Жене

[Лондон, середина января 1869]

…Решилось ли что-нибудь в театральном деле для Радеке и Шольца? Эккерт ведь должен уже быть при деле. Хорошо ли метёт новая метла? В Опере ей было бы что подмести! Он передал Пиатти через Бенедикта виолончельный концерт, до которого мне любопытно добраться. — Мы даём здесь весьма хорошие исполнения. Вчера — концерт ля минор Баха, всего лишь с удвоенным составом сопровождения, что, впрочем, для этой полифонической трактовки кажется мне самым верным. Последнюю часть нам пришлось повторить. А до того ещё одну часть из квартета Мендельсона. Молодой доктор Брентано, который, к моей радости, разыскал меня в артистической, не мог надивиться, насколько здешняя публика восторженнее и внимательнее немецкой. Но не всё то золото, что блестит. Здесь куда менее критично преклоняются перед всяким духовным авторитетом, и оттого ими легче управлять; в целом же у нас глубже проникает то, что держит прочно. Я не поменялся бы с Германией. — У Ротшильдов я всё же не стал клянчить за Бассон; мне так тяжело именно этим людям показывать, что я признаю деньги силой. Впрочем, у них было совсем недурно — лучший тон, лучшее общество (Кокбёрн, несколько лордов с хорошенькими дочерьми, миссис Сениор, та светло-белокурая, что так мило поёт, ещё с парижских времён), ясная погода, дальняя прогулка по холмам и лесу. Зато вчера туман был — хоть ножом режь. И при этом у нас всё время стоит тёплая погода. …

Жене

Лондон, вторник [февр.] 1869.

Вчера я всё же не смог тебе написать; очень долгая репетиция велела моей руке молчать. Едва почувствую усталость или воспаление — берегу себя, и до сих пор с добрым успехом. Для последних квартетов Бетховена, увы, не хватает сил второй скрипки и альта: сколько ни пробуем, в них нельзя быть уверенным. Я стою тут перед очень злым конфликтом между любовью к музыке и любовью к людям. Оба господина играют уже не первый год, и удаление, разумеется, нанесло бы их положению величайший урон. Они отцы семейств, по крайней мере очень усердны и охотны. Что делать? Как славно могло бы быть с Пиатти в виолончелях, а публика держится так, что заслуживала бы самого лучшего. Это ведь не пустяк — для почти двух тысяч человек благоговейно идти навстречу последнему Бетховену. — Госпожа Шуман играла вчера превосходно; гайдновское трио с финалом «Ongarese» доставило мне в этом совершенстве большую радость. Подумай только, на днях некий господин Рассел (двоюродный брат графа) подарил мне трость, которая годами служила опорой старому Гайдну и от одного его друга попала к господину Расселу. Разве не мило? Ею бы детям прививать чувство такта! Только бы мне поскорее настало то время, когда я смогу сидеть у вас в гнезде; как меня ни балуют, а почти невыносимо. …

Жене

[Лондон] пятница [около 12 марта 69]

…Позавчера я был у Гольдшмидтов, которые были так любезны, как мало кто из людей, кроме неё, бывает (когда она захочет!), совсем просто и по-свежему. Она велела своей маленькой двенадцатилетней дочке спеть мне «How beautiful are the feet» из «Мессии» и шотландскую песню. У этого маленького существа такая грудная клетка и такой голос! — ясный, как северный зимний день, ровный по силе на всём протяжении. Ещё ни следа выразительности, примерно как у Пуцци, когда он тебе её передразнивает; но именно эта нетронутость мне и понравилась — прямая противоположность выучке Кларочки. И при этом такая уверенность в атаке высоких нот, совсем как у её матери, которая уже полтора года всерьёз с ней поёт, и притом много чувства такта и совершенно без тщеславия. Из этого создания что-нибудь да выйдет! Мне всё думалось — а ты вот так же пела папе про свои десять годков? Будут ли и наши девочки петь? Кто заголосит сопрано, кто альт? … Линд тоже спела мне твою партию из «Руфи», так прекрасно, как всегда, — это было поистине наслаждение; ей, видно, хотелось пробудить во мне охоту услышать её и от тебя. И при этом я не мог сказать ни слова бедняге за роялем, разве что — петь её очень благодарно и что я убеждён: ты радуешься предстоящим дуэтам с нею. Если сможешь, ты должна петь; и на музыкальном празднике тоже; я слишком радовался этому последнему. Линд сказала мне, что, когда она вскармливала своего первого ребёнка, она при этом публично пела в Дрездене, но это, конечно, нехорошо для голоса. До конца марта у нас во всяком случае есть время решиться. О твоём пении Л. говорила с большим воодушевлением, находила лишь, что ты поёшь слишком осторожно, слишком редко даёшь себе волю, но это, конечно, лишь от твоего состояния. Несколько раз бывало великолепно, когда ты входила в огонь. А поскольку от возвышенного до смешного один шаг, я должен рассказать тебе о другой певице, с которой выступал вчера вечером у Лесли: фрейлейн X. Я должен был аккомпанировать ей прелюдию Гуно в виде «Ave Maria», но её начисто провалили. Тогда её сыграли с арфой и всеми оркестровыми скрипками, что прозвучало изрядно мило, и я уж готовился к шумному da capo; но когда несколько человек сильно зааплодировали, поднялось такое всеобщее сердечное шиканье, что они пристыжённо смолкли. Пылающе-красная и почти плачущая, бедняжка ринулась с лестницы оркестра прямо на нас: «такие постыдные интриги, — сказала она, — этого-то я уж не заслужила; но они не хотят дать мне выйти классической певицей, я ведь всё перепела недавно в Брайтоне, Генделя, и Гайдна, и Моцарта, и баховское — но нет, в Лондоне для этого слишком плохи, ничего, кроме козней». Так как ты рассказывала мне, что она всегда была мила с тобою, я попытался открыть ей глаза, что шикали на саму обработку, а не на неё, и говорил с нею дружески, и тут уж мне пришлось пообещать, что я тебя поздравлю, хотя ей так до боли обидно, что ты ни разу не сочла её достойной труда разыскать, когда была здесь. Она утверждает, что я обязан тобою ей! Что ж, и на том спасибо! …

Жене

[Лондон] пятница, ½ 1 [вероятно, 13 марта 69]

…Представь себе, госпожу Шуман бомбардируют письмами от фрейлейн Y. (той посредственной певицы, которую так расхваливал Гумпрехт); она непременно хочет сюда — открыть здешним людям свет немецкого песенного пения. Госпожа Ш., разделяющая моё мнение о её достижениях, твёрдо и всерьёз неоднократно её отговаривала, но всё впустую. Ты и понятия не имеешь о вздорности, тщеславии и самомнении этой бедной дурочки, которая преподносит госпоже Ш. самые восторженные выражения о собственном гении в песенном пении. Я нахожу, что Гумпрехт должен бы по меньшей мере оплатить ей дорогу; быть может, это сделает его впредь осторожнее. Совсем чудесно звучит теперь голос Реган и отзывается легко, как флейта. Вчера вечером мы были у леди Томпсон, и она спела одну мендельсоновскую и две шумановские песни с безупречным произношением и вкусом. Теплота, кажется мне, привита ей больше её тётушкой. Та держится о девушке высочайшего мнения и говорит, что хочет воспитать из неё певицу, которая поёт Моцарта и Бетховена по её идеалу, как она сама слышала это от своей учительницы, свояченицы Моцарта Ланге, о которой у неё ещё живейшее воспоминание. Слышали бы и мы это! Так что нам приходится довольствоваться собою самими, чтобы продвигаться дальше. Реган очень понравилась в Филармоническом; жаль только, что от оркестра я мало получил удовольствия. Дирижёр слишком ничтожен, чтобы вообще-то дельных людей заставить хотя бы играть точно. Это, в сущности, позор, какая неспособность тут расползается. — Между отделениями я перемолвился парой слов с очень милой принцессой и её братом, но имел лишь одно чувство — радость, что счастливо избавлен от придворной службы! Виват Бисмарку!! Рассказывал ли я тебе, что король Г. сказал госпоже Шуман в Вене? Это трагикомично. Бедный человек… …

Жене

[Лондон] среда утром, 8½ [17 марта 1869]

…Вчера у меня была работа, которую я, увы, слишком поздно начал, чтобы на сей раз довести до конца. Здесь у одного человека есть все рукописи моцартовских квартетов, и я принялся тщательно сличать их с печатной партитурой; и тут просто поразительно, сколько неточностей со временем вкралось в обозначения, а одно давидовское издание, что недавно попалось мне под руку, выказывает в этом опять-таки самое бесстыдное. Он поистине по каплям прививает лейпцигской молодёжи яд безвкусицы. — С Граном я уж совсем не знаю, что начинать; не чувствую и ответственности. Ты знаешь, как я с ним бился и как мало это ему помогало, когда я принимал вещи к сердцу вместо него. Грустно это всё. Ну, скоро я буду на месте. — Ты, верно, помнишь моего ученика Людвига? Он теперь здесь, и дела его складываются совсем неплохо; у него уже много уроков аккомпанемента. Он и впрямь верно сберёг то, что я старался ему привить, и играет весьма тонко, хоть и не значительно. — Не было ли тебе очень жаль смерти Берлиоза? Как жаль, что он не был немцем и что его глубина так разладилась с его жаждой успеха (который ему всё же не мог достаться в гладком Париже). Знаменательной загадкой был этот человек. Думаю, ты была к нему очень добра, как и я. …

Жене в Зальцбург

[Берлин] воскресенье. [13 июня 1869]

…Как прекрасно, должно быть, теперь на Капуцинерберге, а здесь сегодня первый ясный, тёплый летний день. До сих пор было почти ощутимо холодно. Вчера я был с министром в сенате Академии изящных искусств и как новоиспечённый сенатор был представлен коллегам его речью, в шесть часов вечера. Затем я остался на заседании, которое, увы, длилось до девятого часа; вот что предстоит мне впредь каждую субботу, если не найду повода от этого избавиться. Всё это показалось мне довольно филистерским — обсуждать, какие листы прописей рассылать по школам, давать ли тому или иному музыканту звание профессора и тому подобное. Иногда, правда, бывают, говорят, и более интересные вещи; Мендель и Тауберт были единственными знакомыми. Ну, об остальном устно. Я заполучил де Ану помощником учителя, он будет играть и в моих публичных квартетах вторую скрипку, держится очень мило. Теперь хочу постараться заполучить ещё Мюллера (из молодого квартета) учителем виолончели и здешнего Шпора вторым помощником. Увы, ещё недели две, кажется, никакого соглашения не вижу. Штокхаузены ещё здесь и сняли жильё рядом с нами. В последние дни был тут и Леви, который навестит тебя из Мюнхена дней через десять. К сожалению, ему пришлось горько разочаровать Шольца весьма искренним отказом от его оперы, и потому я не могу позвать Леви сегодня вечером, когда ко мне придут Шольц с Бергом, Зальдерном и Йорком, Шапер и Штокхаузен. …

Ей же

[Берлин, 15.6.69]

Как я рад твоим добрым вестям! Думаю в конце будущей недели тоже приехать к вам, ибо, как дело пока обстоит, отдельные секции будут устраиваться сами по себе, без общего совещания. Это вернейший способ оградиться от таубертовской назойливости. То совещание, которого я хотел — с Хрисандером, Килем, Штокхаузеном и Рудорфом, — пока всё же не состоится. Штокхаузен сегодня уехал. Я представлю министру (письменно) учебный план для своего класса, дождусь ответа от виолончелиста Мюллера и тогда выеду. Об одном весьма приятном должен тебе сообщить: моё назначение не только пожизненное, но и с полным жалованьем, так что даже на тот случай (да отвратит его небо!), если я стану нетрудоспособен, я всегда буду получать 2000 талеров. При таких обстоятельствах назначение и в денежном отношении превосходно: подумай, сколько мне понадобилось бы наконцертировать, чтобы скопить капитал в 40 000 талеров! Значит, когда мы станем стариками, мы сможем спокойно жить тихо и весь капитал употребить на детишек, верно, старушка! Ну, а пока-то мы ещё «murdsscheene Leit'». …Я нанял сегодня де Ану помощником учителя за 400 талеров, за что он будет давать восемь часов в неделю. — Видишь, школа моя всё ещё сидит у меня в голове, — мне пришлось сделать семнадцать визитов сенаторам, и я прею над своим прошением, в котором помогает Герман. Прощай на сегодня! Да хранят вас все горные духи, дорогие мои.

Й. Й.

Эрнсту Рудорфу

[Берлин] 18 июня [1869]

Глубокоуважаемый друг!

Письмо госпожи фон Мюлер, что сопровождает эти строки, лежит у меня в руках уже несколько дней. Оно написано по моему желанию, ибо в мыслях своих я вновь и вновь возвращаюсь к тому, как было бы желательно для дела, да и для Вас (простите мне!), чтобы Вы приняли участие в наших планах. Оправдание тому, что я обращаюсь к Вам во второй раз, у меня есть: то, что в прошлом месяце имело ещё неопределённую форму, приближается теперь к Вам в более твёрдой организации. Я обязан основать класс инструментальной музыки (то есть её воспроизведения), имею для этого пожизненное назначение (о котором даже не просил) и могу даже сообщить, что предварительно заполучил в сотоварищи-учителя де Ану и виолончелиста из квартета Мюллера (Вильгельма М.). Из этого Вы видите, что дело серьёзно, как и то, что усердия министра я не могу оценить достаточно высоко.

Я был бы теперь чрезвычайно рад, если бы Вам и задним числом могло показаться полезным присоединиться к нам: как мой заместитель в ежегодно повторяющиеся три месяца отпуска для Англии, как старший преподаватель фортепиано и мастер игры с листа по партитуре. Мы повели бы добрую, товарищескую жизнь и сообща доносили бы до слуха прекрасную камерную музыку. Это пока как положительное предложение; но, надеюсь, с организацией концертного оркестра дело затянется не слишком надолго, и тогда наверняка найдётся для Вас ещё немало более вдохновляющего участия. — И поверьте мне, что не чистый эгоизм побуждает меня писать Вам во второй раз; я не могу без известной тревоги видеть, как упорно Вы затворяетесь от преимуществ такого духовного средоточия, как Берлин. Не хочу поучать, но по опыту хочу поделиться, как мучительно я порой сожалею, что слишком долго оставался в Ганновере. К тому же двухмесячный (скажем так) летний отпуск дал бы Вам довольно времени для независимого собирания сил и фантазирования.

И как бы обрадовались Ваши родители, которые так трогательно отклоняют всякое вмешательство в собственную пользу! — Но простите, что я захожу так далеко в уговорах; я и простейшее «нет» пойму самым дружеским образом — как упорство в Ваших взглядах и планах.

Ваш Йозеф Иоахим.

Кланяйтесь Кёнигслёвам. Напишите скоро, только да или нет.

Жене в Зальцбург

[Берлин] воскресенье рано утром. [20.6.69]

На этой неделе надеюсь приехать к вам; думаю, я ещё никогда в жизни так чему-нибудь не радовался. А ты в это время, чего доброго, думаешь, будто я тут роскошно развлекаюсь! А я под конец две ночи провёл в поезде, со среды на четверг и с пятницы на субботу, в Бергедорфе и Гамбурге, но в последнем городе сделал хорошую добычу, да и полтора дня у Хрисандера тоже стоили некоторого напряжения. Добыча эта — виолончелист Вильгельм Мюллер, которого я предварительно ангажировал на год. Я рассудил так: если я ему просто напишу, выйдут затруднения из-за его братьев в Ростоке, которые тоже хотят быть пристроены; и назначил ему свидание в Гамбурге, где coup и удался. С души у меня свалился камень — Мюллер и де Ана весьма достойные силы, и на первый год мы были бы укомплектованы. Заодно этим обеспечен мне и талантливый ученик-виолончелист Хаусман. — Ты и понятия не имеешь, сколько мелких неприятностей и затруднений приходится при этом сносить: де Сверт, Эрлих и прочие уже осаждали меня как соискатели должностей; придётся мне обзавестись шкурой потолще! — Ну, дай только Бог, чтобы Рудорф согласился на ещё одно письмо с приложением от госпожи фон Мюлер; я просто не знаю, что делать с фортепиано. — Хрисандер весь — огонь и пламя за наше предприятие и хочет поддержать его своей газетой, ибо ждёт от него самого лучшего. Он дал мне наилучшие указания насчёт берлинских персон (Грель, Беллерман и прочие); хочет и сам впредь брать на себя подходящие ему работы для содействия делу. Живёт он на удивление уединённой жизнью: землепашец, гравёр нот, учёный. К счастью, у него очень милая жена и славные дети, с которыми я теперь только и познакомился. По утрам он сам косит своё сено, кормит корову и коз, присматривает за виноградными лозами в стеклянном домике и так далее, и так далее. …

Ей же

[Берлин] понедельник утром. [21.6.69]

…Вчера вечером я играл у Мюлеров с дочерью одну моцартовскую и одну бетховенскую сонату; девушка талантлива, но о Бетховене не имеет понятия, слишком уж выросла на Шопене и Шумане. Были ещё Ориолла, Зальдерн, зять с женою (граф Шверин) и знаменитый врач Фрерихс, и всё шло совсем непринуждённо, приятно. Перед обществом я прочёл ему вслух своё прошение, которое он одобрил, только надо мне ещё внести в него пару пунктов. Я рад, что по совету Хрисандера должен был восстановить собственную свою редакцию вместо гриммовской и что у меня есть надежда самому, на свой страх, благополучно покончить с этим куском докучного труда. Но о, как же я радуюсь Зальцбургу! Жаль, министр уезжает, вернётся только в четверг, и потому всё ещё протянется на несколько дней. Что мы получим дом Корнелиуса — это уж наверное; как славно! — Сегодня в четыре обедаю у Йорка, а перед тем, пожалуй, схожу на полтора часа в кабинет гравюр с Бергом и Ш[ольцем]. — Завтра пополудни хотим в Пихельсберге, наш Вацман, ой-ой! — …

От Альгайера на днях пришли двенадцать фотографий; когда я их распечатал и радовался, что увижу тебя, вместо этого появилась — Виардо. Я написал, что против такого обмена протестую. Перепутали гробницу с миртами!

Жене

[Берлин] 23 июня [1869]

…Здесь стоит самая холодная, самая сырая погода на свете; но я почти радуюсь этому, ибо есть надежда, что она не пребудет в этакой безотрадности и что прекрасную пору мы вкусим вместе, — ведь в Зальцбурге, кажется, дела с погодою те же, что и здесь. — Я всё же думаю наконец в понедельник выбраться; известий от Рудорфа у меня, правда, нет, и я не верю, что он передумает после моих повторных уговоров, но тогда я хочу на первый год вовсе выпустить фортепиано из своего ведения. Ибо мне надо или иметь человека, который, как Рудорф, вполне отвечал бы мне и по-человечески, и в музыкальном настрое, или настоящую фортепианную знаменитость, вроде Таузига, Рубинштейна, а на это средств покамест вовсе не хватает. Для моей главной цели, оркестра, оно мне и вовсе не нужно, и в конце концов я совсем сбуду его с рук. Завтра Мюлер вернётся из Дюссельдорфа, и тогда посмотрим. — Я позавчера с Шольцем, Йорком и Бергом совершил прелестную прогулку; не подозреваешь, какие совершенно прекрасные пейзажи являет ближайшая окрестность Берлина. Не то чтобы по-настоящему внушительное величие, но возвышенный покой и красота линий и такие отрадные лесные уголки, сквозь которые видишь, как поблёскивают озёра Хафеля с их чудесными водяными растениями, лебедями и парусниками, — так что я уже поистине предвкушаю, как поведу тебя туда солнечным осенним днём. Да-да, гордая жительница гор, и у Марки есть свои прелести! …

Кларе Шуман

[Зальцбург, 11 июля 1869]

Дорогая госпожа Шуман,

мы слышим о возможности, что Вы выберете Гастейн как курорт для отдыха. Это ведь совершенно чудесная мысль, и я желал бы знать того врача, у которого столь разумные мысли, действующие осчастливливающе на друзей и вдали; ему причиталась бы благодарность и моя клиентура.

Но теперь я хотел бы весьма настойчиво просить Вас не оставлять нас слишком долго в — пусть и радостном — ожидании! Разочарование, во-первых, было бы потом вдвойне ощутимо, а во-вторых, я охотно сообразовал бы с Вашим появлением и те прогулки, которые мы с удовольствием предпримем при нынешней устанавливающейся прекрасной погоде. Подумайте, что я, например, никогда не был в Гастейне, доезжал лишь до Голлинга по дороге туда. Приедь Вы теперь с Марией или Юлией, а то и с обеими (что было бы лучше всего), мы могли бы взять сообща двуконный экипаж и совершить за три дня примерно ту поездку, выходя у всех красивых мест (Халляйн, Берхтесгаден, Голлинг и прочие); это было бы поистине единственно прекрасно, если бы мне дозволено было быть Вашим проводником средь всего этого природного великолепия, грандиозного. Жена моя тоже уже от сердца радуется этому делу; почти слишком хорошо, чтобы сбыться! И потому напишите скоро, совсем скоро подтверждающее слово. Думаю, Вы приедете скоро, если решились на Гастейн, и потому откладываю рассказ о своём положении до той поры.

Это, увы, немного — пока всего лишь уроки; но если небо пошлёт мне хороших учеников, и в надлежащем числе, то через оркестровый класс я, быть может, всё же выращу себе художественную радость на будущее, и эта мысль, в соединении с надеждой дольше жить при своих и в постоянном труде, и склонила меня к согласию. Думаю, это сделано правильно. …

Эрнсту Рудорфу

Зальцбург, 10 июля [1869]

Дорогой коллега!

Уже давно восьмое число, и Вы со своей швейцарской поездки, верно, снова дома и — как ни тяжко это даётся! — деятельны в тесных улочках Colonia Agrippina. Не знай я, что и Вы порой бываете немного не расположены к писанию, мне солоно пришлось бы извиняться перед Вами, что я ещё не выразил своей радости по поводу Вашего согласия, после того как бомбардировал Вас своими пожеланиями вблизи и вдали. Ваше согласие пришло в тот миг, когда я в Берлине собирался на поезд, чтобы лететь к своим. С тех пор здесь минуло четырнадцать дней — не знаю как. Подумайте, что с прошлого октября я шесть-семь месяцев был вдали от дома, и Вы поймёте, как я в этом божественном уединении ото всего докучного, от концертов и дел, радовался своим близким, с которыми уже совершил и прелестнейшие прогулки в окрестностях Зальцбурга. Не вовсе без хандры о моих грядущих берлинских летних месяцах при этом, правда, обошлось, что я хочу сказать Вам доверительно и в утешение. В этом Вам будет лучше! Когда Вы выбрали себе время отпуска? Списывались ли Вы с министром уже (напрямую)? Круг Вашей деятельности ведь, в сущности, легко установить: уроки фортепиано более продвинутым пианистам (причём Вы можете поставить условием приёма в Ваш класс некое умение), уроки камерной музыки, поскольку в них участвуют Ваши ученики (для чего я предоставлю Вам струнников, то есть людей, а не рояли), игра с листа по партитуре и руководство оркестровыми упражнениями, когда таковые вообще появятся! — во время моего отсутствия. Нравится ли Вам это? Я охотно, правда, узнал бы об этом от Вас поскорее. Ещё я хотел бы попросить Вас сказать мне, не можете ли Вы порекомендовать хорошего учителя фортепиано для начинающих. Я ведь хочу для всех поступающих поставить условием учиться фортепиано, и я доверил бы Вам надзор за этим классом, ибо Вы (несмотря на мои занятия у Плайди!) подойдёте для этого лучше, чем я. Хорошо было бы, если бы не пришлось вызывать кого-то со стороны; в Берлине ведь, верно, найдётся подходящий учитель! Разумеется, Вы с беспощадной откровенностью сообщите мне все Ваши пожелания — я мог многое позабыть. — Мы начинаем не на широкую ногу. Но всё же мне кажется, что дан зародыш для развёртывания превосходного, и я со своей стороны не дам недостатка в выдержке. Ваш папа сказал мне недавно однажды, что в этом-то и беда, что в Берлине вечно начинают с непомерных замыслов, продолжают посредственным исполнением и уничтожают беспощадной критикой. Подадим же, уважаемый друг, друг другу руку в том, чтобы мы, насколько от нас зависит, не заслужили этого упрёка. И да обретём мы в итоге сочувствие лучших! Дайте о себе знать скоро; думаю, в случаях списаться до свидания осенью недостатка не будет. — На будущей неделе госпожа Шуман проедет здесь по дороге в Гастейн; как славно! Думаю, мы с женой совершим эту поездку вместе с нею и по пути основательно узнаем всё прекрасное на этом пути. Завидуете нам?

Самые дружеские приветы от моей жены, а от меня ещё просьба сказать всё самое доброе от нас Вашим милым домочадцам.

Сердечно преданный Вам Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Кёльн, 18 июля 1869

Дорогой, уважаемый господин Иоахим!

С воскресного вечера я снова здесь, и теперь за моими первыми беглыми словами должен наконец последовать несколько более обстоятельный ответ, который, правда, по большей части опять-таки есть вопрос. Прежде всего я должен сказать Вам, что всё более и более понимаю, как Вы были правы и как добра была Ваша воля ко мне, когда Вы ещё раз уговаривали меня согласиться на Ваше предложение. Примите же ещё раз сердечную за то благодарность и поверьте, что в этом направлении я хотел бы сказать ещё много больше, чем доведётся Вам тут прочесть. Иное оставление и расставание, правда, даётся мне весьма тяжело, но, должно быть, мне как раз и полезно принудить свою натуру и отказаться от того, чтобы забиваться в свой угол. …

Тому же

Зальцбург, 23 июля 1869

Дорогой господин Рудорф!

Ваше письмо к госпоже Шуман мне, к сожалению, пришлось переслать ей сегодня в Лихтенталь: она вместо того, чтобы приехать поездом, вдруг отписалась, что не может слишком далеко отлучаться из дому по причинам, точнее не названным. Мы хотим теперь завтра вдвоём отправиться в ледниковый мир, погода до того манит — ясная и жаркая. Ваши пожелания я сегодня сообщил в Берлин. …Вероятно, позднее Вас попросят об участии в теоретическом преподавании, где тогда легче будет осуществить расширение жалованья. — Я тоже полагал, что Вы будете давать около десяти часов (не более) в неделю, кроме прибавляющихся позднее оркестровых упражнений, когда я в отъезде. О всеобщих каникулах пока ещё ничего не определено. Думаю также, что это и иное имеет время до сентября, когда мы будем в Берлине. Испытания для приёма учеников состоятся в течение четырнадцати дней перед открытием школы, то есть с 16 сентября до 1 октября. Я прибуду в Берлин 14 сентября и надеюсь, что и Вы сможете тогда быть там. — В ближайшие же дни Вы прочтёте в газетах исходящее от Кураториума Академии искусств объявление, в котором стоит всё необходимое, чтобы ознакомить учеников с условиями приёма. Для своего класса и класса де Аны я поставил решение определённой задачи перед распределением по соответствующим классам. Для фортепиано это было невозможно, так как Вы согласились позднее и, к сожалению, не имеете ещё помощника-учителя; а с объявлением дольше медлить было нельзя. Если у Вас ещё есть желание уточнить условия приёма для Вашего класса, то прошу Вас тотчас же об этом известить, и оно будет по возможности скоро добавлено. Ах! но этот помощник-учитель!! X тоже обратился ко мне — но я нахожу его манеру жёсткой и сухой, а так не годится! …Слыхали ли Вы о некоем господине Барте (ученике Бронзарта, ныне действующем у Штерна)? …Прежде всего необходимо, чтобы Вы питали доверие к Вашим сотоварищам-учителям, и потому я настоятельно прошу Вас о скорейших предложениях в этом отношении. Думаю, за четыреста — пятьсот талеров жалованья всё же кто-нибудь охотно взялся бы за дело. Быть может, Хиллер назовёт Вам подходящего человека.

