми исполнениями баховских вещей и участием консерватории, — словом, что-нибудь вполне достойное. Этакий виртуозный концерт в театре в качестве начинания ради памятника Мендельсону мне не по душе! Вы наверняка думаете так же… Вчера здесь проездом был Брамс, в одиннадцать тридцать пять вечера, поехал дальше на Рейн, где я с ним снова встречусь.

Бернхарду Шольцу

[Ганновер, около 26 июня 1868 г.]

Дорогой друг и дядюшка Медведь!

Ты, верно, как раз вернулся из своей мюнхенской поездки, как и мы со вчерашнего дня в Ганновере. К сожалению, в Лейпциге случилось то, что можно было предвидеть: они избрали Рихтера. Я только что составил себе список тех членов городского совета, которых мне при случае дозволено было посетить, когда мне сообщили о результате. Местные соображения в пользу старого заслуженного учителя (который даже не раз замещал Хауптмана как дирижёр) понятны; без них место вряд ли ускользнуло бы от тебя. Само собою разумеется, что я обещаю тебе своё участие в концертах в Берлине, если ты сочтёшь его полезным для успеха твоего нового предприятия, хотя одно из заветных моих желаний — въехать в наше новое местожительство совсем тихо и незаметно — этим в самом начале основательнейшим образом рушится. Я не упоминал бы о последнем, если бы ты в своём письме не провёл параллели с тем, что я в других местах делаю за милые деньги. Я, право, не хочу жеманничать и менее всего хотел бы этого перед тобою, дорогой друг, после того как мы по дороге в Висбаден так мило и тепло вместе устремлялись к одной цели. Это жертва, но я приношу её с радостью, как и твёрдо убеждён, что ты принёс бы её и мне, окажись только к тому случай у порога; и я надеюсь, что бетховенский концерт доставит тебе теперь сугубую радость, ведь ты знаешь, что ни для кого другого в Берлине я подобного не сделал бы. — Мило было бы мне только, если бы ты мог так устроить, чтобы милая жена моя, которая, разумеется, тоже соглашается, участвовала в одном из позднейших концертов, а не сразу в первом со мною. …

Дай же поскорее знать о датах; двадцать восьмого октября нам нужно быть во Франкфурте на си-минорной мессе. Очень мило было бы, если бы ты присовокупил пару строк о «Гансе Саксе»! Каково было? Я слышал, как о нём говорили с восторгом, правда, лишь люди вроде Пасделу, Поля! Как можно было бы радоваться успеху, будь тут в деле Иосиф II и Моцарт, а не пара комедиантов!

Прощай и кланяйся милым твоим в тесном и широком кругу самым сердечным образом.

Йо. Йо.

От Бернхарда Шольца

Хаммермюле близ Висбадена, 29 июня 1868 г.

…Касательно лейпцигского места я был довольно покорен судьбе; но мне очень хотелось бы его получить. Тогда я был бы избавлен от всей концертной маеты и от многих тяжких забот, не говоря уже о прочих выгодах! Теперь снова приходится: голову выше, уши торчком, смотреть вперёд, стараться пробиться, покуда где-нибудь не отвоюешь себе местечка, чтобы стать на ноги.

«Мейстерзингеры» произвели на меня в целом весьма сильное впечатление, в особенности на первой репетиции. Но и само исполнение было великолепно, прямо-таки опьяняюще. Хотел бы я, чтобы вы при том были; я получил совсем новое представление о возможностях сцены. Превосходный ансамбль, разученный самим Вагнером до мельчайшего движения солистов, помог мне на репетиции перешагнуть и через все недостатки произведения. На первом представлении, для меня — втором, ибо генеральная репетиция шла у меня за первое, я увидел гораздо яснее. Тут в тексте и музыке многие длинноты стали ощутимы; к сожалению, Вагнер не санкционирует сокращений, которые вполне можно было бы сделать, и тем вредит самому своему творению. Длится оно пять часов при коротких антрактах, а следовало бы сократить до четырёх. Музыкально сильнее всего действуют квинтет, песня Вальтера и кое-что ещё в третьем акте — эти номера, как и подобает, имели и наибольший успех, к явной досаде Вагнера; сценически же дивно действует второй акт с прелестным диалогом Ганса Сакса и Евы Погнер у дверей дома Сакса, потешной серенадой Бекмессера, дракой — и в высшей степени чудесным появлением ночного сторожа после неё. Музыку нельзя рассматривать саму по себе, ибо тогда, кроме множества весьма прекрасного, нашлось бы ещё больше отвратительно безобразного. Но эта музыка местами и должна относиться к целому не иначе, чем, скажем, грубо написанные декорации, которые при свете ламп и в действии всё же производят хорошее впечатление. Этим я не хочу сказать, что ей не дозволено быть прекраснее, что так и должно быть, — Боже упаси, как раз успех и доказал, что наибольшим воздействием опять-таки обязаны хорошим музыкальным номерам, которые произведение содержит, — я хочу лишь установить, что произведение это так цельно вылито, так задумано как единое целое, что, несмотря на весьма сомнительные частности, в своей совокупности оно действует напряжённо-поэтически. Там, где его исполняют посредственно, оно решительно должно не понравиться; но постановка Вагнера составляет уж неотъемлемую часть его творения. Dixi! …

Б. Шольц.