Вольных учеников должно быть треть от всего числа; так что нет ни малейшего сомнения, что Ваш протеже может быть принят во внимание, если его дарование к тому его квалифицирует. На дам я для начала ещё не рассчитывал; ведь ученицы Штокхаузена должны заниматься фортепиано у учителя сольфеджио. Скрипачек я ни в коем случае принимать не хочу. Если, впрочем, наберётся достаточное число пианисток, то Вы можете организовать для них класс; я ничего против не имею. Думаю, это имеет время до сентября!? Итак, напишите мне; до 30 июля я во всяком случае снова буду здесь со своей поездки и хочу самым пунктуальным образом посвятить себя нашему делу. Большую радость доставляет мне намерение [Леонгарда] Вольфа.

С сердечным приветом Ваш Йозеф Иоахим

От Эрнста Рудорфа

Кёльн, суббота, 31 июля 1869

Дорогой, уважаемый господин Иоахим!

Мне следовало бы поблагодарить Вас за Ваше письмо и ответить на относящиеся к делу вопросы раньше; но отчасти не находилось времени, отчасти я ждал известий о личных обстоятельствах господина X, чтобы по ним решить, можно ли его предлагать или нет. Теперь они пришли, и, судя по ним, во всяком случае, представляется мне разумным от его кандидатуры вовсе отказаться. Я вчера написал Рейнеке, чтобы узнать у него местопребывание молодого Грига. Не находите ли Вы, что он был бы весьма подходящ и приятен? Он был одновременно со мною в Лейпцигской консерватории, лет на пять моложе меня и уже тогда был весьма дельным. Во всяком случае, он — тонкая музыкальная натура (Вы, по крайней мере, верно, слыхали разговоры о его сочинениях), и я полагаю, что и игра его на фортепиано хороша. О господине Барте я не знаю почти что ничего; есть лишь смутное представление, будто он из «барабанщиков будущего», как я где-то слышал; но в этом я могу и ошибаться. …

Только относительно приёмного испытания я позволю себе посоветовать Вам перемену. Мне кажется, что ни в интересах учителей, которые все дни должны быть на посту, ни в интересах учеников, не знающих, чем им заняться столь долгое время до начала занятий, без уроков, в Берлине, не лежит назначать для приёмного испытания срок в четырнадцать дней. У нас это всегда улаживается в один день перед собранным учительским коллегиумом, и притом непосредственно перед началом занятий; и все, с кем я об этом говорил, в том числе и Кёнигслёв, полагают, что так оно практичнее всего. Итак, если мне дозволено сделать предложение, назначьте приёмное испытание на 27-е и примерно 28 сентября (понедельник и вторник); тогда расписание можно было бы вполне установить до пятницы и в этот день, то есть 1 октября, при открытии школы раздать его ученикам. Простите же, что я вмешиваюсь в эти дела. У Вас, быть может, иные соображения; но я всё же хотел сообщить Вам, что в этом принято и оправдало себя в других местах. Заявления, разумеется, должны естественным образом подаваться письменно заранее. Особого приёмного задания для своего класса я устанавливать больше не хочу; думаю, это само собою найдётся в нужный миг. Так рано, как Вы, я теперь, пожалуй, ослушником прибуду в Берлин, и Вы подумаете, что я ратую за перемену в приёмном испытании только поэтому. Но это всё же не так! Если моё присутствие не прямо необходимо, я охотно останусь ещё немного дольше для спокойной работы в деревне, ибо я здесь связан до 20 августа и при роспуске существующих отношений, как Вы можете подумать, завален всякого рода делами. Ещё одна просьба у меня под конец, а именно: не угодно ли Вам в Вашем обращении опустить «господина», от которого, как я уже надеялся, мне удалось избавиться с Вашей стороны. И на сём на сегодня сердечное прости. Кланяйтесь вместе с Вашей милой женою от Вашего верного

Эрнста Рудорфа.

Эрнсту Рудорфу

Зальцбург, 7 августа [1869]

Дорогой Рудорф!

Согласно Вашему мне весьма желанному требованию я опускаю в своём обращении церемонное «господин», но рассчитываю у Вас на такое же опущение. — Поскольку Вы в Вашем постскриптуме объявили себя удовлетворённым министерским сообщением о Вашем назначении, я до сих пор не посылал Вам официального полномочия господина министра ко мне. Слухи о Штокхаузене, которые, быть может, могли бы Вас обеспокоить, побуждают меня всё же теперь отправить Вам упомянутый документ с просьбою сохранить его или вернуть мне. Это, увы, печальная достоверность, что мы лишаемся участия Штокхаузена в нашем деле. …Мюлера на сей раз поистине нет вины. Штокхаузену в июне в Берлине устно сообщили, что он не может быть ещё назначен пожизненно. В прочих своих требованиях, насколько он их сформулировал, он отказа не получал, он даже уже снял квартиру, рядом с нами. Теперь он особенно упирается в то, что не вправе по своему усмотрению устраивать в Берлине собственные концерты, что он называет посягательством на своё артистическое призвание и несвободой, которая «художника» вообще-де делает неспособным к деятельности.

…Я сегодня вследствие отступления Штокхаузена сделал несколько предложений, так как, возможно, мне придётся Вам сообщить, если на них в Берлине согласятся. На сегодня лишь ещё то, что я согласно Вашему желанию, которое нахожу весьма разумным, просил министра перенести испытания на 27-е и 28-е. От изменения относительно Ваших отпускных месяцев прошу Вас на первый год отказаться, от всего сердца я охотно похлопочу об этом позднее. …

От Эрнста Рудорфа

Кёльн, 9 августа 1869.

Глубокоуважаемый друг!

Прежде всего сердечная благодарность за Ваше милое письмо и дружеские вступительные слова, которые я по смыслу, конечно, принимаю весьма благодарно, хотя мне пока ещё и кажется противным порядку обращаться к Вам так, как я желаю, чтобы обращались ко мне.

Как сильно поразило меня затем главное содержание Вашего письма, Вы можете себе представить. Я ведь всерьёз считал невозможным, чтобы в тех слухах о Штокхаузене было что-то истинное; и вот приходит подтверждение, какого я всего менее ожидал бы. …Помимо негодования, всё же очень велико и сожаление, что в прекрасное начало, идущее на всех парусах, тотчас опять вмешиваются и портят его, что у всего дела отнимается ореол его имени, который ведь трудно возместить. Я знаю лишь одно средство для возмещения, и Вы, верно, уже и теперь знаете, что я имею в виду; если бы только Вы и тут сразу сказали «да»! Неужели вовсе невозможно, чтобы Ваша милая жена взяла на себя хотя бы несколько часов для дам? Для господ, правда, пришлось бы изыскать иной выход, но всё же было бы уже немало, если бы для одной половины нашлось столь совершенное возмещение. Я охотно мучил бы и уговаривал самым безжалостным образом, если бы с другой стороны не должен был сказать себе, что вовсе не знаю по опыту, каково на душе у отца семейства, а ещё более у матери. Будем надеяться, что уговоры за меня возьмут на себя другие люди… О Григе я получил от Рейнеке весьма невыгодные известия, зато он хвалит Барта как превосходного техника, и потому мне кажется, пожалуй, наилучшим, если ему предложить место помощника-учителя. Он, вероятно, сумеет делать гораздо лучшие октавы, чем я; ну, это ведь тоже весьма полезно для господ учеников. …

Тому же

[Зальцбург] пятница, 13-го [авг. 1869]

Дорогой друг,

только что получаю из Берлина прилагаемое отношение, в котором министр сообщает мне, что передаёт мне единоличное верховное руководство музыкальной школой. Это, вероятно, ответ на то, что я непрошено, тотчас после дезертирства Штокхаузена, сделал несколько предложений в Берлин, ибо полагал, что они в тягостном положении министра во всяком случае должны быть желанным вкладом в планы реорганизации. Ответственность, которая мне отсюда вырастает, для меня отнюдь не желанная прибавка, — но так как я и впрямь не вижу, как при отказе с моей стороны в Берлине можно изыскать выход, без того чтобы в конце концов не предприняли неприятных для меня шагов, то я принимаю бремя возложенного на меня «верховного руководства», которое во всяком случае служит желанным свидетельством доверия министра.

Но тут мне теперь прежде всего надо знать, согласны ли Вы с одним главным предложением, ибо оно отвело бы Вам изменённый круг деятельности, при котором я, впрочем, принял во внимание Ваши склонности. Вы должны теперь по моему плану вместо Штокхаузена взять на себя руководство хором в певческом отделении. Это составило бы Вашу главную деятельность, а из прежде взятых на себя обязанностей у Вас остались бы лишь, во-первых, замена меня в оркестровом классе и, во-вторых, подлежащая ближайшему уговору с Вами работа в качестве учителя фортепиано, например ансамблевый час. Настолько Вы, думаю, будете благосклонны к моим пожеланиям.

Не так уверен я, понравится ли Вам та личность, которую я хочу постараться заполучить для фортепиано, поскольку высвободившиеся через отступление Штокхаузена средства позволяют привлечь новую значительную силу. Я имею в виду Таузига как учителя фортепиано! Вы знаете его, верно, лишь как виртуоза и наткнётесь на известную холодность в его исполнении, а также на его вагнеро-листовское прошлое. От последнего он, как я знаю по личному общению, изрядно излечился, и я полагаю, что в музыкальном общении с нами он сложил бы с себя иную резкость. Что же до его объективной техники, то она кажется мне в нём единственной в своём роде, и я также через его игру и некоторые работы (например, обозначения баховских фуг) проникся к нему самым решительным уважением. Вопрос теперь в том, верите ли Вы в плодотворное хождение вместе с ним; ибо да будет далеко от меня сковывать Вас с несимпатичной Вам личностью в учреждении, для которого радостная вера каждого в целое — главное, а не то или иное блистательное имя. Напишите мне без обиняков Ваше мнение — а ещё лучше телеграфируйте, если согласны, примерно так: «С выбором и изменением моей деятельности согласен»; ибо поистине мало времени терять, коли школа должна открыться 1 октября. Таузиг ещё не знает ни слова, и об отказе с Вашей стороны он никогда не узнал бы. Если Вам случайно известно, где он сейчас находится, то телеграфируйте мне в случае Вашего согласия и его адрес; в Берлине его как раз нет. — О госпоже Шуман я потому не подумал, что обучаться будут главным образом мужчины, да и достаточной для неё суммы не имеется. — Для пения я подумал о Шульце в Гамбурге. Жена моя никогда не преподавала; к тому же она в этот миг в Гмундене, в гостях у подруги. …

Кларе Шуман

Зальцбург, 16-го [авг. 1869]

Дорогая госпожа Шуман,

как мне было жаль услышать, что Ваше пребывание на Риги не столь отрадно, как мы надеялись. Я всё ещё храню в тёплом воспоминании ту прелестную неделю, что мы провели наверху с Бендеманом! В нашей поездке было райски; всё время прекраснейшая погода и такая смена отрадных и возвышающих пейзажей, какой я ещё не вкушал. Мы пробыли в отлучке восемь дней. Но я не оставляю надежды, что Вы хотя бы на будущий год совершите с нами поездку по Зальцбургскому краю, который, верно, станет нашим постоянным местом отдыха. Правда, сам я впредь буду иметь лишь шесть недель летних каникул, но жена и дети всё же могут пользоваться чудесным горным воздухом, в котором они так хорошо растут, целых три месяца, если они приедут сюда недели на три раньше и на столько же позже вернутся в Берлин. Мы платим за нашу просторную квартиру (с начала июня до конца сентября) 380 гульденов; то, что дороже стоит дорога, окупается тут более дешёвою, по сравнению с Гарцем или Тюрингией, жизнью, так как мы ведём собственное хозяйство. На эту осень мы намерены оставить двоих младших с превосходными двумя слугами здесь до 1 октября; жена с мальчиками и я хотели бы во второй половине сентября выехать вперёд домой, чтобы устроить переезд и быть в порядке, когда прибудет самая малая ватага. Но, конечно, я очень охотно сообразую с этим свои распоряжения, смогу ли я быть у Вас примерно ко времени свадьбы Юлии. Мне доставило… [фрагмент письма обрывается редакторской купюрой]

Эрнсту Рудорфу

[Конец авг. 1869]

Дорогой Рудорф!

Так как Вы телеграфировали о «свидании в пути», я не вполне знал, куда мне Вам писать, и думал, что от Вас, верно, ещё что-нибудь узнаю. Теперь, тотчас по получении Ваших строк, сообщаю Вам, что мне, к сожалению, нечего сказать нового, вот и всё! Моя надежда уговорить Брамса, чтобы он взял на себя фортепиано, в твёрдой надежде, что и иная подходящая ему деятельность при нормальном росте школы вскоре к тому прибавилась бы, мне, увы, не удалась. Я надеялся, что Вы устно поможете мне его склонить! Несколько дней с ним — всегда выигрыш, и так я тоже немало вдохновляющего обсудил с ним о моём предприятии, а также познакомился с совершенно чудесными вальсами с многоголосным сольным пением (то есть, в сущности, вальсами-песнями) его сочинения. Самобытно и прекрасно! От Таузига я отказался ещё до Вашего письма и радовался потом Вашим сомнениям, когда Вы сказали мне, как сильно я был прав. Ибо когда я как раз собирался писать Таузигу и связать его судьбу с нашей школой, мне будто совесть схватила меня за руку, и те немногие доводы разума не устояли против отвращения к его расчётливой змеиной гладкости. У меня и впрямь была бессонная ночь, и в эту ночь мне, среди прочего, стало ясно, что никто, кроме Таузига, не мог быть автором брошюры о фортепианном преподавании, вышедшей под именем Карла Фукса и присланной мне сюда. Знаете ли Вы её? Хорошие замечания, но напыщенность философской глубины и трезвого расчёта, которая мне противна; при этом жеманное умничанье — стихия «будущников» безошибочна. Что тоска моя тут пала на Брамса, Вы поймёте — увы, ведь бесплодно. Теперь я должен просить Вас удовольствоваться старыми планами; покамест хотя бы сохранить за собою фортепианный пост. Вы ведь, кроме госпожи Шуман, никого не сумели бы мне предложить! Но, не говоря уж о том, что она дама, нет и достаточно средств; ибо менее чем за 2000 талеров и зимний отпуск её решительно не заполучить. Будем уповать на будущее. Я подал министру совет объявить пока одно инструментальное отделение, с добавлением: о певческом отделении дальнейшие сообщения сохраняются за нами. Стало быть, мы снова встречаемся! О пении напишу обстоятельно, когда вернусь из Мюнхена; Ваш совет насчёт тамошней хоровой школы беру ad notam. Простите мою мазню; у меня от многого писания этими днями страх перед косточкой на запястье. …

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн близ Эльце, Ганновер, 2 сент. 69

Дорогой уважаемый друг!

Не для того, чтобы при Ваших многих писчих мытарствах снова досаждать Вам вопросами, но главным образом чтобы поблагодарить Вас за Ваше весьма милое письмо, отвечаю я Вам так скоро. Мне поистине отрадно прочесть от Вас о Таузиге то, что Вы пишете на сей раз, и это правда — следовало бы всегда поступать лишь с высочайших точек зрения; как ни непрактично это иной раз кажется для мгновения, столь же верно, что это в основе и единственно практичное. В этом смысле я очень понимаю и то, как Вы пришли к мысли заполучить Брамса; это ведь во многих отношениях не могло быть ничего более идеального; только осуществимость и прекраснейших планов имеет свои границы, и это доказывает не только отказ Брамса, но я полагаю также, что при всём прежнем складе дела трудность вывести нечто удовлетворяющее его и всех была бы весьма велика. Но об этом как-нибудь устно подробнее. Я надеюсь теперь, что позднее всё же придут к тому, чтобы склонить госпожу Шуман к принятию фортепианного класса, и я тогда с поворотом налево перейду к хору. Виды на хор вовсе оставить, после того как я раз отведал крови, мне было бы весьма тяжело, и мне кажется также из Вашего письма следующим, что Вы позднее намерены вновь ограничить моё участие в фортепианном классе и взамен передать мне хор. Покамест я, впрочем, с поворотом дел вполне согласен. — То, что я всё снова возвращаюсь к госпоже Шуман, отчасти кроется и в том, что мне кажется, будто перед нею некоторым образом в долгу — уготовить ей на будущее прочное положение; ей этим, конечно, существенно облегчилось бы постепенно отступить от публичности.

Подумали ли Вы о помощнике-учителе для фортепиано? и заполучили ли для этого господина Барта? …

Чтобы теперь хоть раз потолковать не только о музыкальной школе, я хотел бы всё же рассказать Вам, с каким восхищением я недавно прочёл статью Германа Гримма о гётевском «Западно-восточном диване» и госпоже фон Виллемер. Вы это, конечно, давно знаете, иначе должны были бы себе выписать (это стоит в июльском выпуске «Прусских ежегодников»). Сколько интересного, влекущего узнаёшь при этом, и как вновь привязываешься к рассказчику. Только одно даёт несколько унылое послечувствие, когда подумаешь, как скупо и всё скупее становятся в мире такие люди и столь тонкие, поэтические отношения! Это правда, в Берлине их ещё всего больше, но какая груда мерзостей рядом.

Брамсовских вальсов-песен я весьма жажду; уже самая идея кажется мне прелестной, и как ни нова она, всё же, в сущности, естественна. Ещё раз благодарность за Ваше письмо и самые сердечные приветы

от Вашего верно преданного Эрнста Рудорфа.

Кларе Шуман

[Зальцбург, нач. сент. 1869]

…Фрейлейн Реган здесь и поёт прекраснее, чем когда-либо, теплее, чем в Лондоне. Вчера она пела у великой княгини Елены с моею женой дуэты Мендельсона, экспромтом; было истинным наслаждением слушать, и я подумал, что и Вам это должно бы доставить радость. Не хотите ли Вы как-нибудь в виде промежуточного номера дать шумановские дуэты с Урси и нею? Ну, во всяком случае приватно! И нельзя ли дать брамсовские вальсы во втором концерте? Я похлопочу о достойном теноре и басе, если Вы напишете мне в знак согласия. Рудорф ведь может играть бас. Это было бы упоительно! — Бендеман дней четырнадцать назад примерно дал мне знать, что ждёт меня с 16-го, и так как он не отменял, я в этот день у него и буду. Я должен самое позднее 20-го быть в Берлине; ещё очень многое надо подготовить. Я выезжаю отсюда 14-го, и так как свадьба, к сожалению, отложена, не через Баден, где я мог бы быть лишь мельком. Зато у меня ведь есть чудесная уверенность видеть Вас дольше в Берлине! Скажите милой фрейлейн невесте, как искренне я разделяю её чувства и как от сердца желаю, чтобы туча, что её ныне печалит, скоро уступила солнцу её счастья, прочного. Напишите мне, прошу, когда должна быть свадьба, чтобы я хотя бы вдали осушил бокал за её здоровье. Надеюсь также, Вы скажете мне ещё, что я 28-го буду экзаменовать Феликса для приёма в Академию. Я не уступлю лейпцигцам отличия дать сыну Шумана место, какое могли бы предложить и мы. …

Эрнсту Рудорфу

Зальцбург, 6 сент. [1869]

Дорогой Рудорф!

…Относительно помощника-учителя для фортепиано я считаю наиболее подходящим устно подыскать предварительного в Берлине — мы оба не знаем никого, кого хотели бы прочно приковать к нашим целям. — Хорошее в нашем учреждении до сих пор то, что мы не приняли ни единого несимпатичного элемента. Будем шагать медленно, но верно вперёд! Когда я гляжу на пышные объявления, например Венского музыкального общества, где самые противоречивые элементы бесплановно шумят, я радуюсь, что основываю нечто прочное, через что благоговейно взращивается лишь испытанное. На это нужно время. Певческий класс едва ли сможет возникнуть раньше Пасхи. Я написал Шульце в Гамбург, но ещё не получил ответа. Его мы при организации хорового класса во всяком случае должны будем привлечь к совету; но настолько мне теперь уже ясно, что неразумно соединять с Академией простой дилетантский певческий союз по обыкновенному образцу. Путь, которым идёт Вюльнер в Мюнхене, и мне весьма симпатичен; благодарю Вас, что Вы обратили на это моё внимание. Сообщить тетради с упражнениями ни Перфаль, ни сам Вюльнер, впрочем, не склонны. Мы ведь можем сообща выработать нечто подобное, если у Вас есть охота. — Зар, который как раз здесь, сказал мне, что Плайди больше не состоит в Лейпциге. Мой старый учитель фортепиано! Несколько педантичный и не вполне приятный как человек, но основательный знаток механизма, без ошибок и манерности в отношении туше. Не стоит ли постараться заполучить его для обучения скрипачей и прочих, которые обязательно занимаются фортепиано? Напишите мне и об этом словечко в Кёльн. Как я рад, что теперь могу сказать «устно подробнее!» Приезжайте, прошу, как можно раньше, не после 26-го.

Сердечно Йозеф Иоахим.

От Германа Леви

Карлсруэ, 12 сент. 1869

Уважаемый друг,

я и сам не знал дня свадьбы, должен был сперва написать госпоже Шуман, отсюда и задержка ответа. Только что приходит её письмо, в котором она сообщает мне, что написала тебе сама. «Семерых воронов» я своевременно доставлю. Госпожа Шуман, верно, написала тебе, что была несколько раздосадована твоим поведением во время твоего пребывания в Бадене. Она рассказала мне об этом с такою страстностью, что все мои возражения оказались брошенными на ветер. Говорю тебе это, чтобы попросить тебя — если это не слишком большой для тебя крюк — несмотря на отсрочку свадьбы, приехать в Б.; парой дружеских слов с твоей стороны всё снова будет улажено. Госпожа Ш. вообще в последнее время очень раздражительна и нуждается более, чем когда-либо, в дружеском утешении. —

Попадался ли тебе на глаза одиннадцатый том дневников Фарнхагена? Как ни противно видеть значительного человека увязшим в этакой сплетне, так же забавно всё же вновь его слушать. Тебя этот том заинтересует совсем особенно, ибо он рисует время и круги, в которых ты сам в 54-м году вращался. Перед добропорядочностью убеждений и деятельной силой Беттины и впрямь проникаешься уважением! Чудесно то, что Фарнхаген говорит об отношении Рахели и Беттины к Гёте, на стр. 161. Чего ты только, человече, уже не пережил и не повидал, и почему ты ни разу не раскроешься? Что ты знал самого Фарнхагена, я не знал. Не дай странице 127 тебя раздосадовать. Беттина наверняка не неправа. Я думаю, у тебя при суждении о названном там сердце берёт верх над рассудком, ты переоцениваешь в друге писателя?? Передай твоей жене и детям самые сердечные приветы. В будущем июне я снова наведаюсь в Берлин. В добрый час новому предприятию, да принесёт оно тебе и доброму делу прекраснейшие плоды. — Всегда твой

верный Герман Леви.

От Клары Шуман

Баден, 23 сентября 1869 г.

Любезнейший Иоахим,

я не могу медлить с благодарностью за Ваши сердечные строки ко мне и к Юлии, столь отрадно говорящие мне в самое сердце, — не могу ждать, пока увижу Вас. Я должна тотчас пожать Вам за это руку; Юлия сделает это в скорейшем времени из Турина, где будет через восемь—десять дней. Как тонко выбрали Вы подарок — это обрадовало нас до глубины души; а о том, что Вы вообще прислали такой, я здесь ничего говорить не хочу, ведь речь тут должна идти лишь о радости и благодарности.

Вчера было венчание, и, как ни безмерно тяжела была боль разлуки, всё же счастье обоих, обнявших друг друга в истинном блаженстве, бросило на неё смягчающий луч. Но как тяжело отдавать дитя навсегда — это может почувствовать лишь материнское сердце; я думала, что это будет очень тяжело, а ощутила в тысячу раз тяжелее.

Вы, верно, слышали от Рудорфа, что я записала мою Евгению в музыкальную школу; к сожалению, она не может поступить к первому октября, потому что в семью, которую я наметила ей в пансион, она не может вступить раньше десятого октября. Смею ли я довериться Вашему покровительству, что Евгению примут позже?

Вам теперь предстоит переезд, который, конечно, отнимет у вас обоих много сил; как хотелось бы в такие времена быть полезной! —

С сердечнейшими приветами Вам и Вашей милой жене

Ваша

старая верная

Клара Ш.

Здесь все кланяются.

Адольфу Шульце в Гамбург

Берлин, 26 сентября 1869 г.

Уважаемый господин Шульце,

я ещё не выразил Вам моей радости по поводу Вашего письма, исполненного надежд, хотя со времени его получения прошло уже почти четырнадцать дней! Но пришло оно как раз тогда, когда я собирался покинуть Зальцбург. С тех пор я в пути целыми днями позировал художнику Бендеману в Дюссельдорфе, а по приезде сюда (одиннадцатого) застал самые неотложные дела по открытию музыкальной школы, которое, с Богом, состоится теперь первого октября. Были бы Вы уже при этом! К сожалению, я не застал в Берлине и министра фон Мюлера, с которым тотчас хотел обсудить Ваше отрадное письмо, ибо перелом ноги у его дочери покамест удерживает его в Путцаре. Но сегодня, поскольку я отсюда сразу же доложил о Вас, я получил от министра полномочие «в пределах известных мне условий и средств и по моему усмотрению вести с Вами дальнейшие подробные переговоры». Звучит это превосходно, ибо тем самым я получаю полную возможность исполнить Ваше и моё желание — устроить устную беседу, как и где Вам будет угодно. Я предлагаю Берлин и какое-нибудь время после первой недели октября. — К сожалению, однако, по совести я должен прежде упомянуть ещё об одном обстоятельстве, которое может повлиять на Ваше решение, ведь Вы не одни на свете. Министр, а именно, говорит далее: «Надлежит заметить, что твёрдого, по штату положенного жалованья господину Шульце покамест столь же мало может быть назначено, как это было невозможно и в случае господина Штокхаузена». Слово «покамест» — моё утешение; ибо я знаю, что твёрдое, честное намерение министра — добиться пожизненной должности через два года (на столько располагаемы средства). Как конституционный чиновник он ведь не может предвосхищать решение палат. Я могу со всей честностью сказать, что и сам согласился бы на временное назначение и что лишь мои ганноверские прецеденты, вероятно, тотчас принесли твёрдое назначение, которого я не ставил условием. Мой довод тут в том, что необходимые на два года средства имеются — их достаточно, чтобы показать добрые результаты. Если к тому времени взрастёт нечто доброе, то палаты охотно дадут это продолжить. В противном случае и мы не пожелали бы удерживать должность, которая не идёт на пользу искусству. Вот моё извинение, если я и далее буду держать переговоры в своих руках, не имея возможности тотчас предложить Вам выгоды, на которые Ваше денежное положение в Гамбурге даёт Вам право. Успокойте же меня поскорее несколькими строками в моих сомнениях и верьте, что готовность, выказанную в первом Вашем письме, я с благодарностью храню в сердце. У меня дома всё в суматохе переезда; во вторник мы думаем быть в новой квартире: Эйхеналлее, № 8. Если увидите Хрисандера, поклонитесь ему и скажите, как сильно я занят. Иначе я тотчас написал бы.

Всегда в искренней преданности и почтении

Йозеф Иоахим.

Эдуарду Бендеману

Эйхеналлее, № 8, 19 ноября [1869 г.]