От Макса Бруха

Зондерсхаузен, 27 июля 1868 г.

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

Когда мы расставались в Кобленце, вы обещали мне, если только это будет возможно, как-нибудь в течение лета наведаться в наше тюрингское лесное гнездо и послушать мою симфонию. Смею ли я нынче напомнить вам об этом прекрасном обещании? Симфония готова — вчера мы с полным блеском впервые публично её исполнили — после бесконечных переделок в частностях она звучит теперь так, как я хотел. Чудно было бы, если бы вы смогли вскоре сюда приехать и послушать. Лишь когда я узна́ю ваше искреннее суждение о целом и о частностях, я буду совсем спокоен. Хочу теперь предложить вам осчастливить нас вашим столь желанным посещением на будущей неделе (между воскресеньем 2-го и воскресеньем 9 августа). Тогда я, если пожелаете, назначил бы в среду, в четверг и так далее по утрам особую репетицию. Капелла почла бы за совершенно особую честь сыграть вам мою симфонию, а быть может, и шубертовское дуо в вашей столь прекрасной инструментовке. Мы недавно снова исполнили эту превосходную вещь и получили от того величайшую радость. Поведение Спины непостижимо — даже с чисто деловой точки зрения ему следовало бы позаботиться о скорейшем издании партитуры. Все концертные учреждения набросились бы на неё. Кранц подумывал приобрести эту вещь (вашу оркестровку) у Спины и напечатать; полагаете ли вы, что подобное соглашение со Спиной вообще возможно? — Об этом мы ещё поговорим. И ещё одно! — Вы доставили бы всей капелле неописуемую радость, если бы (простите мою нескромность) поутру на особой репетиции пожелали сыграть мой концерт! — Это было бы слишком прекрасно, — но я почти раскаиваюсь, что высказал эту мысль, ибо мне не хотелось бы вас утруждать, всего менее в эту летнюю жару. — Наконец, должен передать вам от моего друга доктора Шпитты самые добрые пожелания. Он, как и все мы, чрезвычайно рад вашему приезду и любезнейше приглашает вас остановиться у него. Думаю, у него вы будете чувствовать себя совсем непринуждённо и весьма уютно… — Шпитта позволит себе написать вам одновременно с этим письмом сам. Это превосходно музыкальный человек, которого я чрезвычайно ценю. — Теперь же надеюсь весьма скоро получить от вас добрые вести. Примите вместе с вашей дорогой супругой самый сердечный и дружеский поклон от вашего

Макса Бруха.

Теодору Аве-Лаллеману

Ганновер, 11 августа [1868 г.]

…Фройляйн Агнес Циммерман — совершенно превосходная пианистка, более того — художница, и я от всего сердца пожелал бы ей, которой так трудно пробиться в исполинском Лондоне, заслуженного успеха в Германии. Я уже в Лондоне публично играл с нею Крейцерову сонату и весьма порадовался её исполнению, а ещё более тому, как она знает всё старинное и отыскивает значительное в новом. К тому же она сочинила очень милые вещи, и в скором времени выйдет посвящённая мне соната для фортепиано и скрипки, в которой по крайней мере есть кое-что хорошее. Будь я концертным директором, я отдал бы ей свой голос… Это правильного сорта человек. Мадам И. я не знаю, читал только однажды пару рекомендательных слов о ней у Фетиса. Она, кажется, работает более в широком стиле — с секретарём и рекламой…

Теодору Аве-Лаллеману

Ганновер, 26 августа [1868 г.]

Дорогой Аве!

Ты знаешь мою готовность, когда я могу сделать тебе что-нибудь приятное в музыкальных делах: но для меня и моей жены совершенная невозможность концертировать в пору переезда, как раз в первые дни октября. Дело даже не в этих двух днях, ведь хлопоты начинаются куда раньше: о собранности, настроенности, да хотя бы об упражнениях тут и думать нечего. К тому же оставлять детей в первые дни одних, в совершенно новых обстоятельствах, — нет, это никак не выходит!! …

…NB. Лучшим празднованием вашего сорокалетия была бы поистине прекрасная постановка одного из творений вашего великого музыкального земляка Иоганнеса Брамса.