…Вы, уважаемый друг, взяли на себя задачу написать мой портрет — задачу, отвлекающую Вас от Вашего собственного призвания, — на самых великодушных условиях, как я полагал, с мыслью устроить нечто общеполезное для публичного заведения (Пештского музея). Ныне же, побуждённый горячим желанием моей жены обладать произведением искусства, представляющим её мужа в облагороженном виде, я пришёл к мысли доставить ей нежданную рождественскую радость этим портретом. — Извините это моей любовью к жене, если я теперь решаюсь на вопрос: не слишком ли Вас разочарует, если Ваш труд вместо посвящённого предметам искусства, принадлежащего народу пространства перекочует в мой собственный, скромный дом. Я мог бы на случай Вашего согласия и позже всё же заказать какому-нибудь указанному Вами художнику копию для первоначальной цели. Ответьте, прошу Вас самым дружеским образом, без утайки откровенно на этот вопрос; ибо мою жену всё же порадовало бы, если бы пештцы получили оригинал, а мы — копию. Если бы Вы написали мне в ближайшие восемь дней, я не рисковал бы тем, что письмо Ваше попадёт в руки жене: до двадцать шестого она в Гамбурге.

На сегодня с сердечным приветом милым Вашим

Йозеф Иоахим.

Тому же

[Берлин], 15 декабря [1869 г.]

Уважаемый друг,

с сердечнейшей благодарностью пересылаю названную госпожой Шуман сумму — которая, правду сказать, кажется мне столь несоразмерно малой, что я всё думаю, нет ли тут ошибки! Вы ведь скажете мне совсем откровенно, если возникло какое недоразумение; не правда ли? Теперь же я должен ещё мучить Вас просьбой распорядиться упаковать и переслать сюда картину, ибо мне не хочется оставлять неисполненной надежду жены получить её в подарок к Рождеству. Человек ведь слаб! К несчастью, бедная моя жена со вчерашнего дня прикована к постели; очень сильная и мучительная болезнь горла донимает её. К счастью, врач смог дать мне успокоение, что это не дифтерит; но несколько дней это во всяком случае продлится. Как радовалась бедняжка рождественским хлопотам для детей! Дай Бог, чтобы к сочельнику она вновь поправилась.

О моей школе могу сообщить лишь самое лучшее; из разных мест поступают всё новые заявления. Имеющиеся ученики делают отчасти весьма отрадные успехи, а ансамблевые занятия таковы, что разучивание уже теперь доставляет мне наслаждение и что я могу надеяться увидеть исполненным моё первоначальное желание — со временем создать себе оркестр. …

От Эрнста Рудорфа

Берлин, Вильгельмштрассе, 78, 10 марта 1870 г.

Дорогой, почтеннейший друг!

…Жаль, что Вы не сможете быть на «Альцесте»; уже недавно, в жалком репетиционном зале, где всё в звучании слипается одно с другим, мы получили от неё сильнейшее, потрясающее впечатление. Вальсы Вам тоже следовало бы услышать; иные выходят превосходно, особенно соль-минорный и первый ми-мажорный, а также фа-мажорный и ля-минорный (№ 5); напротив, «Дунайский берег», от которого я, собственно, ждал больше всего, не пожелал ещё произвести того действия, какого ожидаешь; быть может, главная вина тут на неблагоприятном помещении, а может быть, и на том, что слишком много в нём дуют.

О школе в целом можно сообщить лишь доброе. Оркестровый урок посещается очень исправно и регулярно, и я упиваюсь гайдновскими симфониями. Поистине, нужно сперва выйти из консерваторского возраста, чтобы вполне постичь, как это прекрасно. Шесть лет назад я не имел и десятой доли той радости именно от этой музыки, что теперь. …

…Позавчера министр вдруг велел призвать меня к себе, после того как я, разумеется, не видел его с Нового года. Я не ждал ничего худого, думал даже напротив, что, может быть, через личную встречу, пусть и чисто служебную, удастся вновь завязать более дружеские отношения. Но какова была причина? Он призвал меня к ответу за то, что я не известил его о том, что Штерн в своём ближайшем концерте даёт мою увертюру, а я взялся ею дирижировать. — Мысль о том, что эта затея могла бы иметь хоть что-то общее с моим служебным положением, была мне настолько чужда, что я мог с полной искренностью заверить его: мне просто и в голову не приходило, будто он по этому случаю ожидает от меня какого-либо сообщения. …

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], 12 мая [1870 г.]

Уважаемый друг,

я обещал английскому композитору Макфаррену, весьма милому старому другу и превосходному, учёному музыканту, ввести его имя у Вас, если Вы ещё о нём не знаете. Он написал, помимо многих сочинений для камерной музыки и оркестра, также кантаты и оперы («Робин Гуд», «Дон Кихот» и т. д. и т. д., с успехом поставленные в Лондоне), и он полагает, что в особенности та, что прилагается здесь в фортепианном переложении (уже ради сюжета), должна заинтересовать в Германии. Это «Sonnenwendthof» Мозенталя, с английским местным колоритом. Быть может, Мозенталь сам бы её перевёл, чтобы ввести в Германии. Прибавлять что-либо к рекомендации оперы столь самостоятельному знатоку и судье, как Вы, посылая фортепианное переложение, было бы дерзостью или излишеством. Скажу лишь, что Макфаррен — мастер в инструментовке. Он говорил об этом деле в Лондоне с доктором Гунцем; но поскольку он рассказал и мне о том, я счёл, что не могу отказать ему в знаке личной симпатии — написать слово о нём дружественному мне интенданту. От души желаю давно уже ослепшему композитору, чтобы опера его была поставлена в Германии; пусть бы она Вам понравилась! —

В испорченном переплёте я виноват постольку, поскольку велел переслать мне мои ноты из Лондона в ящике; этот, видно, был дурно упакован. Простите это, господин интендант! Где Вы проведёте Ваши каникулы? Мы наверняка останемся здесь до середины июля, ведь в Тиргартене вполне сносно. Хотел бы я, чтобы какая-нибудь опера или певица обязала Вас приехать сюда!

Поклонитесь от меня сердечно Вашим, у которых, надеюсь, всё хорошо.

Искреннейше преданный

Йозеф Иоахим.

Д-ру Францу Эггеру в Вену

Берлин, 21 мая 1870 г.

Ваше высокоблагородие

почтили меня от имени комитета по столетнему празднованию Бетховена приглашением к участию в торжестве, и я прошу принять мою искреннейшую благодарность.

Но, к величайшему моему сожалению, я не имею возможности последовать почётному призыву. Я выставил бы какую-нибудь внешнюю причину, если бы, ввиду многих благородных мужей, означенных под воззванием, иных из которых я смею назвать моими личными друзьями, мне не казалось долгом быть правдивым. — Так пусть же будет сказано откровенно: я приехал бы, если бы это могло произойти с убеждением, что я буду участвовать с радостью. — Если бы, например, руководство поручили одному из местных дирижёров Вены, я, конечно, не стал бы при этом случае спрашивать о моей большей или меньшей симпатии к тому или иному имени, а как паломник к освящённому месту спокойно влился бы в общее дело, одушевлённый единственно желанием внести свою лучшую долю.

Но руководство концертами доверили двум приезжим художникам, главам новонемецкой школы, и хотя я должен признать, что нельзя было призвать более прославленных имён, всё же по совести не могу скрыть от себя, что лично для меня этим нарушается образ простого, высокого величия Бетховена, который в скромном, нравственном величии мало-помалу покорил себе земной круг.

Если при таких обстоятельствах я не смогу присоединиться всею душою к радостному деянию, то наверняка поступлю лишь в духе уважаемого комитета, если останусь вдали от торжества, дабы не нарушать желанного созвучия ликования.

И засим остаюсь с выражением глубочайшего сожаления, но в отменном почтении преданный Вашему высокоблагородию

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Баден, 13 июня 1870 г.

Любезнейший Иоахим,

я обращаюсь к Вам с просьбою: посоветуйте мне, как мне быть? Вот получаю я от венского бетховенского комитета (за подписью Гербека) приглашение. Со мною то же, что с Вами, — при мысли о бетховенском торжестве с Листом и Вагнером у меня сжимается сердце; но как мне из этого выпутаться? Я как женщина не могу поступить, как Вы, открыто высказав своё умонастроение, — это показалось бы великой дерзостью: я, женщина, перед мужчинами, — стало быть, мне придётся прибегнуть ко лжи! Но к какой? ведь осенью я опять собираюсь в Вену. Вы, правда, едва ли сможете мне посоветовать, но скажите мне хотя бы, не находите ли Вы правильным, если я откажусь? Только, прошу, тотчас словечко, ведь моего ответа скоро ждут. Скажите Вашей милой жене, чтобы она написала мне пару слов, если Вы слишком заняты. …

Ей же

[Берлин, 15 июня 1870 г.]

Дорогая госпожа Шуман!

Большое спасибо за Ваше доверие; пользуюсь минутой, чтобы откровенно признаться Вам: по моему мнению, Вам ни в коем случае нельзя участвовать в концерте, которым дирижирует Вагнер. Пренебрежительной манеры, с какой он отзывается о святом для Вас, Вы не можете игнорировать. То, что Вы дама, как я нахожу, не имеет с этим ничего общего или должно лишь тем более Вас удерживать. Впрочем, в искусстве Вы во всяком случае «достаточно мужчина». Я ответил бы Гербеку совсем просто, что прежде всего желал бы узнать что-нибудь о всей программе, прежде чем себя связывать, а затем либо дам согласие, либо откажусь.

Я всё же думаю, что неприятное мне в художественном отношении не может быть для Вас более безразличным. Не нравится мне и то, что приглашает Вас Гербек, а не комитет. Он интриган в пользу Листа, ради влияния партии, и захочет нанесённое мною поражение прикрыть Вашим участием. …

От неё же

Баден, 17 июня 1870 г.

Тысяча благодарностей, любезнейший Иоахим, за Ваш скорый ответ. Мне было бесконечно дорого, что Вы вполне и всецело согласились со мною в отказе. Он был тотчас составлен, но теперь подумайте, какой странный случай! Письмо лежало совсем готовое, но случайно никто не мог отнести его в город, и оно пролежало до вечера, как вдруг пришёл некто от Иоганнеса с известием, что Лист и Вагнер отказались. Как это вышло, не понимаю. Я написала теперь другое письмо, в котором оставила своё согласие за собою, пока не узнаю далее о дирижёрах и программе. Теперь-то уж наверняка снова напишут Вам! Любопытствую, каков будет ответ Гербека. Иоганнес пишет, между прочим, что, верно, скоро приедет сюда, чему мы очень рады. — От Леви мы ничего не слышали — он в отпуску на месяц.

Теперь Вы скоро снаряжаетесь в Зальцбург, по крайней мере Ваша милая жена! мне хотелось бы и Вас теперь спровадить из Берлина!

Спасибо за Ваше участие к Людвигу — тяжело при таком горе собраться с силами, но я всё же могу это, помышляя о других дорогих детях, которым не должна омрачать их юность.

Много любящих мыслей Вашей детворе и сердечнейшие приветы вам обоим от

Вашей

Кл. Ш.

От Клары Шуман

Баден, 28 июня 1870 г.

Дорогой, добрый Иоахим,

минувшие дни принесли мне столь многое, что я была удержана от того, чтобы вовремя послать Вам мои сердечнейшие пожелания, но мы празднуем этот день сегодня в тёплом памятовании дорогого друга, и если бы существовало сочувствие на расстоянии, Вы должны были бы это почувствовать, чего, к сожалению, верно, не будет. Ваши близкие, верно, ещё при Вас? я очень на это надеюсь, иначе это был бы для Вас печальный день! О себе не хочу Вам говорить ничего более — как глубоко удручены мы по сообщениям Фердинанда, навестившего бедного Людвига, Вы можете себе представить. Вы ведь, верно, слышали об этом через Фердинанда! Что переживаешь и с чем борешься в такие времена испытания, неописуемо. Сверх утешения, которое я имею в детях, как ощущаю я божественное утешение в искусстве! как часто прибегала я в эту пору к томику Баха, когда тоска находила на меня, и всегда старый Бах подкреплял меня и прямо-таки давал мне силы.

Иоганнес, к сожалению, не приезжает — он было собрался уже в дорогу, как пришло ему предложение места капельмейстера в концертах Общества друзей музыки (покамест частным образом), и теперь он ждёт официального запроса, а потому, разумеется, не хочет уезжать. Я уговариваю его принять должность, ведь он давно желал такой. Прекрасные средства в распоряжении, всё лето свободно, всего шесть концертов и две тысячи флоринов жалованья. Это ведь не так уж дурно. В музыкальном отношении он, конечно, вполне справится с подобной должностью; трудность для него, пожалуй, будет в том, что детальное разучивание, школьничанье, ему скоро наскучит, а затем характер его постольку создаёт затруднения, поскольку он не всегда расположен к общительности именно в те мгновения, когда это требуется, а ведь это имеет бесконечно большое влияние на оркестр. Дело это пока ещё строгая тайна… — лишь бы оно состоялось — я боюсь интриг, которые ведь нетрудно себе представить.

К сожалению, мы всё же не увидим Вас в Зальцбурге, ибо мне нужно в высокий горный воздух, чтобы укрепить нервы, и потому я снова заказала себе комнаты в Морице. Так наши пути весьма далеко расходятся, о чём я никогда не могу думать без печали. —

Прощайте, дорогой, любезный Иоахим! …

Теодору Аве-Лаллеману

[Берлин, начало июля 1870 г.]

Дорогой Аве,

бетховенское торжество здесь состоится в день шестнадцатого декабря и около него и, разумеется, охватит Missa in D, Девятую, «Фиделио», «Эгмонта», оркестровый концерт и камерную музыку. Комитет собирался пока лишь однажды и должен снова заседать только второго августа, когда будут обсуждаться подробности. Тогда я, к счастью, уже давно буду не здесь, а в Зальцбурге, в том же доме, что и год назад. Признаюсь, что вошёл в комитет лишь потому, что считаю несправедливым не внести здесь, на месте, по крайней мере своей лепты: воодушевить меня (между нами) участие Тауберта, Дорна, Штерна и т. д. не может. Побыть несколько дней блаженно, на свой лад, с Брамсом, госпожой Шуман и хорошим оркестром мне, к сожалению, не дано. Свою малую толику камерной музыки, а вероятно, и Скрипичный концерт мне, по-видимому, придётся сыграть. Но невозможно мне последовать твоему милому приглашению в Гамбург: боннское и здешнее торжества и без того удержат меня вдали от моих школьных обязанностей более, чем дозволительно. Итак, во всяком случае напиши госпоже Шуман, которая, надеюсь, сможет приехать. О её горе со старшим мальчиком, безнадёжно обречённым на гибель в доме умалишённых, ты, думаю, знаешь. У бедного Людвига было поистине нечто столь тонкое, нежное в его натуре; как безвинно поражён этот славный юноша! Кто разрешает такие загадки? — …

Жене

[Мюнхен], 15-го [июля 1870 г.]

Благодарю тебя за добрые вести. Если бы только не приходилось давать ещё и злые, военные! Ты ничего не пишешь о надвигающейся грозовой туче, которую вызвали легкомысленно-наглые галлы. Я едва ли способен думать о чём-либо ином, и не будь вас, я наверняка пошёл бы вместе с другими на войну, которая кажется неотвратимой. Слишком явно они норовят оскорбить. Благословение, что такой человек, как Бисмарк, направляет нашу политику; я чувствую себя немцем, а не австрийцем. Тебя, верно, держит au courant Берг; здесь обо мне печётся через посольство Зальдерн. Единственное моё утешение в том, что путь через Вену тебе во всяком случае остаётся открыт, даже если французы через две недели и сделают Баварию небезопасной, во что я, впрочем, ещё не верю, хотя поначалу и готов к тумакам. Конца я не страшусь; право и вера в немецкую миссию — распространять свою культуру — держат меня прямо.

«Золото Рейна» не открыло мне новой стороны Вагнера; оно, в сущности, почти скучно со своей вечно зловещей декорационной музыкой. Даже Брамс вынужден был согласиться, хотя он охотно даёт услышать от себя восхищённые отзывы о Вагнере. Меня утешают «Валькирией». Брамс уехал в Аммергау. Изе и Леви здесь нет. …

Ей же

[Зальцбург], 19-го [июля 70 г.]

Я только что прибыл сюда. Благодатный покой почиёт на этом благословенном клочке земли, прозванном Зальцбургом, который глубоко трогает меня после всего пережитого в эти дни. Действительность далеко превзошла фантазию, когда я высунулся из окна, в радостном приветствии часто грезившемуся пейзажу. Сердечная тоска по тебе и милому далёкому мальчику охватила меня; как хотелось бы мне приворожить тебя сюда к радостному сопереживанию всего прекрасного! — Дети резвы, как рыбки, и прыгали от удовольствия, что я с ними. Ни следа опасной краснухи, хотя румянца на щеках довольно! …

Из Мюнхена надо ещё кое-что наверстать. О восторге, охватившем всех, об овации молодому королю за то, что он держится Северной Германии, ты, верно, слышала. Я тоже был одной двадцатитысячной долей кричащих «ура» перед дворцом. Рассказать и не знаешь больше, да и не столько, сколько стоит в газетах. Это время, полное захватывающего дух напряжения. Прошу тебя, непременно присылай мне «Национальную газету» бандеролью и не забудь также, прежде чем уедешь, с Богом, позаботиться, чтобы нам регулярно доставляли газеты. Я хочу знать и прусскую окраску событий, хотя на позицию южнонемецкой прессы покамест жаловаться нельзя. Аммергауским представлениям конец — не из-за браконьеров Христа, а потому, что последний и другие святые призваны в армию. Баварцы говорят: в победе нам не может быть отказа, ведь сам Господь Бог идёт с армией. Ах, если бы и впрямь так было! Брамс лишь отчасти был назидан представлением, которое видел; жаловался, впрочем, и на нехватку настроения из-за скверной погоды и тягот, какими оплачивается аммергауское зрелище. — Здесь сегодня небо в облаках, но приятно, очертания гор все ясно различимы. …

Ей же

[Зальцбург], среда [20 июля 1870 г.]

…Я получил сегодня за сто талеров сто девяносто гульденов — так падают австрийские деньги вследствие войны! Здесь все за нейтралитет, за исключением военных. Однако опасаются венгерских влияний при дворе. Дай Бог скорой победы пруссакам! Газеты, кроме весьма тактичных речей короля Прусского, приносят мало значительного. Надо приучаться к терпению! … Под вечер я ездил вчера с Фаберами (госпожа Ф. — урождённая Порубская, которой ты, верно, всё ещё не знаешь) и Путци в Мария-Плайн. Горы были, к сожалению, отчасти в дымке, и всё словно приглушено, оттого что тебя не было рядом. Скоро нам надо вместе туда сходить. Фаберы ехали со мною из Мюнхена и на полдня задержались по пути в Вену. Это любезные венцы, которые балуют Брамса на славу. … Пение госпожи Дустман на этот раз понравилось мне больше, она спела нам, верно, десять песен Брамса; но вечное тремолирование и некая страстная торопливость выражения никогда не заменят мне красоты и теплоты чувства. …

Ей же

[Зальцбург], пятница, 22-го [июля 1870 г.]

…Я только что получил оба твоих последних письма разом; они, стало быть, долго были в пути. Слава Богу, что Манни снова на ногах; теперь вы, верно, скоро приедете!? Со стороны зальцбургских военных полагают, правда, что французы, проклятые негодяи!, прежде всего нацелятся на Мюнхен; но я думаю, их немного задержат, ради прикрытия украденного Эльзаса. Мне при всей красоте Зальцбурга всё же очень тяжело не быть в Берлине в это великое время. Большего вы, правда, тоже не узнаете, но всё же хочется жить среди единомышленников! Тронную речь короля я знаю уже несколько дней; славного старого господина нельзя не любить. Он исполняет свой долг как должно и без пышности. Тревожусь же я покамест за три прусских броненосца, которые должны где-то плавать в Северном море. …

Ей же

[Зальцбург], суббота пополудни [30 июля 1870 г.]

…Когда вчера в одиннадцать вечера пришла твоя телеграмма, я подумал, что французы, верно, разбиты. Ну, так скоро это, к сожалению, не придёт, но, надеюсь, ещё придёт, прежде чем я сам возьмусь за мушкет, что я в крайнем случае намерен сделать. Ты сможешь много мне порассказать. На газету я не подписался. Не выписать ли нам «Национальную газету», раз «Северогерманскую» держат у Томазелли? Кёльнскую тоже там можно читать. — Сегодня Брамс получил от госпожи Шуман письмо, и притом из Баден-Бадена! Ей посоветовали остаться там для охраны своего дома. При этих обстоятельствах я уговорил его поехать туда, через Нёрдлинген, Штутгарт, Вильдбад, ведь это, конечно, было бы для неё большой опорой. Может быть, он завтра уедет. Можешь себе представить, как мне это было бы жаль; он всё же в общем и целом превосходный человек и удивительно всеобъемлющей гениальности. Сегодня вечером мы хотим немного помузицировать у Хиллепрандтов, к первому августа он, верно, уедет — венского места Брамс не примет. — Бергам кланяйся от меня многократно. Я отговаривал бы его идти на войну, если бы не считал несправедливым в таких обстоятельствах желать воздействовать на кого бы то ни было. Кто верит, что сможет успешно дать отпор врагу, пусть следует своему порыву! Лишь жена или врач, если бы счёл его не доросшим до задачи, могли бы тут что-нибудь сказать. Не находишь ли и ты так? Это, верно, будет предпоследнее письмо, которое я посылаю тебе в Берлин. Пусть же скоро телеграмма возвестит мне твой отъезд! …

Ей же

[Зальцбург], воскресенье [31 июля 1870 г.]

…Эти строки, надеюсь, ещё как раз застанут тебя в Берлине. И на политические известия я рассчитываю через тебя, ведь ты, верно, будешь держима au courant нашим соседом. Во сне мне приходится бороться с настоящими ночными призраками — высадками французов на длинном-длинном побережье Балтики. Днём же я всякий раз утешаюсь тем, что Мольтке и Бисмарк столь же умны, как мы с тобою, и не упустят необходимых мер к обороне. То-то и счастье, что можно довериться политическому и военному вождю и вообще верить в дальнейшее развитие немецкой расы перед романской! Но тревожные дни всё же остаются тревожными. Не будь дети нездоровы, я наверняка перебрался бы поближе к театру военных действий! — Привези же, если сможешь, то есть если позволят твои чемоданы, том баховских кантат и «Хорошо темперированный клавир». Кроме того, побольше песен и арий…

Кларе Шуман

Зальцбург, 13-го августа [1870 г.]

Дорогая госпожа Шуман,

от всего сердца хотел бы я знать в это бурное время что-нибудь о Вас; я часто с тревогой думаю, как Вы там одна вблизи театра военных действий. И в этом отношении для меня счастье — знать любимую Германию защищённой от вторжения! Как великолепно показало себя наше войско под началом кронпринца! Но Ваш Фердинанд — где он может быть? Имеете ли Вы от него вести? Я знаю, что Вы мыслите достаточно широко, чтобы охотно отпустить его на войну за отечество; и всё же нежное материнское сердце временами будет тревожно биться, и друзья сочувствуют Вам. Если получится, напишите мне пару слов, как вам всем живётся. Не будь я задержан здесь ухаживанием за больными корью детьми, тогда как жена моя дожидалась Германхена в Берлине, я наверняка уже сидел бы вблизи театра военных действий или вернулся бы в Берлин. Хочется полной грудью переживать это великое время, иметь возможность помогать! В первое время здесь было к тому же весьма печально из-за нерегулярного сообщения с Пруссией. Жена моя часто по неделе оставалась без письма от меня, хотя я писал ежедневно, и наоборот. Наконец второго она прибыла сюда с мальчиком через Бреслау — Вену. С тех пор у нас стоит ужаснейшая погода, дождь от мглистой мороси до ливня во всех вариациях! Бедные выздоравливающие детки должны так всё время сидеть взаперти (хотя им уже хорошо), и, чтобы мы уж совсем не вышли из мытарств, вчера самая младшая девчушка, которую мы счастливо считали пощажённой, тоже захворала!

Муж мой ушёл гулять с Брамсом, и я всё же не могу отпустить письмо, не написав пары слов. Мы так много думали о Вас, любезнейшая госпожа Шуман, и с величайшим участием. Какое могучее время довелось нам пережить! — Краткое время, которое мне пришлось пробыть одной в Берлине, принесло мне столько величественных впечатлений, что я их, верно, никогда не забуду. Поистине, никогда ещё не сражались с бо́льшим воодушевлением! Бог да хранит Вашего сына! Надеюсь, впрочем, что он ещё не в поле. — Порадуйте нас несколькими строками! — То, что Брамс здесь, — большая радость для моего мужа и для меня. Здесь мы всё же, несмотря на дивную природу и добрых Хиллепрандтов, в столь возвышенное время чувствуем себя слишком уж непонятыми. Брамс всё же помогает наконец моему мужу в воодушевлении. — Тысяча приветов, уважаемая госпожа Шуман, Вам и Вашим

от Вашей

Урси.

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн близ Эльце, 9 августа 1870 г.

Дорогой, уважаемый друг!

Вы не ждёте от меня обстоятельного письма; в дни, подобные этим, для всех, разумеется, есть лишь одна мысль, за которой отступают все прочие, лишь одна забота и одна радость, и тут мало расположен многословить о чудовищных событиях, что совершаются. С другой стороны, есть чувство, будто должно подать ближайшим друзьям хотя бы раз знак своего существования, чтобы взаимно увериться, что ещё стоишь среди всеобщей бури, и из неё-то я и говорю Вам вкратце, чем занят, и прошу от Вас лишь нескольких слов, которые дали бы мне весть о Вашем пребывании, о течении болезни Вашего ребёнка и т. д. Я знаю, как Вы можете подумать, ничего о Вас с тех пор, как покинул Берлин, и посылаю письмо теперь наугад в Зальцбург. Зальдерн ещё в среду простился со мною, чтобы отправиться вслед за Вами, — вовсе без военных мыслей, а я сам тронулся (после того как по особой причине ещё в среду пополудни дал мой пятничный урок — вместо четверга — наперёд) в четверг рано утром. В железной дороге настигла меня известная Эмсская депеша, затем последовали полтора беспокойных дня у моего друга Шверина, к которому я по его приглашению ещё в четверг утром выехал, а когда я оттуда в пятницу вечером поехал далее к родителям, объявление войны положило конец всем колебаниям между страхом и надеждой. Я пытался в первые дни, несмотря на волнение, стойко работать, и это даже шло, но затем у меня не стало больше покоя, и я записался в добровольный уход за больными. Предварительный письменный запрос в Кёльн из-за нерегулярного почтового сообщения долго оставался без ответа, я обратился в Центральный комитет в Берлине и опять восемь дней оставался без отклика, наконец меня передали уполномоченному провинции Ганновер, а от него, поскольку я предложил себя специально для рейнских лазаретов, где нужда будет наибольшей, меня снова переуступили уполномоченному Рейнской провинции; сплошные проволочки и неопределённость, которые в последние четырнадцать дней, помимо общего настроения, не давали мне прийти к спокойному существованию. Окончательного призыва я жду теперь в ближайшие дни; куда — пока не знаю.

Мне жаль, что для всех музыкальных трудов, в том числе и для игры на фортепиано, с которой и впрямь, казалось, дело двинулось вперёд, я теперь снова теряю всё время. Но Вы, думаю, поймёте, что в моём нынешнем, внешне ничем не связанном положении мне стало под конец невозможно бездеятельно взирать, как все принимаются за дело; почти все мои друзья на войне, будь то действующими солдатами или при лазаретах, а здесь никак нельзя сделаться полезным, даже через деятельность в каком-либо обществе. По военной части меня, возможно, ещё могли бы привлечь, если война затянется; но я надеюсь, что после прежних успехов, если не случится отката, предстоит скорый конец, и притом конец чудесный.

Если Вам случится мне написать, на что я очень надеюсь, пусть это будет хоть кратчайшее известие о Вашем и Ваших благополучии, то адресуйте, прошу, сюда, в Лауэнштайн, откуда родители мои позаботятся о пересылке. Покамест же примите вместе с милой Вашей женою сердечнейший привет от

преданного Вам

Э. Рудорфа.

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн близ Эльце, Ганновер, 15 августа 1870 г.

Почтеннейший друг!

Вы, верно, предполагаете меня теперь, если получили моё последнее письмо, действующим в каком-нибудь лазарете, а потому я не хочу медлить и развеять это мнение. Вчера я получил, после того как три недели ждал твёрдого ответа в том деле, из Кёльна отказ с замечанием, что принимают лишь обученных санитаров, которые могли бы предъявить свидетельство по меньшей мере о двухнедельном занятии в больничном заведении. Разумеется, для подобной подготовки времени у меня теперь уже нет, и прежде всего из отказа явствует, что нужды более нет; так что давно лелеемый план пришёл к жалкому концу, и я нахожусь там же, где был три недели назад. Напряжение временами невыносимо, и денно и нощно желаешь лишь одного — чтобы ближайший решительный удар дал нам полную победу. Если же счастье теперь отвернётся, то Бог весть, где конец.

Вчера я прочёл в «Сигналах», что в Зальцбурге большое неофициальное собрание музыкантов, среди них и Брамс, и что он-де принял венское место. Поклонитесь ему дружески, и если Вы мне когда-нибудь напишете слово, то расскажите, что нового Вы в нём узнали.

Я часто думал теперь о том, не следовало ли бы воспользоваться моментом, чтобы и на художественном поприще объявить Франции войну, в особенности музе господина Оффенбаха. Я на днях прочёл отчасти весьма недурное сочинение «Об искусстве в повседневной жизни» и серьёзно пришёл от того к мысли, что надлежало бы как-нибудь деятельно сделать усилие, чтобы преградить дурному, развращающему искусству путь в народ. Вы, может быть, посмеётесь надо мною за непрактичные идеи, но попытку всё же следовало бы сделать — нельзя ли как-нибудь, будь то через учреждение общества или иным каким образом, обрести влияние на столь чрезвычайно важное поприще.

А теперь на сегодня сердечное прости! Чувствуешь себя так иссохшим для всякого сообщения, не связанного с политическими делами, как никогда прежде, а газетных статей всё же тоже не хочется писать; их и без того читаешь довольно. Поклонитесь Вашей милой жене и себе самому наилучшим образом от

преданного Вам в верном почитании

Эрнста Рудорфа.

Матушка моя поручает мне самые сердечные приветы вам обоим.

Эрнсту Рудорфу

Зальцбург, вилла Мак-Каффри, в день Наполеона, который да принесёт нам победу [15 августа 1870 г.]

Дорогой Рудорф!

Ваше решение быть полезным воинам в качестве санитара я понимаю и едва ли не завидую Вашей свободе в это возвышенное время! … Для меня недели перед тем были здесь весьма мрачною порою — в постоянной тревоге за далёких моих и в заботе оказаться вовсе отрезанным от них французами. Слава Богу, что заботу иметь врага в стране столь славно-быстро избыли немецкою доблестью! Провидение и впредь будет хранить величие Германии, эта мысль укрепляет в последние дни тревожного ожидания новых вестей. Удалённость от театра военных действий поистине очень тяжело сносить. Брамс, которого прекращение сообщений удержало вдали от Бадена и который на время моего здешнего пребывания тоже здесь обосновался, помогает мне в этом утешиться. Как наслаждался бы я при иных обстоятельствах его обществом и в музыкальном отношении — но мы от напряжения и политической возбуждённости редко доходим до того, чтобы музицировать. Но что за могучий поэтический дух говорит и помимо музыки из всей его значительной натуры! Он, когда я перееду в Берлин, отправится, верно, на Рейн, и, может быть, Вы там его встретите. Я почитаю своим долгом первого числа быть на моём посту. Мне утешительна мысль, что мощь Пруссии позволяет под её защитою пестовать искусство и во время войны. Вас же я хотел бы настоятельно просить, дорогой друг, поторопиться с сообщением Вашего решения об уходе за больными министерству культуры. Не забудьте этого! Надеюсь, через месяц Вы тоже сможете вернуться к делу мира. Жена моя и Брамс шлют дружеские приветы. От души поздравляю Вас с продолжающимся улучшением здоровья Вашего уважаемого отца, которому, как и милой матушке, усерднейше себя препоручаю.

Всегда преданный Вам

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн, 22 августа 1870 г.

Уважаемый друг!

Сегодня я получаю прилагаемое письмо от молодого Геншеля, который, как я Вам уже говорил, хочет быть принят. Угодно ли Вам исполнить его желание — быть избавленным от экзамена — или нет, пусть он узнает от Вас самого. Что он весьма музыкален и обладает красивым голосом, несомненно, а потому забота, пожалуй, главным образом в том, желают ли принимать в расчёт подобные обстоятельства, какие он выставляет, или нет. Продвинутым скрипачам Вы ведь тоже, верно, временами отменяли экзамен, или я в том ошибаюсь?

За Ваше милое письмо большое спасибо! Вы с тех пор, верно, получили второе, известившее Вас, что я в конце концов после всего ожидания получил отказ с моими планами ухода за больными. Как ужасны, должно быть, были сражения, и всё ещё лгут отвратительные французские хвастуны о победах! Сколь ни велико было первое ликование после победы восемнадцатого, столь же ужасно печальна всё же оборотная сторона — огромные потери, всю меру которых всегда замечаешь лишь после; и как тоскуешь, чтобы наконец было уже довольно жертв!

Поскольку на Рейне мне нельзя быть деятельным, я оставил план вообще туда ехать, хотя, правда, ощущаешь удалённость от событий как постоянный гнёт; но если ничем не можешь помочь, то близость, думается мне, почти столь же тяжело сносить. Разумеется, к середине сентября я снова в Берлине на посту. От души радуюсь, что корь у больных приняла столь хороший оборот, хотя живо могу представить себе Вашу заботу в первые одинокие недели. Я направляю письмо уже в Берлин, ведь Вы пишете мне о Вашем прибытии туда двадцать шестого.

Родители мои сердечно Вам кланяются, и я всегда

преданный Вам

Эрнст Рудорф.

На несколько дней я съезжу в Зондерсхаузен, чтобы дать там сыграть мою пьесу. Настроение для музыки, правда, равно нулю, но поскольку у меня в данную минуту нет внешних помех, то лучше я ещё исполню этот план, пока возможность к тому не исчезла; к тому же при этом случае хоть сдвинешься с места и поговоришь с другими людьми.

Жене

[Берлин], 1-го [сентября 1870 г.]

К великолепным вестям об обеих победах над Мак-М[агоном] и о предполагаемом его окружении в Седане (как Баз[ена] под Мецем!) присоединяется, к несчастью, печальнейшее частное известие, при котором держится лишь то утешение, что «сладко» умереть за свободу отечества. Бедный Вольф Йорк пал от своих ран в Сент-Мари-о-Шен (вплотную к Сен-Прива) под Мецем. Пуля раздробила ему ребро и задела лёгкое и печень. В три часа врачи ещё имели надежду, в шесть он был мёртв. Он, говорят, был совсем без болей, в памяти смог говорить с Абекеном! Меня его смерть очень трогает, гораздо ближе, чем я думал бы, что кончина человека, которого в конце концов видел всего с дюжину раз, может тронуть; но это был такой кроткий, умный, симпатичный малый, столь гармонично сочетавший бюргерскую добродетель с аристократической тонкостью. Добрый! Прекрасный конец один лишь примиряет с великою утратою. — Пауль Мендельсон (брат Лили) состоит здесь офицером; зато Гуго Оппенгейм в поле. Под ним убили лошадь, и однажды он был бы потерян, не выручи его из вражеского окружения револьвер. Здесь все говорят, что Австрия вооружается. Тогда, я думаю, ей придётся плохо! У меня очень много дел; новых учеников записалось шестеро, из старых никто не выбыл. Сейчас иду к Мюлеру. …

Жене

[Берлин], 4-го [сентября 1870 г.]

То, что тебя вчера здесь не было, мне будет вечно жаль — такого ликования, безобиднейшего самозабвения во всеобщем блаженстве у каждого в отдельности мне ещё не доводилось видеть. От сапожного подмастерья, отказавшегося подать руку королеве, «потому что она слишком грязна», до Моммзена, с которым я до часу ночи просидел за кружкой на Потсдамерштрассе, — всё один победный хмель! Я был буквально совсем одурманен, ничего не выпив. Я ходил с Германом Гриммом и Гизель, которую в тот вечер увидел впервые, под хлопушками и сквозь форменные каре наступавших ремесленников и школьной молодёжи вверх и вниз по Унтер-ден-Линден, сверкавшим в блеске огней. Приходилось буквально пробиваться. Ты, верно, найдёшь обо всём этом сообщения во всех газетах — но описать это невозможно. К въезду войск ты ведь будешь здесь; мне совсем не по душе, что вчерашнее я пережил без тебя! По подсчётам графа Эйленбурга, у Мак-Магона (как рассказал мне Берг) было около ста сорока тысяч человек: восемьдесят тысяч капитулировали, десять тысяч взяты в плен, столько же, верно, оттеснены за границу, убитые и раненые тоже, — словом, кажется, почти всё, чем можно располагать, послано было и из Парижа к Седану. Так что столица, надо надеяться, не будет уже стоить много крови! …

Ей же

[Берлин], 8-го [сентября 1870 г.]

…Я в последние дни был почти физически изнурён радостным возбуждением этой поры; правда, верно, ещё и слегка простыл в животе, оттого что один вечер так долго просидел без пальто на воздухе. К тому же были всякие школьные дела, но они хорошо улажены. Первые скрипки в превосходном состоянии; я вчера освятил оркестровый урок речью и до-мажорной фугой Бетховена для всех струнных. Потом в пять поехал в Лихтерфельде, где пил кофе в нынче поистине прелестном домике Гриммов с ними, Курциусом, Моммзеном, Банкрофтом и Шерером. Я из-за урока не мог обедать с ними в павильоне. Вечером мы ещё пошли посидеть за кружкой к Фредриху; это во время твоего отсутствия вошло в привычку! Там подписались на депеши Вольфа, и собирается там вполне добрый сорт политиканствующих кумушек, что и Брамсу понравилось бы. — Позавчера вечером я был с Бергами у Валльнера, потому что был настроен лишь на вздор вследствие «простуды», и хотя поначалу мы были весьма мало назиданы и думали, что попали на «дребедень» в духе развязнейшего французского образца, полураспущенную, полусентиментальную, всё же позже, когда действие перенеслось в лагерь, в последних актах вышло вполне свежо и народно, причём Бойше, Хаймердинг и Штолле играли превосходно. Мы желали бы, чтобы ты была с нами, так это было мило. …

Кларе Шуман

Берлин, 12 сентября 1870 г.

Дорогая, добрая госпожа Шуман,

печальное время, чтобы поздравлять. Я как раз слышу дурную весть из Лаона, которая будит в человеке столько опасений за будущее; враг, разучившийся в злой страсти всякому чувству чести! Бог да даст нам силы обезвредить это ехидново отродье. Это совершенно неслыханно в ведении войны — такое вероломство, такая коварная жажда убийства!

Простите — но ведь нельзя думать ни о чём ином, кроме того, что одинаково затрагивает всех нас, дорогой друг! И всё же эти строки должны подать Вам знак, что я мысленно с Вами в этот день и что я питаю надежду — мы ещё переживём вместе более благословенные дни прекрасного мира. Маленький Ваш внучек, если Богу будет угодно, вырастет в более прояснившееся время, и ему в Италии тоже пойдут на пользу плоды германских битв, так что бабушка порадуется на него вволю. Вы ведь напишете мне как-нибудь строчку, как поживает Юлия. О Фердинанде я слышу через Вашу матушку; уже дважды он написал, и Рудорф тоже в пути и был вместе с ним в Нанси. Он был бодр и полон боевого духа, как и подобает сыну столь благородных родителей. — Сегодня старшему моему уже шесть лет! Мои ещё в Зальцбурге, где наконец светит солнце, после того как четыре недели они переживали только сырость и стужу. Жена моя совершает ещё прекрасные прогулки с детьми и с Иоганнесом, который, собственно, всё это время был очень мил и участлив. Иметь бы его только почаще! И человек, не только великий художник, делается всё симпатичнее и симпатичнее.

Дней через десять надеюсь снова собрать моих здесь. Школа опять началась, и оркестровый класс, несмотря на войну, отрадно прирастает. Милый мой виолончелист Хаусман, к сожалению, сегодня уехал утешать мать; брат его пал под Седаном. — Бог да хранит немецкое дело и да подаст мужество выстоять.

С задушевным приветом также Марии

Ваш

Йозеф Иоахим.

Феликсхена я ещё не видел, но хочу на днях. Баргилю снова хорошо.

Жене

[Берлин,] понедельник [12 сентября 1870 г.]

…Посылаю тебе псалом Марчелло вместе с письмом Риделя, на которое прошу тебя ответить — ради программы. Не думаю, что ты остановишь свой выбор на этой вещи, главное достоинство которой в напевности и декламации. Но я поражён беспомощностью и ученической неуклюжестью выписанного сопровождения — видишь, всегда есть вполне основательные причины, когда кто-то наряду с прекраснейшим исполняет ещё и листовские сочинения. Венгерское образование — главное условие для этого! — Спой, кроме арии со скрипкой (из «Страстей»), ещё «Komm, du Gott des Heils» из «Самсона» и арию Искупителя. Может быть, Брамс что-нибудь тебе посоветует или даже напишет что-то для церковного концерта с органным сопровождением. — Тут тоже уже начинаются концертные планы: вчера был Эккерт, который хотел бы вместе со мной (то есть в концерте, который дали бы Эккерт и Й. Й.) при участии Луккки, Нимана, Маллингер и других устроить что-нибудь в пользу осиротевших семей. Я сказал, что мы с тобой уже задумали дать концерт в пользу воинов, и что слишком часто — нехорошо, потому что одно вредит другому. Обещал подумать и дать ответ сегодня за столом. Без тебя я не хочу… О политике здесь знают едва ли больше, чем у вас. Сегодня наши, думаю, должны уже стоять под Парижем. Прочти сообщение о вернувшейся команде «Ганзы» — какая героическая стойкость! Мы непременно когда-нибудь обзаведёмся флотом, не уступающим сухопутной силе. …

[Берлин, 13 сентября 1870 г.]

Я сказал Эккерту, что у меня нет ни малейшей склонности к концерту с оперными знаменитостями (Ниман, Маллингер и прочие). Но так как он никак не отставал и всё подчёркивал, что ему хотелось бы только разок прилично помузицировать со мной, я предложил, чтобы он раздобыл нам с тобой оперный оркестр у Хюльзена для концерта в пользу раненых, и чтобы он сам им дирижировал; тогда можно было бы снять большое помещение и назначить высокие цены, так что и крупный сбор, и порядочная музыка сошлись бы вместе. На это он согласился, послав воздушный поцелуй, — и теперь я спрашиваю тебя: есть ли у тебя охота к этому в середине октября? Ты могла бы спеть «Perfido», Марчелло и песни. Что ты на это скажешь? Ты должна тотчас ответить, чтобы у Хюльзена были предприняты шаги и помещение было закреплено за нами. Я думаю, раз уж мы хотим послужить делу, порядочной оркестровой программой с единственной хорошей здешней капеллой пренебрегать не стоит. Итак, дай скорый ответ. Я очень рад, что вы ещё так чудесно наслаждаетесь Зальцбургом; передай привет белым великанам и маленьким сорванцам. …

[Берлин,] суббота утром [17 сентября 1870 г.]

…Я уже радуюсь твоему рассказу об опере, да и вам всем — как ребёнок! Никак не могу дождаться. Надеюсь, во вторник. Позавчера я навещал лазареты, чего из робости — боялся показаться любопытным при всём моём участии — до сих пор не решался делать. Теперь я рад; ведь бедные раненые воспринимают как приятную перемену, когда их навещают с искренним участием. Госпожа Яхман и госпожа Юнгханс состоят там постоянными сиделками. Утешительно видеть хороший уход и за своими, и за врагами. …

От тайного кабинет-советника фон Вильмовского

Главная квартира, Версаль, 9 декабря 1870 г.

Ваше благородие, имею честь уведомить Вас, что представленное мне любезным письмом от 29-го числа прошлого месяца изложение событий, послуживших поводом к Вашему всеподданнейшему ходатайству от 19-го числа того же месяца, мною получено, и я не замедлил доложить о нём Его Величеству Королю. Всемилостивейше повелено было предварительно истребовать по означенному ходатайству отзыв господина министра духовных и прочих дел, каковой и представил по этому делу обстоятельный доклад. Однако Его Королевское Величество — о чём, во исполнение данного мне поручения и с оговоркой о последующем объявлении через названного господина министра, не премину Вас уведомить — не нашли возможным удовлетворить Вашу просьбу и уволить Вас с 1 января от деятельности при учреждении, которое, несмотря на отрадное развитие за краткий срок своего существования, в настоящее время не могло бы без ущерба обойтись без Вашего испытанного руководства. Посему благоволите ныне же, для заполнения возникшей вследствие распоряжения господина министра от 10-го числа прошлого месяца бреши в составе преподавателей, по соответствующему предложению представить ту особу, которую Вы по своему свободному, отвечающему долгу усмотрению сочтёте пригодной для дальнейшего процветания Высшей школы музыки, не считая себя при этом стеснённым предшествовавшими личными обстоятельствами.

Впрочем, Его Величество Король признали необходимым предоставить Высшей школе соответствующую её положению бо́льшую самостоятельность в управлении её делами и сделали по сему надлежащее распоряжение.

Тайный кабинет-советник [подп.] фон Вильмовский

Теодору Аве-Лаллеману

Берлин, 19 декабря [1870 г.] Дорогой мой Аве!

Как непохоже звучит твоё сегодняшнее письмо на то, что писано летом, в ликовании первых неслыханных успехов! Да, тяжкими жертвами должны мы всё же оплачивать величие Германской империи, но твоё письмо — трогательное свидетельство той глубокой, религиозной энергии, с какой лучшее радостно отдаётся за отечество. Право, мне впору стыдиться перед тобою за то, что и я подаю голос, — я, у которого четверо детей ликуют вокруг меня! И всё же близко к сердцу принимаю я, что и сам для великого целого не делаю ничего, кроме как тут и там проведу смычком в пользу раненых. …

Эдуарду Бендеману

…В моём деле с Высшей школой всё должно решиться на днях. Король по моему прошению велел через своего тайного кабинет-секретаря выразить мне самые благосклонные чувства: он-де не может дать мне отставки, ибо молодое учреждение не вправе обходиться без моего «испытанного» руководства; пусть я при заполнении возникшей по вине министра бреши в учительском составе руковожусь лишь чувством долга, «без оглядки на последние личные обстоятельства», а школе впредь должна быть предоставлена бо́льшая самостоятельность управления, и так далее. Не правда ли, это великолепно со стороны старого, доблестного государя? Теперь надо посмотреть, что на это предпримет господин фон Мюлер, ведь я непременно должен был потребовать восстановления Рудорфа в должности. Как я толкую слова короля, он этого и ожидал. Сохрани это покамест между нами. Дай поскорее знать, как живётся тебе и твоему мальчику, да и всем твоим милым. Вернейше

твой

Й. Й.

Тому же

[Берлин,] 7-го [февраля 1871 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый господин Бендеман, сначала я желал задержаться на несколько часов в Дюссельдорфе на пути в Лондон; но теперь дело решилось так, что я выберу другую дорогу, чтобы выехать одновременно с женой, которая 10-го поёт во Франкфурте-на-Майне, и часть пути (через Крайензен) проделать вместе. Я охотно поговорил бы с Вами о многом, в особенности о нашей приятельнице госпоже Шуман. Это, бог даст, случится на Страстной неделе, на моём обратном пути. План, о котором сообщил мне Пауль Мендельсон и который исходит от Вас, приводит меня в восторг. Дай мне бог и со своей стороны способствовать его осуществлению, действуя здесь так, чтобы создать для госпожи Шуман подходящий ей круг деятельности. За доброй волей дело не станет. — В Вашем участии к моей победе в школьном деле я был уверен; победа и впрямь вышла полной, ибо министру пришлось вновь определить Рудорфа на должность, несмотря на… заявление из канцелярии Министерства культов! Вы, верно, тоже его прочли и приметили в нём нечистую совесть моего «начальника». Если я на него не ответил, то из уважения к благородному кайзеру, который вряд ли одобрил бы оглашение этих бумаг. Я окончательно остаюсь в своей должности до октября — а буду ли служить и дальше, зависит от того, удастся ли удовлетворить мои пожелания о бо́льшей свободе в руководстве и иные художественные условия. Услышать об этом от Вас мне, надеюсь, будет дано на обратном пути. — Вчера у нас был ещё весьма отрадный концерт в пользу ландвера, общий сбор которого составил 2800 талеров. Не правда ли, прекрасно? Жена шлёт привет Вам и Вашим милым, как и я,

преданный Вам

Йозеф Иоахим. Сердечно поздравляю с добрыми вестями о сыновьях. Теперь, с божьей помощью, придёт ведь и славный мир!

Жене

[Лондон, 17 февраля 1871 г.]

Сегодня уже восемь дней, как я сюда прибыл; но я и натерпелся немало! Вчера вернулся из Ливерпуля, где пришлось изрядно напрячься, ибо Пьятти заболел, и понадобился другой виолончелист, так что прямо перед концертом (с трёх четвертей седьмого до восьми) надо было провести репетицию. К тому же программа была неразумно длинна: квинтет Онслова, квартет Шумана, романс Бетховена с бисом и пятичастный «Форельный квинтет» Шуберта — для меня одного, без вокальных номеров и соло госпожи Шуман! Я к тому же заявил протест против таких программ на будущее. Квинтет Онслова, который ещё лет двадцать назад был очень en vogue, и впрямь довольно сух и французски-аффектирован в своём пафосе, при отдельных хороших местах. Госпожа Шуман, с которой я ехал, рассказала мне об удаче вашего франкфуртского концерта; поздравляю с изрядным сбором и радуюсь, что ты была так в голосе и что тебя чествовали, как ты того заслуживаешь. Лишь бы напряжение тебе не повредило! Элиза писала о тебе совершенно восхищённо. Как же она справилась? О приёме, мне оказанном, тебе уже не надо рассказывать, ведь Генрих послал тебе «Pall Mall» и «Times». Но забавную сцену в субботу я непременно должен поведать: я пришёл как слушатель на утренний концерт и хотел перед последним трио незаметно исчезнуть, как вдруг с галереи меня узнали, кое-кто громко выкрикнул моё имя, и вся публика принялась аплодировать, пока я, как побитый пудель, смущённо удалялся. На столь сердечной ноге берлинская публика со мной ещё не стоит!! …

Здесь хватает случаев досадовать в качестве приверженца Бисмарка — со временем им придётся научиться привыкать к его величию и к величию Германии. В конце концов, это всего лишь зависть, что мы дерзаем без позволения союзников на свой страх дорасти до внушительного положения. Перед безошибочным ремеслом Мольтке с его успехами они питают почтение; но теперь нам, видите ли, надлежало бы смиренно повернуть от Парижа, чтобы пощадить чувства французов. Да пропади они пропадом со своей болтовнёй!! Эти молодчики во Франции уже принимаются твердить, будто Париж побеждён не пруссаками, а лишь голодом, — как будто крикуны хоть раз сделали удачную вылазку. Ну, я думаю, большинство в Бордо всё же образумится, и придёт мир, сладкий мир с весною. Слава богу, что и Бельфор наконец капитулировал. — …

Жене

[Лондон,] четверг утром [2 марта 1871 г.]

…Об условиях мира здесь говорят много вздора: надо было-де великодушием отвратить французов от мыслей о мести, и тому подобную, на мой взгляд, безвкусную чепуху! Дело ведь только в том, хотели ли мы мягкими условиями дать им возможность очень скоро снова потребовать реванша или же жертвами надолго сделать их безвредными. Последнее мне не кажется сомнительным, а потому да здравствует Бисмарк! Я часто досадую в политических разговорах. Зато Элли — добрая немка. …

Той же

[Берлин,] среда [12 апреля 1871 г.]

Только что получаю письмо от Кнеппельхаута с известием, что де Граан по собственному почину выразил желание явиться к тебе с визитом в Голландии, ибо чувствует, как дурно он с нами поступил, и от всего сердца желает, чтобы я его простил. Он лишь опасается, что ты не пожелаешь его видеть, и потому спрашивает, не хочешь ли ты, чтобы он от визита воздержался. Граан, по словам Кнеппельхаута, сильно переменился к лучшему. Я ответил, что ты примешь его совершенно как в Ганновере, пусть только зайдёт к тебе, и прошу тебя так и сделать; ведь было бы прекрасно, если бы беднягу удалось снова полюбить! Осиротевшее вундеркинд — это ведь самое опасное существование, и, если он его одолел, из него ещё может выйти настоящий человек. — …

Опера Хопфера вчера сошла со стапелей в довольно грубом исполнении, с отдельными светлыми точками в игре Беетца и Нимана. Композитора и исполнителей вызывали после каждого акта — как водится с новыми операми, — но и жизнеспособной она, увы, тоже не будет, как, к сожалению, тоже водится. В ней, особенно во втором акте, есть вещи, свидетельствующие о решительном драматическом даровании, но целое лишено стиля, замысел не оригинален, хотя порой и тёпел. Влияние Вагнера и здесь снова неприятно заметно, хотя «специфический музыкант» в Хопфере ещё не погиб; но это неуверенное, топящее слово колыхание оркестра туда-сюда вызывает эстетическую морскую болезнь.

Сегодня вечером в семь иду к Кейделю, который вчера, к сожалению, был слишком занят; он обедал там по случаю дня рождения княгини Бисмарк. Хотим обсудить и отредактировать статью Хризандера, и он предоставляет мне своего переписчика. Возможно, понадобится ещё отсрочить подачу прошения, на что он тогда исхлопочет разрешение. …

Жене

[Берлин, 14 апреля 1871 г.]

…Оба мальчугана опять не кто иные, как клоуны, — тётя Юлия позавчера сводила их в цирк по вурмбовским билетам. Я не мог пойти с ними, потому что с семи до десяти проходил с Кейделем своё прошение — у него было очень уютно; жена его после чая подсела к нам, ничуть не мешая работе. В ней есть что-то благотворно-домашнее, тонкое. Превосходная заготовка Хризандера сильно облегчила дело; мне оставалось лишь кое-что подправить да выпустить. Главное же — следующая отредактированная Кейделем фраза, которая учреждает требуемую мною комиссию из высших чинов управления и художников для дальнейшего устройства института (пока отдельно от Академии): «так как для плодотворной деятельности комиссии необходимо, чтобы её члены руководились одинаковыми с дирижёром воззрениями, то представляется естественным, чтобы предложение пригодных лиц исходило от дирижёра, тогда как утверждение, соответственно отклонение, оставалось бы за министерством». Не правда ли, хорошо? Если это не пройдёт, то уйду я! Если же министр это утвердит, я предложу Кейделя (как музыкального помощника) и Лёпера (как управляющего), которые оба готовы вступить. Позднее, может быть, ещё Хризандера и Киля. Кейдель уже считает себя коллегой и полагает, что мы поладим. Вчера с девяти до без малого пяти я с помощью Берга ещё раз проработал свой черновик, а вечером передал переписчику Кейделя рукопись примерно в шесть малых листов. Слава богу! — В пять я обедал у госпожи Швабе, вечером опять к Кейделю. За столом были Радеке и Гуцков, которого я ещё никогда не видел, — безобразный, педантичного вида сапожник. Сегодня послушаю у Штерна моё шубертовское дуо; он пригласил меня на репетицию. — …В понедельник магистрат даёт рейхстагу праздник в ратуше, на который я приглашён, чему рад и чем хочу воспользоваться. Уж там-то, верно, увидишь Мольтке, Бисмарка и других. Была бы ты уже здесь, чтобы можно было всему радоваться вместе с тобою.

Теодору Аве-Лаллеману

12-е [мая 1871 г.] Дорогой Аве,

ты совершенно верно догадываешься, что какое-то приглашение с твоей стороны не могло же быть молчаливо отклонено. Дело в том, что твоё письмо было вскрыто моей женой в Лондоне, и она вместе с другим и разными вещами уложила его в сундук, который ещё не прибыл! Правда, она тогда мне написала, что́ примерно в нём было, но я хотел всё же прочесть сам, чтобы ответить окончательно. Итак, теперь, не зная подробностей, я охотно помогу бедной вдове музыканта — то есть насколько хватит моих ограниченных, в это время чаще обычного требуемых средств. Прими же благосклонно лепту в пять талеров — хотел бы я, чтобы можно было больше! — Затем шла ещё речь о жюри по поводу некоего виолончельного концерта. Кто, собственно, хочет, чтобы я в нём участвовал? Если это ты, если ты полагаешь, что я справлюсь с этим лучше другого и что моя готовность не приходит слишком поздно, то я охотно буду третейским судьёй вместе с Грэденером и Бернутом. А Брамса там разве нет? — Со школой, надеюсь, всё наладится; интерес к ней в влиятельных кругах жив, и я не думаю, чтобы господин фон Мюлер стал противиться моим недавно высказанным в официальной форме пожеланиям. — Культ Вагнера здесь далеко не так велик, как, например, в Вене; овации исходили от его партии. Энтузиазма у широкой публики к нему никоим образом не чувствовалось. Но что столь выдающегося по дарованию человека не игнорируют — это я нахожу в порядке вещей. Я должен защищать своих берлинцев от тебя! После рутинной небрежности здешних дирижёров вагнеровское тщательное разучивание бетховенской симфонии было прямо-таки благотворно, и это и есть то, что главным образом произвело впечатление при его пребывании здесь. Этот молодчик всё же чувствует музыкальную вещь живо и обладает дирижёрским даром передать это оркестру, во главе которого он — настоящий мужчина. Будь он так же скромен, как в ином отношении дельный, — было бы совсем хорошо. К сожалению, это, однако, не так! Ну, прощай. …

Жене

[Берлин, 9 сентября 1871 г.] Здравствуй, бог в помощь!

Представь, что вчера после ужина (мы ели около пяти) я с Зимроком ещё пошёл к Вальнеру, где, среди прочих, Рейше, Штолле и Хаймердинг (берлинцы в Вене) под раскаты хохота спели следующий куплет-шнадерхюпфль:

Нет угля и нет огня горячей, Чем тайная любовь к Культу, О которой никто не знает. —

Потом один с криком «Да здравствует кайзер Вильгельм» закатил кифхойзера!! Было очень весело, и я очень желал тебя на сей раз сюда. После я был ещё в клубе, где, мило с его стороны, и молодой Пауль Мендельсон часок посидел с нами. Потом с нашим соседом (строителем, тайным советником Хитцигом) домой, прохладной ночью через Тиргартен. Тютчев поёт:

[нотный пример]

Это я как раз прочитал у Тургенева и подумал о тебе.

Кларе Шуман

[Берлин,] 12-го сентября [1871 г.] Дорогая госпожа Шуман,

будь я ещё сам себе хозяин, как до моего назначения, я охотно воспользовался бы прекрасными осенними днями для поездки в Баден и принёс бы Вам мои пожелания ко дню рождения устно. Но так я с 1-го числа снова сижу в учительском ярме, и лишь мысли мои могут к Вам, — они занимаются Вами чаще, чем Вы поверите, судя по моим письмам. Впрочем, этим летом моё молчание было особенно скверным, не правда ли, дорогой друг? Сердечную радость доставило мне счастье, выпавшее Вам с сыном, которого мир вернул Вам невредимым. Как война возмужала его! Теперь Вы, верно, скоро отдадите его Юлии, если только сами не проводите его к маленькому итальянскому внуку, на что я почти надеюсь. И с радостью бабушки сердечнейше поздравляю! Увы, лишь по моей собственной вине я ничего не узнаю напрямую о том, что Вас волнует. — Мисс Мэй, верно, рассказала Вам о бетховенском празднестве и о том, как нам всем Вас недоставало. Мы с женой охотно тогда навестили бы Вас, не будь дети так далеко от нас, в Либенштейне. …Теперь я имею радость видеть, как напротив моих окон мало-помалу подрастает наш собственный домик, который к зиме должен быть готов вчерне. Когда Вы как-нибудь приедете, я уже смогу показать Вам Ваши будущие комнатки для гостей, чему я заранее радуюсь. Думаете ли провести Рождество в Берлине?.. Школа моя растёт воспитанниками. В этом месяце как раз выяснится, войдёт ли в жизнь желаемая мною комиссия (с Кейделем), от которой зависит моё дальнейшее пребывание. Пусть бы несколько слов от Вас придали мне мужества вскоре снова рассказать Вам о себе! Передайте привет Вашим милым детям и скажите Брамсу, что корректура переложения его Венгерских уже сделана.

преданный Вам Йозеф Иоахим.

Той же

[Берлин,] 7-го октября [1871 г.] Дорогая, глубокоуважаемая госпожа Шуман,

с мендельсоновским изданием дело обстоит так: Зимрок попросил меня взять на себя редакцию скрипичных вещей для нового издания — разумеется, не даром. Для богатых издателей, извлекающих из своих изданий величайшую выгоду, мне никогда не пришло бы в голову дарить время, труд и ответственность без вознаграждения. …Условий я не устанавливал, ибо всё это выйдет ещё только через три-четыре года. Так что есть время вести работу con amore; и я рад взять её на себя совместно с Вами. Может быть, Брамс посоветует Вам насчёт гонорара, и я тогда соразмерю свои притязания, когда о них зайдёт речь, с Вашими. У меня совершенно нет в этом опыта! — …

Брамс ещё в Бадене? Я хотел бы, чтобы он послушал мой школьный струнный оркестр, который начинал с «ничего». Но его ведь никогда не заманить в Берлин, разве что в моё отсутствие. И какой мне прок от завершения новых его сочинений, прежде чем они выйдут в печати? Хора, к сожалению, в моём распоряжении так же мало, как и духовых пока что; но если бы он захотел исполнить здесь камерную музыку, я мог бы всецело отдать себя в его распоряжение. На днях пошлю ему аранжированные венгерские танцы.

Сердечно шлёт привет

Йозеф Й.

Жене

[Берлин, 21 октября 1871 г.]

Поёшь ты Баха — играем мы позднего Бетховена, которому в Певческой академии тоже вряд ли повезёт лучше, чем твоему кантору в Гевандхаусе. И всё же да живут они оба, пока живём мы; дай бог, ещё долго-долго! Не правда ли? …Вчера наконец был у меня Лукан и сообщил мне, что министр финансов всё утвердил, в том числе и секретаря с 800 талерами. Стало быть, к Пасхе сможет, верно, вступить и Шульце. Впрочем, он не возьмёт в толк, как это я хочу ограничить свою компетенцию комиссией (Кейдель и Лёпер); мне-де следует ещё раз это обдумать, оно может стать мне самому в тягость. …Уж очень охотно он избавился бы от комиссии — «да нельзя!». Я тоже уже побывал у Кейделя (так как Мюлер приглашает нас на заседание в понедельник), чтобы совсем точно условиться, насколько широких полномочий нам требовать. Так что завтра вечером проведу у Кейделей с Лёпером и Килем, чтобы обсудить дело. Кейдель, кажется, сердечно радуется моей победе; и я тоже в добром расположении духа и рад, что был постоянен в выдержке. …

[Конец октября 1871 г.]

…Хуже обстоит дело со мной и моим положением, то есть Мюлер обороняется руками и ногами, недавно сам явился под конец на конференцию, заговорил со мной! Впрочем, Кейдель весьма откровенно высказался и ведёт себя в смысле жертвенности временем и бескорыстной готовности помочь так, что я его сердечно полюбил. Он, между прочим, прочёл вслух тот параграф Мюлера, что в случае расхождения во мнениях я один (то есть и против него, Лёпера и Киля) должен иметь решающий голос. Это было его превосходительству ужасно. Мюлер хочет теперь ещё раз с уже отклонённым предложением — принять Кейделя и Лёпера в Академию членами сената — пойти к королю! Чтобы протянуть время. Дело лишь оттягивается на пару недель — а что мы победим, кажется несомненным и осторожному Лёперу. Так что я ещё повременю с прошением об отставке. Подробнее устно.

[23 октября 1871 г.]

…Бернсторф — премилый мальчик; кто находит арию Баха скучной, у того, если он музыкант, нет ни на грош души в теле.

[29 октября 1871 г.]

…Передай привет милой Шуман. Ария из Грауна подло-старомодна, со всеми париковыми завитушками, несмотря на Клару и Полину. Бах же задушевен и вечен, вечно нов, в том числе и в этой арии:

[нотный пример]

божественно!!

[Ноябрь 1871 г.]

…Вечером, после нашей конференции, я был ещё зван к великой княгине, без музыки. Кейдель тоже туда пошёл. Мне немного было боязно, но вышло очень приятно: почти весь вечер я проболтал с Марией Бисмарк, которая, очень простая и весёлая, тотчас завладела мной как старым знакомым. Это меня порадовало; ведь это лучший знак, что я не сделал промаха, а у рейхсканцлера попросту слишком много дел, чтобы всегда обо всех помнить. Она надеялась, что приедет и её отец, и я уже радовался ему — но в конце концов конференция с архиепископом Кеттелером, которую он держал в тот же вечер, слишком затянулась, и в одиннадцать он велел ещё раз извиниться. Я сильно подозреваю, что конференция с Кеттелером была уловкой. До политических знатных дам ему наверняка мало дела! — К сожалению, состояние княгини Бисмарк очень скверное. Её прямо-таки терзают нервные припадки, обмороки, страшный шум в ушах, она большей частью лежит в постели, не зная покоя, — словом, мне было до боли жаль бедную, благородную женщину. — Мне, кстати, велено многократно тебе кланяться от молодой Бисмарк. …Всего у великой княгини было ещё около дюжины человек, среди них её брат, некий князь Гогенлоэ, и Трейчке. Ещё молодой граф Роон, произведший на меня превосходное впечатление как военный истинного образования и большой простоты. — На днях играем у великой княгини квартет. — С Шеффом я сегодня договаривался о бесплатных билетах. И ещё для нескольких друзей заказал (за деньги), для Кейделей, для Рихтеров и прочих. Шесть для тебя. Представь, в наш квартет недавно хотел Мольтке и не достал больше билета! Госпожа фон Кейдель мне рассказала и обещала передать ему, что я нарочно велю выстроить на будущее место, если он снова удостоит нас чести. Какая жалость!! Уж ему-то играл бы с удовольствием! Он, говорят, очень любит слушать музыку, и Кейдели хотят как-нибудь его пригласить, если я захочу для него помузицировать. Тогда, надеюсь, и ты будешь при этом. …

Суббота, 8-го [9 декабря 1871 г.]

…У Ристори вчера было неописуемо прекрасно; ничто не нарушало дивную гармонию её создания — Стюарт. Даже сцена с Елизаветой, которая прежде казалась мне сыгранной очень преувеличенно, была чудесно нарастающим crescendo, великолепно подготовлявшим прорыв королевской гордости. Чего бы я не дал, чтобы хоть раз увидеть эту женщину на сцене вместе с тобою; ты ведь умеешь так сопереживать подобному и обратила бы моё внимание как собрат по ремеслу на многое, что я ещё упустил. Гизель была очень мила — под конец аплодировала ужасно, перегибалась вперёд и кричала «браво» с истинным восторгом, снова и снова. Тут, конечно, многим будет о чём поговорить, кто прежде слушал вяло. Было полно. — …

Жене

Петербург, 20-го [января 1872 г.]

…Вчера я застал телеграмму и думал, не иначе как это будет приглашение с твоей стороны к известной чаше шампанского — а оказался уксус, то есть из Москвы, а не от тебя. И всё же, кажется, с Мюлером покончено, и я в нетерпении жду преемника. Жаль, что мы не переживаем это вместе в Берлине; Берг наверняка всегда доставляет тебе через Брандиса верные известия. Великая княгиня имеет любезность присылать мне берлинские листки, и когда я давеча обедал у неё (то есть в шесть), она сказала: даже «Кройццайтунг» пишет сегодня, что Мюлер во всех отношениях невозможен, и заметила, что я переношу радость по этому поводу с большой умеренностью. Я, разумеется, не мог ответить «я это знал ещё раньше». Моя покровительница очень мила и внимательна; куда веселее и сердечнее, чем за границей. Правда, до сих пор я видел её лишь дважды, во вторник и вот за обедом; но по её окружению я замечаю, что ей хотелось бы устроить мне здесь уют. В особенности фрейлейн Раден очень мила и добра — поистине тонкая, духовная натура, которую здесь приходится ценить вдвойне.

Из рассеянной круговерти я до сих пор вовсе не выбирался; чрезмерное гостеприимство петербуржцев опутывает чужестранца, как хмель, — образно и почти что в самом деле! И тебе это показалось бы весёлым и приятным, и я уже не раз желал тебя сюда, хотя надолго это было бы не для нас. К примеру, вчера в одиннадцать вечера меня увёз некий князь Тенишев (так ли его зовут, не знаю, но произносится примерно так) на двух тройках, в которых сидели Давыдовы, у которых я с ним и познакомился, и другие мои знакомые, — лишь потому, что я давеча похвалил катание на санях и его быстрого коня. Так мы сперва катались часок, а потом он остановился у загородного ресторана, который на деле есть огромная тёплая пальмовая оранжерея с уютнейшими уголками! Там уже был заказан блестящий ужин; за ним просидели до часу в самом весёлом расположении; потом снова на санях, как ветер, по широкому шоссе при ярчайшем свете звёзд, и лишь к трём в постель. Точно тысяча и одна ночь! …Во вторник в первый раз играю квартет публично, потом в субботу с оркестром. Квартетисты не доставляют мне ни малейшего труда — превосходные, опытные игроки, которые и поздних Бетховенов играют во сне (но не сонно). А Давыдов — совершенный виолончелист à la Пьятти! Мы сделали одну репетицию и сыграем теперь ещё генеральную. …

[С.-Петербург,] вторник, 22-го [января 1872 г.]

…Итак, сегодня первый квартет, в субботу оркестровый концерт, а через восемь дней снова квартет. В среду 31-го в Москву, где я, вероятно, играю 2-го февраля и 4-го, за тысячу рублей фиксированных, так как для устройства собственного концерта там нет времени. 8-го собственный концерт с оркестром здесь, а 10-го, вероятно, собственный квартетный вечер. Затем играю на прощание в благотворительном концерте, в воскресенье 11-го утром, и 12-го уезжаю. На этот последний концерт меня уже на второй день лично пригласила великая княгиня Екатерина, и я принял с условием, чтобы меня не объявляли заранее; что, впрочем, мера излишняя. Если я понравлюсь, моим собственным предприятиям это вряд ли повредит. Так сказал и герцог Мекленбургский, который, разумеется, как и все прочие, высокие и низкие, велит тебе кланяться и сожалеет о твоём отсутствии здесь в общем хоре. Всякие нежности и проповеди о бережении твоего голоса я обещал передать с величайшей тщательностью, но не умею выточить слова и вполовину так красиво, как его высочество! Бедняга, впрочем, поневоле растянут на софе; несколько недель назад он упал и вонзил себе занозу в самую мясистую часть, так что рана была болезненна и небезопасна. Теперь идёт на поправку. На этом поэтическом месте мне приходится кончать, чтобы не утомлять руку, но завтра я доложу о сегодняшнем вечере. …

Оркестр Русского общества играет magnifique. Много лучше берлинского. Стыд!

[С.-Петербург,] 25-го [января 1872 г.]

Письма твои пришли; сперва позавчера второе, потом первое вчера, а сегодня (в четверг) третье, от понедельника. Милого Германчика я и впрямь забыл в его день рождения! Но вчера как раз и был совсем шальной день! После первого вечера во вторник я, разумеется, очень долго не ложился, до двух ночи — здесь иначе никак не бывает, — потом на другое утро в десять на оркестровую репетицию к субботнему концерту; после надо было отвечать на всякие депеши из Москвы насчёт тамошних концертных устройств, о которых мне пришлось совещаться с Фрейманом. В два меня ждал великий князь Константин, которого я навестил накануне и который в теснейшем кругу играл со мной квартет (он на виолончели) до половины шестого; в половине шестого я обедал у великой княгини Екатерины, а в семь в русскую оперу — «Жизнь за царя» Глинки, и так как ужинать ведь тоже надо, то Лешетицкий, который живёт прямо напротив театра, воспользовался этим вечером, чтобы пригласить человек двадцать шесть, где мне пришлось и речь держать, очень трезвую, то есть речь! И всё же сегодня утром снова в десять была репетиция у Давыдова, живущего в получасе от меня. Репетиция была ко второму квартетному вечеру, теперь всё же лишь в следующий вторник. Мы играем: квартет ре минор Шуберта, я один — Чакону, потом очень короткого Гайдна и брамсовский секстет си-бемоль, который в начале зимы был дан без особого успеха, что меня раздосадовало. Пчёлка должна! Видишь, мой решительный успех во вторник сделал меня дерзким. Могу сказать — решительный; хотя в первых квартетах у меня была отвратительная квинта в страшно жарком зале, которая и посреди скерцо дала о себе знать, и хотя мы в последней части на месте

[нотный пример]

и так далее прямо-таки опрокинулись, к счастью, не по моей вине. Зато последний квартет прошёл превосходно. Добрая великая княгиня храбро высидела весь вечер с Ремплингерами и попросила позвать меня в ложу, куда публика по всему проходу сопровождала меня аплодисментами, хотя уже было успокоилась. Милая высокая дама встретила меня с сияющим радостью лицом и сказала, протягивая мне руку: я должна подать вам руку, чтобы поблагодарить, что вы пришли и что было так прекрасно. Не правда ли, мило? Вечер и тебе доставил бы удовольствие; публика примерно как венская в своих изъявлениях одобрения. И всё же я не думаю, чтобы здесь это больше доходило до сердца, чем у берлинцев; они только как добрые дети, которые сами хотят что-то пережить и поучаствовать. Это я ясно увидел вечером в театре, где они перестали быть детски-наивными и сделались ребячливыми при дебюте Мольткевой певицы, фрейлейн Крутиковой. Для начинающей она спела очень хорошо, прекрасным голосом, и играла при всём страхе с талантом (в мужском платье, что наверняка достаточно трудно), — но буря, разражавшаяся после каждой малой фразы, и четвертьчасовое неистовство, которым потом вызывали и учительницу, трижды являвшуюся в обычном платье с актёрами, — это всё же было сверх ободрения, которым обязаны талантливой начинающей. Так что слишком много мнить о здешнем энтузиазме мне не стоит. — Впрочем, учительница пения Ниссен-Саломон — действительно дельная женщина; три её ученицы, которых я до сих пор слышал, поют очень хорошо, в особенности некая фрейлейн Лавровская. Понадобись нам учительница, я охотно выудил бы её, что, впрочем, оказалось бы нелегко! Здесь рублей больше, чем у нас талеров. —

Отдаю эту писанину на почту, чтобы она ушла спозаранку. Двенадцать часов ночи.

Продолжение следует.

[С.-Петербург,] понедельник, 29-го [января 1872 г.]

Не пугайся программы: она не к моему концерту, который я сам дам здесь 27-го по русскому стилю, 8-го февраля по нашему, а к благотворительному концерту патриотического общества 11-го февраля нашего стиля. Я потерял вчера пару часов на то, чтобы из заданного материала составить хоть сколько-нибудь сносное целое. Госпожа великая княгиня Екатерина первоначально условилась со мной о Benedictus из мессы Бетховена и мендельсоновском концерте, но первое уже не разучить, а для множества другой музыки мендельсоновский концерт слишком длинен. К тому же Патти настаивает на том, чтобы петь последний номер в первом и третий во втором отделении — чёрт бы побрал — всё это сборное музицирование. К сожалению, эта пёстрая мешанина вообще скверная сторона музыкального дела. Талант и способность к пониманию всего, но страсть к ажиотажу перевешивает. И при этом бедные музыканты так загнаны русской и итальянской оперой, что и здесь о прилежном изучении думать нечего. Хороших средств в избытке, сколько денег может создать, — но нет средоточия, где что-нибудь могло бы укорениться. Это заметно и в консерватории, на которую имеется бюджет в 60 000 рублей! Чего бы только с ними можно было достичь! Ну, я ещё не дам себе пасть духом и буду строить с нашими малыми началами, в Берлине: я не разделяю твоего уныния. Моя мысль, что из воодушевлённых делом учащихся надо составить оркестр и что от этого средоточия должен быть выработан и сохранён благородный, независимый стиль исполнения великих творений, чтобы воспитывать публику, — верна, и я никогда бы себе не простил, если бы не дошёл до предела возможной выдержки. Что при великом перевороте в Министерстве культов не сразу примутся именно за музыку, естественно. Но я обещаю тебе: весной я с открытыми глазами рассмотрю обстоятельства и не лишу вас себя без важной цели — на что вы имеете первейшее право. — …

Понедельник вечером, половина одиннадцатого.

Я как раз из русской оперы, где видел один акт «Телля» Россини (здесь переименованного в «Карла Смелого»!). Собственно, я пошёл, чтобы послушать певицу в партии Матильды, которую хочу пригласить на свой концерт, но главный интерес был для меня в мужском заключительном хоре второго акта. Молодцы пели великолепно, лучше, чем у нас. И сопранистка была хороша; очень чиста и благородна в пении и манерах. Это приятельница Астенов, госпожа Х., и моя соседка по дому, о чём я, к сожалению, узнал лишь позавчера. Говорю «к сожалению», ибо она очень привлекательна и интересна своей судьбой. Тебе, однако, всё же не нужно ревновать, если я ещё добавлю, что она играет на скрипке!! …Чрезвычайно внимательна по-прежнему госпожа великая княгиня, как ты видишь из приложенной записочки фрейлейн Раден. Вообще здешние императорские высочества очень любезны; так, например, недавно в среду после квартета я должен был остаться к обеду у великого князя Константина. Но и Мекленбургские меня пригласили и не отпускали; хотя из их первоначального желания послушать меня потом вечером у себя ничего не вышло, ибо я пошёл в театр, отчего они снова на полчаса раньше заказали обед. Так предупредительны и учтивы у нас не бывают. — Всё ещё дивно прекрасную сестру королевы Марии, великую княгиню Константин, я боялся снова увидеть — из-за Ганновера. Она тоже говорила о том времени, явно растроганная, но не сказав ничего, что могло бы меня смутить. Он заметил, что никогда не отважился бы играть со мной, не ожидай он снисхождения от старого знакомого. Но программу нашу мне ещё надо записать. Сперва гайдновский квартет, потом вечерняя песня с прелестным органом, который он велел себе выстроить, потом 2-й секстет Брамса (она просила тот, «с мелодией»

[нотный пример]),

затем квинтет соль минор Моцарта, и потом часть из секстета Свендсена, с которым он пожелал меня познакомить. — Я должен ещё раз помузицировать у Константинов перед императрицей, и один раз у неё самой. Лишь бы хватило времени. — Из достопримечательностей я до сих пор видел только Исаакиевский собор: мраморные стены и колонны из малахита и лазурита поистине внушительны, а также исполинские мозаичные образа на золотом фоне! Но ничего возвышающего, как Кёльнский собор, и вообще ничто светло-художественное не говорит зрителю из этой роскоши. — …

От Эрнста Рудорфа в Лондон

Берлин, 5 марта 1872 г. Дорогой Иоахим!

Вчера мы вспоминали тебя с таким живым желанием перенести тебя сюда волшебством, что мне всё же хочется хоть словом тебе об этом сказать. После многих треволнений, что пришлось пережить, исполнение «Ифигении» вчера так удалось. Твоя жена пела так несказанно дивно и потрясающе, что нам потом и впрямь недоставало тебя при этом. Ты тоже получил бы впечатление, что всё ещё несовершенное и сколько-нибудь мешавшее — как, например, кастрюльно-горшечный голос господина П., манерность Х. и та или иная мелкая оплошность в оркестре — было щедро покрыто трагической силой, заключённой в этой музыке и, явленная такою Ифигенией, набрасывающей на всё целое отблеск идеальности. Пусть теперь иные критики-ослы снова выпускают свою мудрость, которая по-немецки зовётся грубостью: мы не хотим больше из-за этого досадовать, по крайней мере попытаемся не досадовать. Но, правда, перед исполнением было несколько гнетуще чувствовать, какой низменностью образа мыслей здесь, в сущности, окружён, — низменностью, которая, насколько только возможно, силится оспорить у людей последний остаток природной радостной восприимчивости к прекрасному, что им предлагается. Критика и почтенные господа собратья-музыканты наперебой первенствуют в этом. Штерновский оркестр с его беспредельной разболтанностью и без злого умысла уже скверная машина; когда же недавно на генеральной репетиции и она тут и там, казалось, желала блеснуть, мне стало поистине очень страшно. Однако лучше настроенные элементы взяли перевес, и было видно, что они вчера особенно старались способствовать удаче и только показать своё доброе намерение. И увертюра к «Водовозу» прошла сверх ожидания хорошо. Хором, его большим усердием и его милым, тонким пониманием я по-настоящему радовался, и многие, среди прочих кое-кто из остатков Штерновского общества, осведомлялись, нет ли надежды на дальнейшее музицирование через хор, который предполагается основать при Высшей школе. Так как Штерн со следующей зимой, вероятно, общество распускает, наши шансы превосходны. —

Моя мать поручает мне сердечно тебя приветствовать, и я ещё расскажу, что вот уже неделю как устроился в Лихтерфельде и нахожу это таким прекрасным, что Флоренция перед ним ничто. Ваш чарующий столик красуется у окна, и я каждый день раздумываю, не жалко ли поставить на него поднос с графином воды или нет. Благотворнее всего тишина и воздух, который уже теперь даёт почувствовать приближение весны, и я покамест всё ещё надеюсь, что эти достоинства когда-нибудь и вас выманят сюда. Берлин — город, который посещаешь лишь ради дел несколько раз в неделю, но лежит он, собственно, совсем вне горизонта повседневного бытия.

Как обстоит дело с госпожой Шуман? Приедет ли она в Берлин? Надеюсь, что телесно ей лучше, и прошу тебя сердечно ей кланяться. Прежде же всего тебе самому всего доброго от твоего

Эрнста Рудорфа.

Жене

[Лондон,] четверг, 7-го [марта 72 г.]

…Прежде всего радость моя, что твои опасения насчёт исполнения «Ифигении» не подтвердились; спасибо тебе и Рудорфу, что вы так скоро меня на сей счёт успокоили. Всегда есть нечто рискованное в том, чтобы выступать с силами второго и третьего разряда в местах, где существует лучшее и где люди не чувствуют себя, как в городах поменьше, музыкальной семьёй, испытывающей в преодолении трудностей общую радость. Никто не бывает заносчивее посредственных специалистов, и тут приходится через многое переступать, как это мужественно сделал Рудорф, кого я с этим поздравляю. Надеюсь, он когда-нибудь сможет работать радостнее и с большей отдачей, с самим воспитанными силами. Если бы только я мог тебя послушать! Пение здесь тоже слишком посредственно; и народ аплодирует почти без разбора! Госпожа Шуман, однако, радует меня в этом году; она без всякого сомнения с прошлого года продвинулась, играет менее насильственно, большей частью и спокойнее, и часто с благороднейшей выразительностью. Связывать звуки ей всё ещё никак не даётся; но она уже не отвергает этого так энергично. …

От Эрнста Рудорфа

Пятница, 10 мая 72 г. Дорогой Иоахим!

Повторяю ещё раз: «я буду паинькой», то есть: я останусь здесь. В последние дни мне становилось всё яснее, что внутренне я не в силах оторваться отсюда, и вчерашнее впечатление окончательно прояснило мне, какой кусок жизненного воздуха я лишил бы себя, если бы и впрямь захотел расстаться со столь прекрасным союзом. И к своей преподавательской деятельности я снова приношу новую свежесть и радость; а насколько прочие желания относительно моего будущего здесь смогут исполниться, это я в доверии к твоей дружбе вкладываю в твои руки. —

Мои родители, которые завтра рано уезжают, сердечнейше приветствуют вас обоих, а я,

как всегда, твой верный

Эрнст Рудорф

Кларе Шуман

Берлин, 5 июля 1872 г. Дорогая, глубокоуважаемая госпожа Шуман!

Если я не послал Вам тёплого дружеского привета тотчас по получении Ваших дружеских строк, то лишь потому, что со дня на день думал, будто смогу сказать Вам что-нибудь о моих летних планах, которые как раз в это время изменились по крайней мере настолько, что я остаюсь на материке. Радовался я совсем по-ребячески или, чтобы не преувеличивать, поистине по-детски тому, что Вы вспомнили о моём существовании на свете. Это лучший знак, что Вы не сожалеете о том, что знаете меня вот уже полных двадцать восемь лет, — так давно это! Сорок один год мне!! Будь я швабом, это было бы преимуществом, — но я ведь не шваб. Впрочем, я хочу проделать умную штуку: вместо моря отправиться с моими в горы, на летний отдых, и хотел бы только, чтобы Вы знали для нас место совсем поблизости от Вашего пребывания. Но тут я опасаюсь швейцарских цен на предмет осуществимости; ведь надо разместить отца, мать, четверых детей и двух нянь. А мне после шестинедельной разлуки снова отправляться в горы одному я не в силах. Так что мы заедем в Тироль или Баварское высокогорье, где двухмесячное пребывание кое-как по средствам. Думаем об Ахензее или Оберсдорфе; оба лежат на высоте около трёх тысяч футов, но для Вас, верно, надобно пять-шесть тысяч? А иначе было бы слишком уж заманчиво, если бы мы наконец как-нибудь добрались до совместных альпийских прогулок! Ну, хотя бы навестить Вас на несколько дней я непременно должен, будь то в Лихтентале или на высоте, и настоятельнейше прошу о точном извещении о Ваших планах как можно скорее, чтобы я мог сообразоваться с ними. Я остаюсь здесь до вечера 13-го и тем самым игнорирую, что моя школа, собственно, должна была бы закрыться 15-го. Нельзя же закрываться в начале недели! Я безудержно радуюсь моим каникулам, которые вполне заслужил, уже одним отречением по случаю «Триумфальной песни». Не нужно было как раз к этому времени сдавать бюджет на 1873 год, чтобы он ещё был учтён министром, я бы не остался. Теперь я день за днём подстерегаю, чтобы Зимрок прислал мне хотя бы партитуру для услаждения, но, увы, пока тщетно. Сколько прекрасного, верно, лежит ещё у Иоганнеса, — ну, придётся, видно, самому приехать посмотреть, чтобы об этом узнать. Тогда увижу, верно, и ожидаемого милого гостя из Турина, с чем сердечно поздравляю.

Всем Вашим милым дружеские приветы, а самые тёплые — Вам самой от

преданного Вам

Йозефа Иоахима.

Дитрих как раз пришёл с визитом; он останется на несколько дней в Берлине.

Г. фон Бронзарту в Ганновер

[Берлин,] 11 октября 1872 г. Уважаемый друг!

Вы, конечно, будете так добры выслушать просьбу, которую исполнить в Вашей власти, ради Брамса и меня. Дело в том, что он хочет в первом концерте Музыкального общества в Вене исполнить инструментованное мною дуо Шуберта. Оркестровые партии у него, правда, есть, но он хотел бы усилить оркестр и спрашивает меня, не могу ли я прислать ему ещё несколько струнно-квартетных партий. У меня же, к сожалению, ничего такого нет! Но я хорошо знаю, что в шкафу ганноверской концертной библиотеки лежит достаточное число писаных партий. Не оказали бы Вы теперь великую любезность поручить господину Остену послать три полных квартета Брамсу, Вена, IV, Карлсгассе, 4? Это, правда, кажется мне, против правил — давать что-либо из оперной библиотеки, но здесь ведь речь идёт о произведении, которое едва ли скоро понадобится, и я обещаю взамен, поскольку как раз веду корректуру скоро выходящей партитуры, пожертвовать её экземпляр в концертную библиотеку, ибо такового там недостаёт! Если Вы не напишете мне обратного, я приму, что Вы дружески исполнили моё желание, и заранее сердечно благодарю. —

Господин капельмейстер Рапольди (учитель скрипки в Высшей школе музыки) говорит мне, что хочет обратиться к Вам, дабы исхлопотать выступление в Ганновере. Я могу рекомендовать своего коллегу как превосходного солиста, каких немного в Германии, и на которого я наверняка и сам обратил бы внимание, стой я ещё во главе концертного учреждения. Простите вмешательство в репертуарные дела и примите, Вы и Ваша уважаемая супруга, сердечный привет от меня и моей.

В искреннем уважении

Йозеф Иоахим.

Жене в Вену

[Берлин,] вторник, 19-го [ноября 1872 г.]

…Вильгельми я теперь послушал в воскресенье и был против первого впечатления очень разочарован. Столь внутренней пустоты я не ожидал — даже в речитативе из ля-минорного квартета Бетховена ни сколько-нибудь уверенного схватывания внешнего эффекта, не говоря уже о подлинной жизни. При этом давидовские дурные технические привычки, и даже не собственные; но какое-то приторное, чувственное упоение скрипкой, звучавшей дивно.

А теперь прочти-ка критику! Полно не было (500 талеров сбора брутто при полутора талерах). Вечернюю песню он играл в ре мажоре вместо сумеречного ре-бемоль, октавой ниже на струне Соль, и снова не изменив сопровождения в верхнем голосе. Прямо-таки глупо. —

Собственно, музицировать следовало бы только для себя да для нескольких друзей. — …

Пятница, 29-го ноября.

Моя телеграмма была вызвана желанием как можно скорее назначить день для концерта в пользу пострадавших от наводнений на побережье. Позавчера меня навестил господин фон Бурт, чтобы передать просьбу Мольтке о нашем участии, а вчера нашему дому выпала честь — человек с орлиным взором и устами мудреца лично принёс свою благодарность. Это всё же очень мило со стороны старого государя, и мне жаль лишь, что ни меня, ни тебя не было дома. Загнутую карточку я бережно сохраню. Через госпожу фон Поммер-Эше, представившуюся от имени Мольтке, я узнал теперь, как велика поистине нужда; бедные люди на Рюгене и восточном побережье бежали на крыши, и не хватает не только хлеба, но и питьевой воды, ибо море сделало колодцы негодными, и так далее. Теперь я надеюсь на скорый ответ от тебя, ибо твоё присутствие почитают необходимым для успеха. …Думаешь ли, что госпожа Шуман захотела бы сыграть в нём номер? Её собственным предприятиям это не повредило бы; но даже задушевнейших друзей просишь неохотно. Прозондируй-ка! Тогда можно было бы набросать прекрасную программу. — Я очень обрадовался твоему сегодняшнему письмецу, и что я прав, полагая, что ты ещё завоюешь пением расположение венцев, из него явствует. Фанни и Анна писали очень милое о тебе. — Сегодня здесь дают «Реквием» Брамса в церкви, под управлением Холлендера, к сожалению, боюсь, с недостаточным составом; но я туда пойду. В первом квартете второго цикла исполняю ре мажор Бетховена, ля минор Шуберта и соль-мажорный секстет Иоганнеса. Скажи ему это, и что у нас сегодня была первая трёхчасовая репетиция его вещи. Наплыв во второй цикл ещё больше прежнего. Кто знает, останется ли для тебя место. По крайней мере, ты должна прежде пообещать петь в пользу пострадавших от наводнения. — Дети очень бодры. …Дядюшка Хризандер опять прислал винограду, который им очень по вкусу.

Воскресенье [1 декабря]

Только что у меня была радость, которой многие, даже ты и Брамс, могут позавидовать, ибо в Вене такого нет! Я четверть часа ехал с Мольтке в двухместной коляске, ибо он был так любезен, что довёз меня с концертной конференции до самого нашего дома. Этой честью я хотел насладиться с непокрытой головой, но он поглядел вверх и спросил, не задеваю ли я шляпой о верх? Старый государь был очень приветлив на свой спокойно-величественный лад, желал, чтобы ты к концерту (который теперь, раз Хюльзен предложил театр и певцов на воскресенье, будет, вероятно, 15-го) снова была здесь, ибо это очень могло бы пригодиться, и так далее. Сначала я не хотел идти на конференцию у госпожи фон Поммер-Эше, где были одни «гранды», и расскажу тебе как-нибудь подробности, почему, но меня всё же привлёк туда господин фон Бурт. Теперь, видно, выйдет так, что я внесу свой вклад бетховенским концертом (под управлением Эккерта), и я хотел бы, чтобы ты спела «Альцесту» или что-нибудь столь же прекрасное. Собственно, мне приятно, если дело отнимет у меня в этом смысле мало времени; ведь теперь начинаются репетиции к моему школьному концерту, квартеты и так далее. Что ты ко второму концерту имела такой прекрасный успех, меня очень радует; пусть оно идёт crescendo до «Саула». …

[6 декабря]

…Вчера я хотел бы, чтобы ты была здесь: секстет Брамса прошёл по-настоящему тонко и очень понравился, что обнаружилось как по аплодисментам, так и по отдельным отзывам. Я этого даже не ожидал, по крайней мере первого. …О программе концерта 15-го ещё ничего точнее не определено; Ниман хочет спеть со Штеле любовный дуэт из «Валькирии», если Вагнер позволит. Надеюсь, он не позволит! В воскресенье у госпожи фон Шлейниц всё должно быть окончательно обсуждено, и мне, стало быть, тоже надо туда. — Завтра вечером я у Мольтке, не общество, лишь несколько […] друзей. Он велел передать, чтобы я не думал, будто дело идёт о музыке. Но я-де знаю, что он, разумеется, всё же очень ей обрадуется, и я, стало быть, ему сыграю. Не правда ли, и ты сыграла бы. Ну, довольно болтовни! …

8-го [декабря] Был бы я лучше сегодня в Вене!

…Сегодня через восемь дней пройдёт и концерт, где ты и я участвуем в театре. Порядочной программы Эккерту с певцами ещё составить не удалось; это выяснилось сегодня на конференции у госпожи фон Шлейниц; среди прочего — дуэт из «Йессонды» и «Чары любви» из «Валькирии» с фортепиано. Я возражал против обоих, против последнего лишь в случае, если у нас не будет оркестровых партий для сопровождения, ибо нельзя давать аранжированные вещи там, где есть оркестр. Эккерт ответил, что Ниман вообще не хочет петь, если не эту вещь, хотя бы с фортепиано. Я сказал, что мне это кажется так, словно вешаешь гравюру среди картин в галерее, и мне дали правоту; Мольтке заметил, что тогда можно в крайнем случае дать концерт и без Нимана. Много забавного можно рассказать об устройстве концертов, о чём уж устно. Госпожа фон Шлейниц вела себя, впрочем, тактично и мило; этого у неё не отнять. — У Мольтке вчера вечером было совсем приятно, человек около восемнадцати, не чопорно, но сам он, к сожалению, с половины девятого до одиннадцати отсутствовал, призванный к кайзеру. Мы дождались его возвращения и в половине двенадцатого разошлись. Много музицировали, Бурт пел очень мило, чисто и с хорошим, отчётливейшим произношением Шумана и Генделя. Жаль, что он не может брать уроки у Шульце. Думаю, он станет мне милым товарищем — открытый, славный, восторженный к искусству и очень ловкий, без жеманства. Его дядя тоже, видно, многого от него ждёт. …

…Только что у меня был новый референт по делам искусства при Министерстве культов — доктор Шёне, зять Хертеля. У нас был долгий, доброе предвещающий разговор.

Жене

[Франкфурт,] 18 января [1873 г.]

Здесь у Ладенбургов очень мило, и право жаль, что ты не приехала хотя бы на один день. Музицируют здесь и впрямь чуть ли не лучше всех в Германии; по крайней мере Мюллер держится правильности, и большой, усиленный до десяти контрабасов, двадцати первых скрипок и так далее оркестр — с этим уже можно кое-что начать! Я был совершенно поражён первым тутти моего концерта — как прекрасно это звучало. Мюллер заказал духовиков к себе на дом и упражнялся с ними! Вечером случилось несколько киксов; но в целом было хорошо, а при низком строе играется как в Царствии Небесном. …Теперь я должен ещё попросить тебя о двух вещах: во-первых, попросить Де Ану назначить квартет на 23-е к нам в дом, в половине одиннадцатого, чтобы мы порепетировали к 24-му, и, во-вторых, послать Вильгельма к Рихерсу за несколькими тонкими струнами Ми, которые ты привезёшь с собой. В Магдебурге ведь опять этот несносный высокий строй! Пусть он лучше выберет их на градус тоньше, иначе натерпишься смертельного страха. —

…Итак, мне грозит неизбежный четвёртый. Как порадовало бы меня отличие от нашего кайзера — но ранжироваться с Х. слишком неприятный привкус! Кейдель пишет премилое письмо, которое ты с удовольствием прочтёшь. Он кланяется. …

Жене

Прага, 1 февраля [1873 г.]

Со вчерашнего дня я здесь, вечером в семь приехал и был встречен доктором Скалицким, хотя директору Крейчи и не телеграфировал. Человек не желает, чтобы его вечно осаждали! И всё же меня обрадовала сердечность, с какой меня затем приветствовали; был при этом и подполковник Зонтаг, который тебе многократно кланяется и остался тем же приятным, добродушным малым. Сегодня уже была репетиция, а концерт завтра в двенадцать пополудни. Точность, с какой молодые люди (сплошь ученики) играли «Героическую», поистине привела меня в изумление, особенно в скерцо, и я рад, что приехал. Впрочем, я всё же приметил немного revers de la medaille, ибо хорошая игра кажется больше плодом дельной выучки, чем общего образования. Но не буду судить, пока не услышу больше. Недостаёт широты и резкости ритма, если предъявлять идеальные требования. Это проступило и в марше, который в остальном звучал весьма хорошо. Концерт, несмотря на высокие цены, «распродан», но зал — старый сводчатый рефекторий с обширными галереями — невелик, вмещает, может быть, человек шестьсот. В Софийском зале на острове теперь только танцуют; он вмещает более чем вдвое. Надеюсь, и мой концерт будет совсем полон. О дрезденском концерте тебе, верно, рассказал Барт, а также что король Иоганн и кронпринц против своего обыкновения были там и, особенно, кажется, оценили Баха и Генделя. …

Жене

[Прага, начало февраля 1873 г.]

Концерт прошёл очень хорошо, я благополучно отыграл и думаю, что и мой концерт будет полон. После концерта я обедал в — капуцинском монастыре, у отца Барнабаса. Там было очень самобытно, весело и подавали отменную кухню и погреб, каких у нищенствующих монахов искать бы не следовало. Настоятель и ещё один монах нам прислуживали; среди прочих был там двоюродный брат Юлии фон Астен, химик. Мы телеграфировали привет Амбросу в Вену. Ну, храни вас бог — мне пришлось изрядно попировать с кубками, но было совсем мило, и я по собственному почину предложил отцу помузицировать у него вещицу Францля (Шуберта), октет с духовыми.

Твой Йо.

Жене

[Лондон], вторник, 18-го [февраля 1873]

…В субботу и вчера вечером я играл хорошо, струны были добрые, и я был в ударе. Серенада Брамса тоже почти повсюду прошла прекрасно и была принята превосходно. Мне она снова очень пришлась по душе — та старая, ганноверская, первых времён, когда он её писал и когда всё вокруг нас было пронизано Бетховеном и Шубертом. В инструментовку немало вошло от меня, и теперь это заговорило со мной о давней нашей близости и тронуло меня. Но он-то, должно быть, давно уже выше подобной слабости! — Впрочем, мне нужно написать ему по поводу торжества. Не госпожа Шуман против его Реквиема на чествовании Шумана, а комитет прикрылся передо мной госпожой Ш., потому что они предпочитают что-нибудь короткое из Брамса и «Пери». Но я всё же хочу настоять на Реквиеме для первого дня и узнать его мнение. «Пери» исполнялась слишком часто; а мощная, торжественная симфония до мажор отлично сочетается с Реквиемом. …Насчёт няни я дам поручения во все стороны. Но если и вправду найдётся такая, что соединяет в себе всё, чего ты желаешь, — красивую речь, весёлый нрав, молодость, надёжность, изящные манеры за столом и — уборку комнаты, то лучше уж определим её в жёны Рудорфу и будем горевать, что Пуци ещё не дорос «взять её себе». Бедный Рудорф; я охотно напишу ему несколько строк! К сожалению, это давно можно было предвидеть, и последние недели наверняка были очень тяжкими для покойного…

Жене

Кенсингтон, З[ападный округ], суббота, 22-го [февраля 1873]

…Вчера вечером мы поехали в театр посмотреть пятиактную комедию Бульвера «Money», построенную на том, что деньги в этом мире — всё и всё же счастья не дают. Претенциозно и растянуто; но в подробностях не без тонких черт и остроумной речи. Так как давали её уже в двухсотый раз, то всё шло как по маслу, но по шаблону. Меня она, однако, позабавила — хотя бы ради английского языка. Сегодня утром мы играем ми-бемоль-мажорный квинтет Моцарта, Леклера и большое ре-мажорное трио с госпожой Шуман. В Ливерпуле мы играли ля-мажорный квартет Брамса с большим успехом. Провинциалы всё же сделали успехи! …

Эрнсту Рудорфу

[Лондон], 8 марта 1873

Дорогой мой Эрнст!

Как часто я думал о тебе и о твоей милой матушке — в громыхающем вагоне поезда и среди концертной музыки! И как часто я жаждал тихого часа, чтобы поведать тебе свою скорбь о горькой утрате, постигшей вас! Меня поистине нередко резало по сердцу, что в эту тяжёлую пору я не мог быть рядом с тобою. Сказать тут нечего! — Передо мной порой ещё встаёт как утешительное воспоминание тот вечер у вас на Фридрихштрассе, когда твой отец так чисто радовался нашему Баху и когда его мягкое, приветливое существо не давало во мне зародиться ни единой мысли об опасности и разлуке. Такая память накрепко связывает нас, и я горячо надеюсь, что и вы это чувствуете. Если бы ты только поскорее написал словечко — как твоя дорогая матушка переносит суровый удел, ниспосланный ей провидением, и обретаешь ли ты вновь силу и утешение в нашем искусстве. Счастлив тот, кому даровано такое подкрепление, кому стремиться дальше — долг.

О твоей хоровой пьесе я слышал много хорошего, надеюсь теперь скоро и сам её узнать, наконец-то!

Не могу выразить, как я тоскую по Берлину. Вы, должно быть, в Лихтерфельде; по крайней мере я с удовольствием воображаю вас на пороге весны там, на воле, и шлю туда мои самые тёплые, самые сердечные приветы тебе и твоей почтенной матушке.

Твой Йозеф Й.

От Эрнста Рудорфа

Берлин, 16 марта 1873

Дорогой Иоахим!

я поистине истосковался по весточке от тебя — не то чтобы я хотел сделать тебе хоть малейший упрёк, что она не пришла раньше, ведь я знал, что ты думаешь о нас и написал бы, как только тебе станет возможно, — но в дни, когда вся жизнь словно становится иной и вправду становится таковой, вдвойне тоскуешь по тому, чтобы удержать то, что у тебя осталось, и не понимаешь, отчего нельзя сойтись друг с другом, чтобы поговорить о случившемся. Оттого и радость от твоего письма была вдвойне велика — не только у меня, но и у моей матери, которая поцеловала твои строки, прочитав их. Как ни редко она общается с вами, она всё же немногих людей любит и чтит так от всего сердца, как тебя и твою жену.

И мы в эту пору не раз вспоминали тот вечер, когда ты у нас музицировал, словно прощаясь, в милых старых стенах, которые мы теперь скоро покинем. В мае моя мать переедет ко мне сюда, в Лихтерфельде, и великое дело, что она найдёт там уже своего рода родное гнездо. Оставаться здесь дольше нам обоим было бы тягостно; ведь так сохраняется лишь призрак того, что было, а утешительнее начать сызнова совсем в другом месте. Это чувство, что надо начинать сызнова, — собственно, и есть то, что вновь и вновь нападает на меня в бесчисленных вариациях, и когда мы здесь и в самом деле всё завершим, распустим дом, оно лишь тогда со всею силой завладеет жизнью. Что будет дальше, надо ожидать с возможно большим спокойствием; но ради матери мне было бы тяжкой мыслью, если бы рано или поздно мне пришлось оторвать и её от здешнего круга друзей. Будем надеяться, придёт время, когда снова охотнее станешь смотреть в будущее; пока же прекраснейшее, кажется, осталось позади.

О тебе я в эту пору часто думал, сколько было бы хорошего, если бы ты продал свой дом и тогда, может быть, смог бы отказаться от части твоего английского пребывания; то, что ты пишешь о своей тоске по родине, ещё больше укрепляет меня в этом.

Об ахенском исполнении, доставившем мне много радости, я написал бы тебе, если бы непосредственно — пусть и не сразу, но как можно скорее — за ним не последовали дни траура. Пьеса теперь идёт в гравировку, и на этой неделе мне нужно сделать в ней последние мелочи. До всех собственно работ я ещё вовсе не добрался; много писанины, много разъездов туда-сюда между здешним домом и Лихтерфельде, потом два концерта Штокхаузена, в которых мне приходилось аккомпанировать, заполняли время. …

Ещё раз спасибо и всё сердечное от меня и моей матери!

Всегда твой Эрнст Р.

Жене

[Лондон], понедельник [7 апреля 1873]

…Я тоскую по тому, чтобы музицировать с тобою. Хотим ещё попробовать исполнить в церкви кантату для альта с органом и оркестром. Хаупт наверняка будет при этом, а для моих мальчиков это здоровое упражнение и радость — аккомпанировать госпоже директорше. Я по горло сыт здешним вечным однообразием музицирования и не решусь, уезжая, снова себя связывать. К тому же совершенно невозможно отклонять приглашения друзей, не оскорбляя их, и в конце концов начинаешь стыдиться, что вечно сносишь одни и те же нежности. …

Третьего дня вечером я был на ужине у Кокбёрна. После, без всякой моей к тому готовности, явился герцог Эдинбургский, пожелавший как-нибудь послушать меня в комнате. Он и сам играет на скрипке. Держались очень непринуждённо, и мне было забавно, что при этом были Элли и Генрих, для которых это своего рода событие. Герцог вёл себя очень хорошо; тонко и не без оттенка той английской застенчивости, которую так часто принимают за высокомерие. …

От Клары Шуман

10 апреля 1873. Хайд-Парк-Гейт, 14, З[ападный округ]

Дражайший Иоахим,

вчера, когда Вы прощались с нами, мне было очень жаль, что нам помешали, — мне так хотелось ещё поговорить с Вами насчёт Бонна. Я хотела сказать Вам, что чем больше я об этом думаю, тем милее мне было бы, если бы Вы вместо «Пери» исполнили Реквием Брамса. «Пери» всем музыкантам и любителям музыки так досконально знакома, и если у Вас нет превосходной певицы для «Пери» (а я такой не знаю), то произведение от этого только страдает. Не говоря уже о том, что Реквием дал бы крайне интересный номер, в нём есть ещё двойной прекрасный смысл, оттого что Брамс был так близок моему мужу при жизни, а мой муж уже тогда называл его тем, от кого нам в будущем должно надеяться высшего.

Не могу взять в толк, что говорило бы против Реквиема, если только не виды на то, что Брамс сочинит что-нибудь специально к торжеству, но этого он не может, как пишет мне, потому что не находит подходящего текста. Я убеждена, что комитет, если Вы скажете, что это и моё, и Ваше решительное желание, чтобы исполнялся Реквием, не станет чинить никаких трудностей. Времени ведь ещё довольно, чтобы разучить.

Прошу, дайте мне скоро знать, как с этим обстоит. Счастливого Вам пути, дорогой Иоахим, — тысяча приветов домашним.

Ваша неизменно преданная Клара Шуман.

Кларе Шуман

[Берлин], 15 апреля [1873]

С воскресного утра, дорогая госпожа Шуман, я здесь, после бурной переправы и тем более радушного пребывания у Вахов в Бонне, где я оставался с пятницы пополудни до субботнего вечера. В то утро у нас было трёхчасовое заседание комитета по делу шумановского чествования, к сожалению без Вазелевского, которого постигла страшная судьба — за два дня до того потерять сына, и притом так, что ружьё, с которым играл девятнадцатилетний юноша, выстрелило, и пуля пробила мозг! Слишком ужасно, после всего предшествовавшего!! Я ещё перед отъездом видел беднягу. Я почитаю за счастье, что задача музыкального праздника даст ему занятие. Разумеется, выглядел он страшно потрясённым; после похорон он на пару недель уедет с братом за город. — На заседании я держался Реквиема для первого дня, тогда как господа не отступались от «Пери»; и так дело дошло потом до следующего, принятого обеими сторонами предложения: 1-й день (17 августа) — только Реквием в качестве предварительного торжества, может быть, с прологом; 2-й день (18-го) — «Пери»; 3-й день: 1-е отделение — увертюра к «Манфреду», фортепианный концерт, «Ночная песнь», симфония до мажор; 2-е отделение — третий раздел из «Фауста». — Надеюсь, Вы найдёте эту программу отвечающей Вашим желаниям. Правда, третья программа несколько длинна, но это сплошь такие чудесные, воодушевляющие номера, и всё целое так мало пестро, что охотно оставляешь его таким. Ведь первые два дня, собственно, мало утомительны для музыкального праздника! В 1-й день — три четверти часа, во 2-й — два с половиной часа, а в 3-й, с паузами, тоже продлится не дольше двух с половиной часов. Скажите мне сразу, дорогой друг, довольны ли Вы этим, и вносите предложения, если желаете чего-нибудь иного. Но я не знал бы, что тут изменить! В новом доме чудесно; сверх ожидания гармонично и просторно в высоких помещениях. Я уже радуюсь показать Вам это осенью. Все мои здоровы. Марихен без оспин. Мы сердечно приветствуем Вас и детей, а также милых Бёрнандов многократно. Пишите поскорее.

Ваш Й. Й.

От Клары Шуман

Лондон, 17 апреля 1873

…Спасибо Вам, что сразу мне написали. Я много думала о деле с Бонном и радуюсь, что теперь остановились на Реквиеме; только я не согласна с тем, что в первый день не должно прозвучать ни ноты Шумана. Не ради меня, а ради людей, которые много будут об этом судачить, особенно потому, что они отчасти ещё не от всего сердца расположены к Иоганнесу. Впрочем, не могу понять, отчего Вы не хотите исполнить после Реквиема ещё симфонию до мажор? Тогда и последний концерт не будет так длинен — Вы сможете тогда в 3-й день оставить всё там как есть: 1-е отделение — «Манфред», концерт, «Ночная песнь»; 2-е отделение — «Фауст» (3-е отделение). В остальном программа кажется мне чудо как хороша!

Первый день с одним Реквиемом будет слишком краток, и, на мой взгляд, после Реквиема должно прийти ещё нечто живое и свежее, вроде симфонии, что составит праздничное завершение. Думаю, Вы согласитесь со мной, если ещё раз поразмыслите.

И 3-й день наслаждаешься куда лучше, с симфонией — это слишком много, пусть даже там сплошь такие прекрасные вещи. Прошу, скажите мне скоро Ваше мнение! думаю, что и Иоганнесу не по душе, если в 1-й день будет исполнен один только его Реквием.

Кто же теперь будет петь «Пери»? Фоггенхубер!!!

…Несчастье Вазелевского меня поистине потрясло; ведь это совершенно ужасно! ах, какие страшные вещи может пережить человек.

Всё милое и доброе Вам обоим с Вашими дорогими малышами. Ваша старая

Клара Шуман.

Дети шлют прекраснейший привет.

P. S. Заканчивая это письмо, мне приходит на ум: не лучше ли в конце концов было бы вовсе исключить мой концерт в 3-й день, а Вы дали бы взамен два отделения из «Фауста»? Это ведь было бы куда интереснее. Что Вы об этом скажете? Бёрнанды тоже шлют горячий привет.

От Роберта Франца

Галле, 13 мая 1873

Почтенный господин и друг!

Чем больше я могу обозреть итоги лейпцигского исполнения, тем глубже должен чувствовать себя обязанным Вам и Вашей супруге за любезную и самоотверженную готовность, с какой Вы его поддержали. Правда, мне кажется, что нечто подобное я уже высказывал Вам устно, но злосчастная болезнь ушей делает меня в разговоре до того неуверенным, что я, собственно, никогда толком не знаю, что говорю, — уже потому я нахожу себя вынужденным лучше доверить бумаге то, что иначе охотно выразил бы напрямую словами.

Вполне в духе истинно художнической натуры Вы, вероятно, едва ли усмотрите в своём поведении что-либо, из-за чего стоило бы поднимать много шума. Но не оттого ли как раз оно столь чрезвычайно ценно? В будущем мне остаётся лишь питаться прошлым: то, что дало мне 11 мая, наверняка будет принадлежать к прекраснейшим воспоминаниям моей жизни. Поскольку вы оба составляли средоточие, в котором достиг вершины весь интерес этого утренника и без которого он, может быть, вовсе не состоялся бы, для меня истинная потребность — ещё раз выразить Вам сим в безыскусной форме ту благодарность, которой исполнено моё сердце.

Что она, покуда я жив, не угаснет, в том можете быть твёрдо уверены.

С сердечнейшими приветами Вам и Вашей супруге пребываю в благодарном почтении

Ваш Роб. Франц

Кларе Шуман

Б[ерлин], 5 июня [1873]

Дорогая госпожа Шуман!

Содержание приложенной депеши я уже вчера телеграфно переправил Вазелевскому. Вы сотворили чудо, что склонили к этому Рудорфа! Меня это очень радует, ибо если выйдет хорошо, в чём я не сомневаюсь, то это в конце концов побудит нашего друга почаще преодолевать свою боязнь публики; а так как здесь так мало хороших исполнителей, это было бы решительным приобретением. Ваших опасений насчёт длины смешанной программы я не разделяю; но «Ночной песнью», пожалуй, готов пожертвовать:

Увертюра к «Манфреду» — 10 минут Фортепианный концерт — 25 « Симфония до мажор — 35 « Музыка к «Фаусту» — 45 [«]

Итак, ещё не два часа, хотя я считал с избытком, и полчаса паузы. Подумайте же, что по чрезвычайным поводам приносишь с собою много способности наслаждаться. С «Пери» и ре-минорной симфонией перед тем это, пожалуй, скорее уже стоит обдумать. Однако свежее, полнозвучное звучание оркестра кажется мне всё же необходимым в начале музыкального праздника, а ре-минорная — одна из самых коротких симфоний (26 минут)! Увертюра «Геновева» кажется мне не вполне удачной мыслью перед «Пери»: ведь чтобы за ней последовала пауза, она недостаточно длинна, а в непосредственном соединении с «Пери» слишком мало отвечает настроению. Не думаю, что Вы ощутите длину вечером. …

От Клары Шуман

Дюссельдорф, 6 июня 1873

Дражайший Иоахим,

опять сегодня лишь в величайшей спешке — в следующий раз обстоятельнее! я только хотела сказать, что и в самом деле рассчитывала длительность увертюры к «Манфреду» и концерта на большее, — «Ночную песнь» я отдаю неохотно: во-первых, её ещё вовсе не знают (а ведь она так заслуживает быть узнанной), а потом она и составляет такую прекрасную смену между концертом и симфонией. Итак, я полагаю, если Вы сами не считаете её слишком длинной, то ради меня не вычёркивайте. Если уж дело идёт о вычёркивании, то это всё же трудно!

Концерты в Ахене были невыносимо длинны — все вздыхали в ужасном зное! В шесть часов они должны были начинаться, но всякий раз тянулось до без четверти семь, прежде чем хотя бы приступали. Паузы длились, оттого что люди боялись снова идти в жаркий зал, более часа, сами же концерты — почти до одиннадцати. …

Вольдемару Баргилю

[Берлин, 20 июня 1873]

Дорогой Баргиль!

В нашем последнем заседании музыкальной секции Королевской академии художеств (состоящей из Грелля, Тауберта, Киля и меня), где речь шла о приглашении преподавателя композиции, который должен подготавливать учеников к занятиям свободной композицией (у Грелля, Киля и Тауберта), меня попросили обратиться к тебе с конфиденциальным запросом: не склонен ли ты принять место, обеспеченное твёрдым жалованьем в 600 талеров и требующее едва ли более 6—8 учебных часов, поначалу даже ещё меньше. Это место не имеет ничего общего с моим отделением, которое существует лишь для исполнительского музыкального искусства, хотя я и участвую в совещаниях музыкальной секции сената. Мы, стало быть, были бы ограничены чисто личным, дружеским общением, если бы позднее не оказалась желательной для обеих сторон особо оплачиваемая преподавательская деятельность и при исполнительском отделении. Зато тебе действительно пришлось бы столковываться с тремя названными преподавателями композиции о том, какие занятия вести, — ведь ты, в известном смысле, подготавливаешь им учеников по инструментовке, контрапункту, учению о формах. Я и подумал — так как до меня дошло о всяческих неприятностях, какие у тебя будто бы вышли в Роттердаме и какие, по твоим устным сообщениям прошлой зимой, показались мне не невероятными, — что приглашение в Королевскую академию художеств в Берлине могло бы показаться тебе приемлемым. Жалованье, правда, невелико, но для числа часов его нельзя назвать дурным, а доходная частная деятельность при твоей значительной известности едва ли заставит себя ждать. Будь же так добр сообщить мне, склонен ли ты вступить в должность с октября, если она покажется тебе подходящей; и притом я должен просить тебя дать мне ответ до будущего понедельника, ибо во вторник снова заседание. До твоего заявления нельзя обращаться к господину министру Фальку, от которого, разумеется, зависит приглашение, ни с каким относящимся к этому ходатайством.

Я очень жду твоего письма! Ну, во всяком случае, мы скоро увидимся в Бонне; не правда ли? Программа удостоится твоего одобрения. …

От Клары Шуман

Баден-Баден, 27 июня 1873

Дражайший Иоахим,

давно уже я хотела вновь ответить Вам на Ваши милые строки, но всё время являлось столько помех! сегодня же я силою вырываю себе часок, ибо как же мне не хотеть быть с Вами в Ваш и всех нас праздничный день! Тысяча добрых пожеланий Вам и всем Вашим близким, Вы ведь знаете — самых задушевных, из дружеского сердца.

В последнее время я так совсем ничего о Вас не знаю, даже того, проведёте ли Вы завтра праздник в милом кругу Ваших близких? я очень на это надеюсь.

Если бы мы только могли как-нибудь поговорить, так много у меня на сердце, в том числе и кое-что насчёт Бонна. Программу я нахожу всё же очень прекрасной, но отчего, собственно, Вы снова отказались от Реквиема Брамса? я об этом вовсе ничего не знала, узнала случайно от Хеймзёта. Прошу, скажите мне откровенно причину, ведь та, что выставил Хеймзёт, была, пожалуй, не настоящей?!

…Я получила сегодня крайне обиженное письмо от моей сестры Марии — что я не пригласила её играть со мною вариации. Не находите ли Вы, что как раз по этому поводу я никак не могла этого сделать? ведь это не семейный праздник! мне при этом жаль только, если задет мой отец. Другие, напротив, удивлены, что я не попросила об этом Хиллера; но как же я могла это сделать! У Хиллера ведь не было иного участия в празднике, не могла же я предложить ему вторую фортепианную партию! это я сочла бы совсем неуместным.

Я давно так не радовалась художественному наслаждению, как этому празднику, только омрачается оно для меня мыслью, что теперь Брамс остаётся вовсе непричастным, а он лично был так близок ему и нам и не менее близок художественно. Я даже не знаю, приедет ли он ради этого в Бонн? знаете ли Вы что-нибудь об этом? …

От Германа Леви

Карлсруэ, 27 июня 1873

Дорогой Иоахим!

Не будь я вчера в Бадене в такой спешке, я тотчас присоединил бы к письму госпожи Шуман поздравление с днём рождения. Она, верно, сообщила тебе, что мы выпили за тебя и пожелали тебе вместе всякого мыслимого блага. Вообще много было разговору о тебе, и о празднике, и о Брамсе. Не могу примириться с тем, что как раз в пору, когда поминальное торжество пробуждает столько воспоминаний о совместно пережитых прекрасных временах, те, кому, собственно, надлежит быть вместе, должны быть разлучены всякого рода мелочами, недоразумениями и тому подобным. И я полагаю, что каждому следовало бы сделать сверх должного и, насколько от него зависит, смягчить и забыть. Брамс, естественно, наново раздосадован тем, что о снятии Реквиема с программы ему пришлось узнать из газеты (так по крайней мере я думаю; сам он мне ничего об этом не говорил); и госпожа Шуман ничего об этом не знала и тоже не могла назвать мне причины. Я плохо гожусь в посредники и не хочу входить в подробности, но всё же не мог удержаться, чтобы не сказать госпоже Ш. несколько слов о её поведении в отношении Брамса, и хотел бы, чтобы и ты кое-что об этом услышал. Она показала мне письмо Иоганнеса, которое я непременно должен был найти безоглядно бесцеремонным, холодным, нелюбовным, но это мне при всём желании не удалось. Он ведь таков, каков он есть; либо он уже десять лет назад не был достоин вашей дружбы, либо он и сегодня достоин её так же, как тогда. Правда, он не склонен сам сделать первый шаг; он, как я его знаю, скорее спокойно станет ждать знака от тебя и от госпожи Ш. Мне никак не уложить в голове, что размолвка станет непрекращающейся, и что-то должно произойти с вашей стороны. Не хочешь ли ты теперь всё же спокойно изложить ему причины, отчего ты не исполняешь Реквием, и притом написать дружеским, любезным тоном? — Прости, что я мешаюсь в дела, которые меня вовсе не касаются или в которые у меня нет настоящего проникновения; но то обстоятельство, что между вами уже не всё так, как должно и могло бы быть, занимает меня беспрестанно, и я многое отдал бы, если бы мог что-нибудь изменить и исправить. —

Брамс в Тутцинге усердно гарцует на своём Буцефале. Недавно мы у меня разучили новый дивный струнный квартет; второй почти готов. В тот же музыкальный вечер Вальтер с товарищами играли соль-мажорный секстет, который я заранее хорошо с ними разучил. Это для меня всё же самое совершенное камерное произведение со времён Бетховена (не исключая и прочих брамсовских). Играл ли ты его уже в Берлине?

Смогу ли я приехать в Бонн, всё ещё сомнительно, зависит от любезности Вюльнера.

В октябре надеюсь поставить «Геновеву». Смею ли я надеяться на ваше присутствие? Госпожа Шуман во всяком случае приедет. — Мой адрес на ближайшее время — у братьев Момберт, Лангештрассе, 148, Карлсруэ. Адрес Брамса: у г-на управляющего в Тутцинге близ Мюнхена. К середине июля надеюсь быть на Гельголанде или Нордерней.

Передай твоей жене сердечный привет!

Всегда твой преданный

Герман Леви

Кларе Шуман

Берлин, 5 июля [1873]

Дорогой, почтенный друг!

Уже 8 дней, как пришёл Ваш милый привет ко дню рождения; но время моё так быстро уходит в школьных трудах, что мне кажется, будто и не лежит между нами целая неделя! Как любезно с Вашей стороны хранить этот день в Вашей верной памяти; такое внимание всегда отрадно, а уж от Вас и подавно! Задушевнейшая за то благодарность от всего сердца. Если бы только мне было о чём писать приятном; но Вы касаетесь вопроса о Реквиеме, а это для меня и впрямь больное место, — ведь мне, естественно, очень жаль, что он выпадает! Ведь это была моя первая мысль, и при составлении программы я придавал ему серьёзный вес. Но теперь уже слишком поздно что-либо менять в напечатанной программе, и потому лучше нам оставить всякое взвешивание причин до устной встречи. Только одно хотел бы я сказать (чтобы Вы как-нибудь не склонились приписать вину Брамсу, будто он повёл дипломатическую игру): почин снятия брамсовского произведения исходил от меня. Я утратил — не через дипломатию Брамса, нет, а через его совершенно недипломатичный, безошибочно узнаваемый, благородный холод — именно тот энтузиазм, который один помог бы мне превозмочь сомнительность чрезмерного напряжения сил (вопреки первоначальному желанию прочих участников комитета). Если я ошибся, то — охотно от всей души порадуюсь, как только в этом удостоверюсь. Ибо то, что я не без труда смиряюсь с тем, чтобы, слушая брамсовскую музыку, не чувствовать более ничего личного, — это, несмотря на чистое художественное воззрение, которое подобному учит, очень ясно сознаваемая мною истина. Я вижу, что сказал, пожалуй, больше, чем хотел и чем было бы нужно, чтобы очистить нашего друга от упрёка в двуличии, который я ни на мгновение ему не приписывал. …

О «обиженном» письме Вашей сестры Вы, надеюсь, не станете сами себе причинять боль. Только этого ещё недоставало — чтобы при столь большом прекрасном поводе считались с каждым частным желанием, когда и без того приходится собраться с силами, чтобы хоть сколько-нибудь устоять в главном. Впрочем, сколько голов, столько умов — старая поговорка! …

Кларе Шуман

[6 июля 1873]

…Впрочем, не могу не послать Вам тот самый брамсовский письмо, чтобы Вы не вообразили под этим чего-нибудь худшего. Не будь я после его последней встречи несколько недоверчиво настроен в отношении его приязни и не услышь я также с другой стороны, что он не очень охотно видит исполнение Реквиема, я бы в конце концов и сам меньше вычитал из этого письма, более спешного, чем намеренного, — меньше равнодушия, я хочу сказать. …

От неё же

Баден, 8 июля 1873

…Дело с Брамсом весьма печально! я получила от того же числа письмо от него по поводу одного очень близко меня касающегося дела — совершенно тот же равнодушный тон. Я до сих пор ещё не решилась на него ответить. Письмо к Вам я, впрочем, нахожу всё же не таким уж скверным, только холодным. Мне кажется, что в глубине души он всё же охотно дирижировал бы и, может быть, был задет тем, что комитет не пригласил его к этому вполне определённо, что и мне представляется справедливым. Господа из комитета с самого начала не были к нему благосклонны. Мне очень жаль, что вышло так, что он никоим образом не причастен к празднику. Приедет ли он всё же? останется в стороне — это поставят ему в укор, приедет — боюсь, что сделает это в дурном расположении духа, и это опять-таки поставят ему в укор. Он сейчас в тягостном положении, а ведь всё могло бы быть совсем иначе. Но теперь уже ничего не поделаешь. …

Юлиусу Штокхаузену

Берлин, 23 июля [1873]

Дорогой Штокхаузен!

Известие, помещённое в нескольких газетах, что ты пребываешь в Карлсбаде, для того, кто и впрямь уже давно неописуемо радуется заставить совместно с тобою зазвучать музыку к «Фаусту» Шумана в честь мастера, имеет в себе нечто весьма тревожное! Надеюсь, что не какой-нибудь дурной повод ведёт тебя на богемские воды, что это лишь предохранительное средство, призванное помочь при уже имеющемся недуге, и был бы чрезвычайно рад получить от тебя тому подтверждение. Мы со времён Ганновера не музицировали друг с другом так серьёзно и неотступно, как теперь представит случай, и я ощутил бы как большую жертву отказаться от этого, совсем уж не говоря об интересе к целому. Я остаюсь здесь до 1 августа и затем вскоре еду в Бонн. Когда мы там увидимся? Рудорф очень хочет знать, будет ли он и что именно тебе аккомпанировать в последний, камерно-концертный день. Я очень надеюсь на «Невесту льва». Скажи мне и об этом словечко, чтобы я мог дать Рудорфу желанную справку; ему не хотелось бы неподготовленным предпринимать транспонировку, чтобы достойно тебя аккомпанировать. Моя жена поёт: «Тоску» и «Воскресный день на Рейне». Она сейчас на Нордерней (с детьми), куда и я надеюсь отправиться сразу после Бонна. Отдых пойдёт мне на пользу после жаркого лета со школьными часами; я, разумеется, держусь здесь до последнего. Рудорф уехал 8 дней назад.

Если твои близкие с тобою, передай им сердечнейшие приветы от твоего

дружески преданного Йозефа Иоахима.

Кларе Шуман

[Берлин], в последний день июля [1873]

Дорогая госпожа Шуман!

Сегодня я дал мои последние 3 часа в семестре, а завтра начало каникул. Стопы свои я «с любовью охотно» направил бы теперь на Нордерней или в Баден-Баден, если бы мне прежде всего не казалось долгом взяться за благородную задачу, которую мы затеяли сообща и которой я несказанно радуюсь. Слишком многое в хорах «Фауста» и «Ночной песни» кажется мне столь тонко трудным, что я, несмотря на испытанную на бетховенском празднике дельность Вазелевского, имею величайшую жажду самому послушать, а при случае и провести последние хоровые репетиции. Это Вы наверняка поймёте и сможете лишь одобрить, что я хочу прибыть в Бонн возможно скорее, пусть даже я многим жертвую — в известном смысле прожить с Вами у рояля своего рода предпразднество исполнений. Тем заслуженнее будет насладиться встречей! Если бы я остался очень доволен приготовлениями, то мог бы в конце концов всё же позволить себе радость заехать за Вами; во всяком случае напишу Вам с Рейна, где надеюсь быть 3-го и поселюсь у профессора Ваха. Я еду послезавтра утром и хочу из Ганновера сделать маленький крюк к Рудорфу, которому уже годы собираюсь нанести визит в Лауэнштейне. Там я смогу совсем тихо денёк отдохнуть от берлинской жары, которая в последние дни меня несколько одолела, хотя у меня в доме вполне сносно прохладно.

От Иоганнеса я имел пару дружеских слов; к счастью, он приедет в Бонн. И Штокхаузен прислал ещё отрадную весть. Мои здоровы и радуются свечению моря.

От всего сердца преданный Йозеф Иоахим.

От неё же

Баден, 3 августа 1873

Дражайший Иоахим,

…Только бы ничего не стало мне поперёк праздника! зной так ужасно меня одолевает в этом году, что я ещё не знаю, как сумею играть в жарком зале. И вообще, чем ближе праздник, тем сильнее растёт во мне страх перед какой-нибудь помехой. Всё это празднество — что мы, я и дети, переживём его вместе, что мне выпадет ещё счастье самой участвовать художественно (десятью годами позже это было бы уже невозможно) и ещё столько иных мыслей при этом — нечто столь возвышающее и заставляет моё сердце так радостно трепетать, что я всё боюсь, как бы не вышло, что я не смогу при этом быть. Вы ведь знаете, со мною легко так случается, что мрачные мысли омрачают мне радость, это, верно, и от возраста — столько всего пережито и переживается беспрестанно. Смерть Давида всё же глубоко меня тронула — все воспоминания юности снова ярко ожили во мне. …

Жене

Среда, 7-го [вернее 6 августа 1873]

Я пишу эти строки у Вахов, куда вчера вечером прибыл в 9 часов. Мою открытку ты, должно быть, получила; я писал её в Ганновере, в ресторации. Двухчасовую остановку в Ганновере я использовал, чтобы забрать смычок, который завещал мне старый Хаусман. Дочь и внук как раз рылись в библиотеке и по всему дому, обыкновенно столь тихая комната старого господина была полна хозяйственной суеты и беспокойства; меня тронул этот контраст. Я поехал с молодым Хартманом на летнюю квартиру и сыграл несколько звуков на той самой Страдивари, которая всё же звучит совсем особенно прекрасно. Молодое поколение Хаусманов мне очень понравилось, непритязательны и дельны, как кажется. — Недуг мой теперь основательно устранён, после того как он всё же мучил меня почти неделю, оттого что я не сразу был достаточно осторожен. Лауэнштейнский воздух и уход были во всяком случае весьма благотворны; вся тамошняя жизнь и быт так чрезвычайно уютны. Я едва ли видел место, где охотнее построил бы хижину! Кругом ничего, кроме леса, насколько хватает глаз; сад Рудорфа уже отчасти заходит в лесистые высоты, мощнейшая растительность, вся зелень так пышна, а к тому же опрятные и зажиточные деревенские дома с красными крышами. Как раз тебе эта лесная жизнь бесконечно понравилась бы, она совсем иначе первозданно могуча, чем в Либенштейне, и нам непременно нужно как-нибудь там побывать. Горы, которые видны, около 12—1500 футов высотой, и удивляешься, что это место не известнее. Здесь же я хочу сегодня послушать хор, которого с нетерпением жду. …

Кларе Шуман

[Бонн], суббота [9 августа 1873]

Почтенный друг!

Вы, верно, поверите мне и без особых заверений, если я скажу Вам, что с искренним сожалением отказываюсь заехать за Вами в Баден. Но на деле я слишком нужен для последних хоровых репетиций здесь и в Кёльне, чтобы, в особенности в последнем городе, подстёгивать господ из хора. Вчера я был там и назначил на вторник последнюю отдельную репетицию, которую хочу провести совсем сам. Добрый Шнейдер исполнен наилучшей воли и усердно занимался с дамами, но мужчины, кажется, не слушаются, а тут чужак имеет больше влияния. Без тщеславия полагаю, что внесу в людей существенное оживление, сравнительно. Так что Вы, Мария и прочие лихтентальцы должны будете простить мне ради дела, что я не держу слова. И Рудорф тоже, который по крайней мере может засвидетельствовать о моей честной воле. В понедельник вечером здесь хоровая репетиция, во вторник, стало быть, в Кёльне, в среду снова в Бонне. Тут, как мне сегодня обещают из Нордерней, уже и моя жена будет здесь, по чему я после столь долгой разлуки очень тоскую. Приезжайте же и Вы с Вашими близкими не слишком поздно, дорогая госпожа Шуман, чтобы нам как следует порадоваться вместе, а также вызвать в памяти отдельные темпы сообща из давнего прекрасного времени. Мне порой делается совсем особенно на душе, в радости и грусти; как же должно это трогать Вас, дражайшая. В пятницу утром Вы должны быть на репетиции, чтобы я первые звуки в ещё не посещённом тогда зале по-настоящему отбивал именно для Вас. Не правда ли!

От всего сердца преданный Ваш Йозеф Иоахим.

Передайте привет Рудорфу, которого я почти уже жду, когда придёт это письмо.

От Клары Шуман

Баден, 29 августа 1873

Дорогой Иоахим,

не проходило ни дня после Бонна, чтобы я многократно не вспоминала о Вас в благодарном волнении, но писать я не могла, так как нашла здесь много дел, требовавших улаживания, и принимала много гостей.

Я много рылась в моём шкафу с рукописями, так хотела найти что-нибудь, что могла бы послать Вам на память о днях, которые через Вас получили столь высокое освящение и стали для меня через Вас вдвойне праздничными. Одна из симфоний была бы мне всего милее, но, к сожалению, у меня больше нет ни одной, нет и увертюры к «Манфреду», и потому остаётся мне лишь «Ночная песнь». Вы высказывали, что охотно хотели бы её иметь, да и на меня она произвела дивно захватывающее впечатление; примите её дружески и вспоминайте порой, когда она попадётся Вам в руки, Вашу старую подругу. Мы всё ещё живём целиком воспоминанием тех дней, здесь же на меня нахлынула вся та грусть, которую в Бонне я с серьёзным усилием оттесняла. У меня теперь всё такое чувство, будто этим праздником завершилась моя художническая стезя, так прекрасно, так осчастливливающе, как только возможно, но — всё же, я чувствую, не могу толком сказать, какие ощущения проходят сквозь мою душу, это беспрестанное вздымание и опадание радости и скорби! Когда я приняла столько любви, от Вас и от всех в публике, я, при всей радости, что волновала моё сердце, могла бы громко разрыдаться оттого, что вся эта любовь и почитание к нему, словно из рога изобилия, изливались на меня, тогда как он покоился там, на кладбище! Как тяжело в такие мгновения не иметь утешения веры! Но сердце моё полно благодарности за пережитое и за то, что детям дано было увидеть память дорогого их отца столь прославленной, и прежде всего — через того собрата по искусству, который был ему так дорог, которого он так задушевно чтил, и мы вместе с ним. —

У меня было несколько прекрасных дней как послепразднество здесь — благодаря Иоганнесу, который привёз прекрасные вещи. Два струнных квартета, которые кажутся мне высочайшего значения, несколько дивных песен и вариации, которые Вы знаете, которые я нахожу очень прекрасными. Он и в остальном был любезен, что сделало эти дни задушевными.

Как-то Вам теперь живётся? ах, лучше бы Вы всё же немного отправились в горы, это наверняка пошло бы Вам на пользу так же, как морские купания, и действует ещё освежительнее на душу. Оправились ли Вы от напряжений? и милая певица, которая так дивно прекрасно пела?

Одна просьба у меня к Вам. Не могли бы Вы побудить комитет в Бонне ни в коем случае не выбирать памятник без нашего и, скажем, бендемановского согласия! так часто бывает, что по неловкости лучшее намерение терпит крушение! а это было бы прискорбно. Вот, например, Киц и Доннендорф в Дрездене, сделавшие памятник Уланду (ученики Ричеля), которые, говорят, превосходны, у них же и наш медальон. Много мы уже размышляли насчёт камня, который теперь там стоит. Господа сказали мне, что он должен остаться. Как ни мило мне это было бы, я всё же не хотела бы, чтобы из благоговения ко мне как-нибудь повредили художественной удаче памятника. Во всяком случае камень пришлось бы приподнять, а нечитаемую надпись изменить. Здесь все, кроме Марии, за то, чтобы он остался, — я же стараюсь освободиться от этой мысли, говоря себе, что прежде всего памятник должен быть просто прекрасен. Если выйдет с моим камнем, мне это вдвойне мило, не выйдет — я покорюсь, ведь памятник принадлежит миру, грядущим поколениям, которым всё равно, я ли или кто другой его поставил. Господам, прошу, ничего об этом не пишите — я упоминаю это совсем лишь между нами, хотела бы знать, что Вы об этом думаете? Иоганнес полагал, что камень должен остаться!

Мой маленький дар последует на днях — я приложу тогда и вариации для Рудорфа, которому Вы передайте сердечный привет.

Вашей милой жене самое прекрасное, а Вам жмут руку самым тёплым образом с просьбой поскорее дать о себе знать.

В старой верности Ваша Клара Шуман.

Кларе Шуман

[Нордерней, около 11 сентября 1873]

Дорогой, почтенный друг!

Я всё собирался ответить как следует обстоятельно на Ваш последний тёплый привет, и вот уже Ваш день рождения на пороге, к которому я надеялся уже послать вдогонку второе письмо. Теперь, к сожалению, выходит наоборот, — пусть же затем, чтобы Вы сразу в новонаступившем году жизни не разучились прощать мои старые грехи. Хуже всего, что я и сегодня могу написать лишь совсем коротко, ибо здесь почта зависит от прилива и отлива, и потому я хочу как можно скорее отправить эти строки, чтобы они хотя бы не миновали 13-го свою цель — подать Вам знак моего непрестанного памятования. В Бадене ли Вы ещё или отыскали Аксенштайн, чтобы за слишком мягкой долиной последовала более крепкая воздушная ванна? Ну, где бы Вы ни были, сознание, что многие задушевно и благодарно Вас вспоминают, Вы можете иметь прежде всех, в этом Вы и совсем недавно должны были убедиться, и это меня, помимо чудесной, возвышающей музыки, так бесконечно осчастливило на боннском торжестве. Благодарить за Ваше довольство и так задушевно меня радующий дар рукописи «Ночной песни» я моими спешными словами и вовсе не стану пытаться. Такое — на всю жизнь! О многом другом в Вашем милом письме Вы получите завтра дальнейшую справку. Только ещё тёплейшие приветы и сердечные поздравления Вашим детям, которым судьба дала столь милую мать.

Ваш давний преданный Йозеф Иоахим.

Кларе Шуман

Нордерней, 20 сентября [1873]

Дорогая госпожа Шуман!

По размышлении мне показалось всего правильнее написать в деле памятника обер-бургомистру Кауфману. И притом я со всею скромностью сказал, что он, при том тёплом участии к делу, какое он мне наверняка приписывает, вероятно, не поставит мне в укор, если я сообщу одну мысль, о которой знаю, что она Вам симпатична. А именно — привлечь Бендемана перед окончательным решением как испытанного друга Вашего дома и как превосходного художника к совету. Так как я просил об ответе, то он наверняка мне об этом напишет. Сказал я ему также, что в ноябре приеду в Кёльн и наверняка не убоюсь поездки в Бонн, если ему будет что сообщить мне о памятнике. Тогда мы ведь сможем заранее всё совершенно точно обсудить, если у Вас, может быть, ещё остались бы пожелания, которые следовало бы учесть. …Завтра мы, надеюсь, тронемся отсюда; мне любопытно, как мне в целом пойдут на пользу 22 купания. После каждого отдельного погружения в море испытываешь неописуемое благоденствие — впрочем, бывают и мгновения вялости, и я охотно готов принять, что это как раз признак захватывающего действия лечения. Наслаждение быть на короткой ноге с великолепными волнами велико и вознаграждает за многое, чего приходится лишаться. Как охотно я ещё съездил бы в Баден, а дальше к Акциенштайну, как зовёт Аксенштайн няня банкира Варшауэра! Ну, по крайней мере в Берлине я скоро смею надеяться увидеть Вас и Ваших близких. Я повсюду поищу, есть ли у меня аккомпанемент к баховским сонатам, но решительно склонен по памяти полагать, что его у меня нет. Зато есть аккомпанемент к паганиниевским каприсам и ре-минорный концерт, которые ведь тоже не моя собственность и которые я в обмен на «Ночную песнь» хочу Вам вручить. Я ведь узнаю день приезда? Очень радуюсь, между прочим, и тому, чтобы сыграть нынешней зимой с Вами фортепианные квартеты Брамса и познакомиться со струнными квартетами, сообща, так как Симрок даст мне корректурный экземпляр. Столь многое прекрасное, надеюсь, нам ещё доведётся пережить!

Сердечно всех Вас приветствующий и почитающий, верный Йозеф Й.

Гансу фон Бронзарту

Берлин, 18 декабря [1873]

Почтенный друг!

Прежде всего дружеская благодарность за приём, оказанный Хенфлингу. Что он как исполнитель и как добрый человек снискал симпатию в Ганновере, меня очень радует; Ваши же сомнения, что касается места концертмейстера, я, признаться, должен разделить. Однако Вы ведь не подвергаетесь никакому риску, если попробуете его за первым пультом и сами посмотрите, врастёт ли он постепенно в должность. Он считает себя способным на это, и в усердии у него наверняка недостатка не будет. Было бы несправедливо, если бы я не пожелал признать, что как раз в последний год по части «музыкального» он сделал бо́льшие успехи, чем прежде, потому что сознаёт необходимость совершенствоваться. Итак, я должен предоставить решение Вашей руке, ибо безусловно за его достижения как руководителя я ручаться не могу, зато от души желаю ему места солирующего скрипача в театральном оркестре.

Моё участие в абонементном концерте сделалось невозможным из-за наступившего в последние дни государственного траура, потому что мне пришлось из-за этого перенести последнюю квартетную соирею, а вслед за нею и многое другое, на самое время перед моей поездкой в Англию. В апреле же Вам это наверняка будет слишком поздно. Из баховских произведений мне хотелось бы прежде всего рекомендовать дивный ре-минорный концерт для двух скрипок и струнного оркестра (Адажио несравненно прекрасно!), вышедший у Петерса. И ля-минорный концерт для скрипки очень хорош. Из генделевских концертов для струнного оркестра особенно достойны рекомендации 6, 7 и 10 в генделевском издании — соль минор, си-бемоль мажор и ре минор. Оркестровые голоса Вы можете получить в прекрасном издании у Фр. Хризандера, Бергедорф близ Гамбурга, и, если Вы имеете доверие к моей нюансировке, я охотно пришлю Вам по одному голосу от каждого для переписки. Трудны эти вещи в разучивании постольку, поскольку, к сожалению, приходится строжайше преодолевать привычку многих исполнителей трактовать Генделя и Баха грубо и старомодно («по-слоновьи»). Простите мою спешку и примите усердный привет от Вашего

верно преданного Йозефа Й.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 1 марта 1874

…Чтобы перейти теперь ещё к чему-нибудь более отрадному, расскажу тебе, что недавно в симфонических соиреях давали «Вариации на тему Гайдна» Брамса. Исполнение было плохое, достаточно неточное, а так как пьеса вдобавок была мне совсем незнакома, то я воспринял прежде всего лишь общее впечатление, что речь идёт о чём-то весьма остроумном, дивно скомбинированном и во всяком случае весьма значительном. Вчера я купил себе партитуру и переложение для двух роялей и основательно освоился с этой музыкой. Что всё до мельчайшей подробности интересно, само собою разумеется, и точно так же мне лично почти всё представляется в высшей степени пленительным, становится всё более таковым, чем дольше я этим занимаюсь; только странное чувство у меня в конце — будто мне нужно перевести дух и послушать другую музыку, чтобы снова прийти в полное равновесие. Это словно гудит одно-единственное си-бемоль, бесконечный органный пункт в голове; почти ни единого раза пьеса не модулирует хотя бы преходяще в иную тональность настолько, чтобы возникло чувство поступательного движения, всё снова и снова она ведёт как бы по кругу вокруг одной точки, возвращаясь к ней одной, и притом в финале во всё более теснящихся повторениях, так что под конец чувствуешь себя словно вполовину убаюканным до головокружения в дивном сне. К счастью, чудовищное нарастание в конце заботится о том, чтобы пробуждение и опамятование далось несколько легче, и всё же почти удивляешься, что вот теперь и вправду конец, а не длится так вечно. Хотелось бы мне знать, были ли у тебя при первом знакомстве с пьесой сходные ощущения. —

По утрам я читаю теперь, наряду с несколькими пальцевыми упражнениями, довольно регулярно «Баха» Шпитты, очень радуюсь этой книге и просматриваю музыку, о которой идёт речь. При этом я всякий раз наново впадаю в глубочайшее изумление перед неисчерпаемостью сокровищ, заключённых в кантатах. Знаешь ли ты, например, «Christ lag in Todesbanden»? и «Die Himmel erzählen die Ehre Gottes»? Целой жизни хватило бы, чтобы снова сделать эту музыку во всей её полноте доступной людям, и жизнь свою не растратил бы понапрасну. — …

От Макса Бруха

Бонн, 6 марта 1874 г.

Дорогой Иоахим,

Вы, может быть, помните, что в прошлом году я носился с мыслью написать второй скрипичный концерт; он должен был открываться широко задуманным анданте, набросанным ещё ко времени Вашего последнего пребывания в Бонне. Теперь, когда я недавно это анданте расширил, завершил и оркестровал, мне (да и другим) сдаётся, будто это законченная вещь сама по себе, и развёртывать её до концерта ни нужды, ни возможности нет. Поэтому я покуда назвал её «Романсом» (быть может, Вам придёт на ум другое, лучшее название!) и очень хотел бы, чтобы Вы поскорее с нею познакомились, по возможности попробовали с оркестром и, как прежде с концертом, высказали мне своё искреннее мнение. Ну так как же — будет ли у Вас ещё во время нынешнего пребывания в Лондоне случай сыграть эту новую вещь с оркестром (хотя бы на одной репетиции), или это произойдёт лишь по Вашем возвращении в Берлин? В первом случае я мог бы, как только Вы пожелаете, выслать Вам в Лондон сольную партию, партитуру и оркестровые голоса; всё у меня готово и лежит наготове. Предварительную редакцию сольной партии по моей просьбе сделал Хекман в Кёльне — как мне кажется, с пониманием и вкусом. Но смотрите на эту первую, ещё необработанную редакцию — это само собой разумеется, и мы об этом просим — лишь как на предварительную и меняйте всё, где и как Вам угодно. С оркестром я сам услышу эту небольшую вещь только 18-го числа, здесь, на репетиции. Спеша, с многими сердечными поклонами,

всегда Ваш

Макс Брух.

Рихарду Шёне

[Лондон], 13 марта 1874 г.

Глубокоуважаемый господин профессор!

…Я уже две недели тому назад получил весть прямо от Баргиля. Тогда он просил меня посодействовать в том, чтобы освободить его от обязательств перед Королевской академией, по двум причинам: во-первых, потому что он не вправе ради семьи отказаться от обеспеченного дохода почти в 5000 флоринов, который ему теперь предоставлен в Роттердаме, а во-вторых, потому что не в силах подавить в себе тяготение действовать как практикующий художник, с хором и оркестром. Перед лицом этого мне ничего иного не оставалось, как высказать другу моё сожаление о его неприезде и сообщить Килю (как коллеге по сенату) о его решении и оправдать его, позволив себе при этом и предложение по замещению вакансии. Я не счёл себя вправе делать Вам сообщение без прочих господ коллег музыкальной секции и уверен в Вашем согласии. Я очень рад, что вышло так — пусть и в известной мере без моего участия, — что Баргилю готовится постоянное место в Берлине: я весьма высоко ценю его убеждения как художника и как человека, его богатое фантазией, тёплое музыкальное мировосприятие. Именно поэтому я и думаю, что в преподавании ансамблевых занятий на отделении исполнительского искусства он сможет быть особенно полезен, а поскольку Рудорфу на этом поприще не хватает времени, более подходящей замены нет. Обладает ли Баргиль даром читать в увлекательной манере и притом с должной остротой выражения лекции о значительнейших произведениях наших великих мастеров — это ещё должно выясниться. Именно поэтому я и просил при его назначении не делать на это главного упора, а вообще обязать его лишь шестью часами — отчасти преподаванием ансамблевой игры, отчасти теоретическими занятиями. Он сам пишет мне, что первое служит ему наилучшим возмещением оставленной в Роттердаме дирижёрской деятельности, а при быстром росте числа учеников хорошо, чтобы и в этом направлении была проявлена забота. Хотел бы я теперь поскорее узнать, что все трудности победоносно преодолены; Баргиль — ещё один добрый элемент в составе преподавателей, а своим именем он принесёт пользу учреждению и вовне.

Простите, что пишу лишь наспех: я и в самом деле завален делами оттого, что помимо моих концертных обязательств взял на себя здесь задачу — дать в нескольких городах концерты в пользу памятника Баху, который предполагается воздвигнуть в Айзенахе (я избран в комитет). С усердной просьбой передать поклон Вашей уважаемой супруге, в искренней преданности,

Ваш Йозеф Иоахим.

Эрнсту Рудорфу

Лондон, 15 марта [1874 г.]

Дорогой Рудорф!

Сердечное спасибо за твои интересные сообщения о школе, симфонических концертах и Штокхаузене. Что до последнего, то дело, конечно, принимает иной оборот с тех пор, как я узнал, что он берёт лишь Общество Штерна, но не его консерваторию; что я этого последнего ему не доверил бы — ты найдёшь понятным; первого же ставить ему в вину не приходится, ведь всякий себе самый ближний. Что до длительности, то и я конкуренции не боюсь; у Шульце дыхания хватит надольше! Ни в Гамбурге, ни в Штутгарте Штокхаузен не удержался; быть может, он даже окажется нам полезен как щука в карасином пруду. — Как жаль, что духовики ещё не могли доставить тебе больше удовольствия; впрочем, я уже доволен и тем, что ты сказал. Заполучим мы только собственных, своих учителей — тогда уже кое-что можно сделать, особенно если обязать стипендиатов несколько лет участвовать за умеренное вознаграждение. Vederemo! Поступили ли уже из министерства какие-нибудь ответы? Ведь это поистине совсем нелепое положение, что секретарь со мною в ссоре! …Твой энтузиазм к Баху весьма здоров; тебя порадует, что у меня есть все виды привезти айзенахцам тысячу пятьсот — две тысячи талеров, которые я намерен наиграть в Кембридже, Харроу и Манчестере на этой и следующей неделе. И в Берлине этой весной должен ещё состояться школьный концерт в пользу статуи Баха, а позднее, в Тюрингии, — настоящий баховский праздник к открытию памятника. «Если уж это не хорошо против Веймара, то я и не знаю, что лучше!»

Сердечно кланяйся твоей уважаемой матушке и обоим Шульце.

Твой

Йо. Йо.

От Макса Бруха

Бонн, 21 марта 1874 г.

Дорогой Иоахим,

Мою телеграмму Вы, должно быть, получили. Хекман играл эту вещь в среду в Бетховенском обществе, не публично; как я и предвидел, кое-что всё же звучало ещё не так, как мне хотелось, и потому я счёл за лучшее, чтобы публичное исполнение в Лондоне (которое Вы называли возможным) пока ещё не состоялось. Если Вы проиграли «Романс» в Хрустальном дворце, то наверняка уже нашли, что нужно изменить в оркестре. Во многих местах я переменил лишь обозначения, но всё то место при возвращении главной мелодии в ля миноре оркестровал заново, потому что солирующая скрипка недостаточно свободно парила над оркестром. От тридцатьвторых фигур в первых скрипках я совсем отказался, потому что от них темп становится слишком вялым. Новые оркестровые голоса я могу выслать Вам в начале апреля в Берлин, где у Вас наверняка будет случай вскоре как-нибудь проиграть вещь в Высшей школе. — Не мог ли бы я повидать Вас, быть может, на Вашем обратном пути, на пару часов в Кёльне или здесь? Это было бы прекрасно! Подумайте об этом, я был бы Вам очень признателен, если бы Вы смогли это устроить, ведь мне самому в ближайшее время вряд ли удастся приехать в Берлин, а мне так хотелось бы обстоятельно обсудить эту вещь с Вами. …

Прошу, дайте поскорее о себе знать и примите сердечный поклон от

Вашего

Макса Бруха.

Юлиусу Отто Гримму

Берлин, 20 апреля [1874 г.]

Мой дорогой Изе!

Меня радует, что я так скоро вслед за первым твоим письмом получил и второе. Я думал, Рудорф тебе написал, но он сказал мне сегодня, что упустил это — заодно с моим поручением к тебе. Так что мне придётся самому сообщить тебе следующее в разъяснение. Я, право, обошёлся с фройляйн N. не менее мягко, чем со всеми прочими. Когда всякий год приходится прослушивать на испытаниях около ста соискателей, привыкаешь скоро составлять себе ясное представление об их способностях. Но я, разумеется, никогда не решаю, не выслушав мнения всегда присутствующих преподавателей по специальности. В случае фройляйн N. я дождался конца первой части первой части бетховенской сонаты до мажор (ор. 2), чтобы сказать ей, что при её возрасте ей лучше бы отказаться от надежды на успех музыкальной карьеры — учительницы ли, виртуозки. Рудорф, Барт и Грабау были со мною согласны. …А между тем у меня было полно случаев проявить изрядную меру терпения, потому что я выслушал фройляйн N. ещё во второй раз, после долгих объяснений с матушкой N. Своего мнения я переменить не мог, ибо у этой девицы, в отличие от фройляйн Ханне, гармония всего существа не говорила о тонкой натуре. Ведь общее впечатление, естественно, влияет на суждение о музыкальной способности к развитию! Я и в самом деле так добросовестен, что соискателей, в которых допускаю хоть какое-то сомнение, принимаю на пробу, на полгода. Так я поступил с избытком и на сей раз, но известную границу всё же надо соблюдать, ведь в конце концов каждый ученик обходится государству примерно в сто пятьдесят талеров. Сообразно характеру Высшей школы я буду становиться всё разборчивее. У нас теперь около ста восьмидесяти учеников! Прости эту торопливую «банальную, банальную чепуху». Хорошо бы нам поскорее побеседовать о чём-нибудь более приятном и радостном. Приедешь ли ты в Кёльн? Или тебя отпугивает «Разрушение»? Ради бога, не показывай этого вопроса доброму старому толстяку! Но кланяйся всем твоим милым, включая Рихарда [Барта], от

твоего Йо.

От Филиппа Шпитты

Лейпциг, 3 мая 1874 г.

Глубокоуважаемый господин профессор!

После того как саксонский министр культов д-р фон Гербер сообщил мне, что ему невозможно создать сейчас для меня профессуру по истории музыки в Лейпцигском университете, устранено последнее препятствие, стоявшее на пути моего согласия для Берлина. Итак, настоящим я официально заявляю, что готов к Пасхе 1875 года принять на себя техническое директорство Королевской высшей школы исполнительского музыкального искусства, а равно профессуру по истории музыки в том же учреждении. Что касается директорского круга деятельности, то я уже упоминал устно, с Вашего одобрения, что желательно очертить его как можно определённее, — задача, которая даже при полнейшем единомыслии о существе дела на практике всё же представит некоторые трудности. Мне прежде всего важно как можно скорее получить возможность заглянуть в устройство Высшей школы; поэтому покорнейше прошу прислать мне экземпляр устава учреждения, чтобы я уже несколько ориентировался, когда мы будем вести дальнейшие переговоры устно. Если Вам угодно, я приеду с этой целью в Берлин 13 мая; я могу устроить так, чтобы остаться там до вечера 15-го. …

Впрочем, должен ещё сказать, что чем более я свыкаюсь с открывшейся мне новой перспективой, тем яснее проступают передо мною её высокие достоинства. Ещё раз сердечнейше благодаря Вас, глубокоуважаемый господин Иоахим, за доверие, которым Вы столь почётным образом меня дарите, я лишь желаю и надеюсь, что сил моих достанет, чтобы всесторонне удовлетворить обязанностям, которые возложит на меня моё будущее положение. В охоте и рвении трудиться над высочайшими задачами искусства в союзе с художником и человеком, каков Вы, у меня недостатка не будет.

С просьбою наилучшим образом передать поклон Вашей супруге и сердечно приветствовать Рудорфа, остаюсь с отменным почтением

Ваш верно преданный

Филипп Шпитта.

Тому же

[Берлин, 9 мая 1874 г.]

Уважаемый господин профессор!

Прежде всего — сердечнейшая моя благодарность за Ваше сообщение и за надежду приветствовать Вас здесь 13-го числа. Я не питаю сомнения, что с этим начнётся ряд отношений, от которых я обещаю себе и для самого себя, и для нашей общей задачи отраднейшее воодушевление.

По получении Вашего милого письма я ещё раз переговорил с профессором д-ром Шёне, которого Ваше согласие также живейше обрадовало. Но хотя я и полагаю, что некоторые подробности, которым, верно, придётся сложиться иначе, чем мы предвидели в Лейпциге, обернутся лишь к Вашему удовлетворению, всё же считаю себя обязанным сделать Вам о них намёк. Прежде всего — весьма приятное: Ваше желание получить, помимо преподавательской должности в отделениях Высшей школы, ещё и строго научную должность в университете, то есть профессуру при нём, будет исполнено. …Но вот теперь и единственное разочарование, какое мне приходится сообщить по этому делу, хотя оно и касается лишь формы. Профессор Шёне сказал прямо: министр финансов (а он знает этого страшного человека в прусском государственном устройстве слишком хорошо, как я часто убеждался!) воспротивится созданию должности технического директора, ибо численно учреждение для двух директоров недостаточно велико, а создавать прецедент он не пожелает. Стало быть, теперь — поскольку я не хочу отказываться от Вашего совета и Вашего решения — надо измыслить положение, которое было бы Вам тем не менее приемлемо и столь же полезно для дела. Скажем, заведующий секретариатом обоих отделений Высшей школы музыки или что-нибудь в этом роде! Надеюсь, у Вас столь же мало сомнений в том, что дело удастся разрешить к Вашему удовлетворению, как и у меня самого, и Вы порадуете меня известием, что доверяете дальнейшее устным переговорам с профессором Шёне. Устав я ещё пришлю. — Моя жена шлёт поклон, а я остаюсь с усердными поклонами вам обоим

Ваш искренне преданный

Йозеф Иоахим.

От Филиппа Шпитты

Лейпциг, 16 мая 1874 г.

Глубокоуважаемый господин профессор!

За Ваше любезное письмо, которое я получил сегодня утром, приношу Вам наилучшую мою благодарность. Хотя среда, на которую я назначил поездку в Берлин, уже недалека, мне всё же хотелось бы тотчас довести до Вас кое-что из того, что возбудили во мне Ваши сообщения. Перспектива университетской профессуры мне, как Вы можете подумать, весьма отрадна; финансовый вопрос так или иначе наверняка разрешится удовлетворительно. Зато призадумался я над вот каким пунктом: моё будущее отношение к административным делам Высшей школы. Вы пишете, что Камфаузен не допустит создания второго директора. Если дело тут, как Вы полагаете, лишь в форме, то спешу заявить, что готов отказаться от этого титула без особого сопротивления. Но мне сдаётся, будто круг деятельности от этого изменился бы, и здесь-то я, признаюсь, крайне неохотно отказался бы хоть от чего-то из тех полномочий, что были мне обещаны. Прошу Вас на миг вообразить, что я пишу не Вам — лично мною высоко чтимому художнику и человеку, вступить с которым когда-либо в конфликт я отношу к наименее вероятным вещам, — а официальному лицу, с которым приходится сговариваться о вновь учреждаемой должности, каковую и другие после нас могли бы занимать без затруднений и к истинной пользе учреждения. Когда есть лишь один директор, то и окончательное решение во всех делах принадлежит ему одному. Я же полагал, что вправе понимать наше будущее отношение друг к другу примерно так: во всём, что определяет характер учреждения как музыкальной школы, то есть прежде всего в художественном направлении, которого надлежит держаться, далее в определении учебного материала вообще и достигаемых целей образования, затем, что с этим связано, само собою разумеется, в устроении всех публичных выступлений, далее при выборе и приглашении подходящих преподавательских сил — здесь Вам, естественно, повсюду надлежало бы иметь решающее слово. Где же речь идёт о том, чтобы пригнать наличные элементы в наиболее действенный ансамбль и о надзоре за всем организмом, — там я надеялся для себя на широкие полномочия. Прежде всего мне хотелось бы иметь в этой области право инициативы и чтобы Ваши желания, сюда относящиеся, были связаны моим согласием, за что я, само собой, нёс бы и полную ответственность за всё подобного рода. Это было бы, правда, положение, в некоторых пунктах соподчинённое Вашему, но оно одно и при любых обстоятельствах обеспечивает мне более значительное влияние на учреждение, а это, коль скоро я вообще принимаю на себя такого рода обязательство, может быть единственной моей целью. — Я, впрочем, и не вполне понимаю, что́ может иметь министр финансов против этого разделения директорских дел, раз средства на моё приглашение уже должны быть отпущены; я думал, учреждение зависит напрямую лишь от министерства культов. Но поскольку мне, как сказано, дело не в имени, а лишь в существе, я всё же надеюсь вместе с Вами, что господин профессор Шёне сумеет устранить эту трудность.

Ваше любезное приглашение, за приветливое выражение которого приношу особую благодарность Вашей супруге, принимаю с радостью. Я думаю выехать отсюда в среду тем же поездом, которым две недели назад воспользовались Вы и Рудорф, и пробыть в Берлине до вечера пятницы. О, если бы в те дни всё удалось устроить так, как желаем мы с Вами! Здесь о наших переговорах я, разумеется, ещё ничего не разглашал.

С просьбою усерднейше передать поклон от меня и моей жены Вашей супруге, остаюсь, как всегда, в искренней преданности

Ваш

Филипп Шпитта.

От Клары Шуман [продиктовано]

Баден, 12 июля [18]74 г.

Дорогой Иоахим,

…Но я хотела бы попросить Вас, раз уж сама я сейчас прямо этого сделать не могу, написать тем господам, что я вовсе не настаиваю на том, чтобы мой надгробный камень оставался, если из-за этого художественному вкусу хоть как-нибудь вышел бы ущерб. Камень отвечал тогдашним моим обстоятельствам; теперь я поставила бы иной памятник — не то чтобы броский, но всё же несколько более художественный. Я очень рада выбору Доннорфа, но не согласна с господами насчёт убранства, а гораздо более с тем, что говорит Доннорф, — нечто символическое, что художественно представляло бы характер моего мужа. Если памятник выйдет прекрасным, на что я надеюсь, то ведь потомству всё равно, я ли его поставила или немецкая публика. Кто меня знает, тот может думать, что я охотно поставила бы моему мужу прекраснейший памятник; потомство же обо мне ничего не знает и о том не заботится. Впрочем, не могут же стоять и два надгробных камня на одной могиле. Я, кстати, напишу прямо и Доннорфу. …

[Собственноручно:] Простите за несколько хаотический слог письма — диктовать мне до того тяжело.

От всего сердца жму Вашу руку,

Ваша

Кл. Шуман.

Если у Вас есть решительные доводы за то, чтобы мой камень остался (например, что мой отказ могли бы дурно истолковать), то скажите мне о том словечко, прошу, чтобы я не сделала ложного шага. Письмо, которое я написала Доннорфу в моём духе, дабы оставить ему полную свободу замысла, я придержу ещё до среды — если Вы со мною не согласны, то пришлите лишь открытку со словами «письма к Д. не отсылать». Не услышу ничего — отдам его в среду на почту.

Рихарду Шёне

Альт-Аусзее, Штирия, 29 августа 1874 г.

Глубокоуважаемый господин тайный советник!

И вдали, и под защитою каникул Высшей школы Вы не убережётесь от моих пожеланий и расспросов! Я представляю себе, что Вы теперь вновь вернулись в Берлин и горным да озёрным воздухом укрепились после Ваших многочисленных трудов для новой работы. Хотел бы я поскорее узнать от Вас, что это так и что милым Вашим живётся столь же хорошо, как от души желаем того моя жена и я.

Я здесь — где нам, если не считать доселе частенько неприветливой погоды, очень привольно — несколько встревожен письмом Шпитты к Рудорфу. Первый, кажется, полагает, будто мы — раз его покамест не могут устроить в Лейпциге при университете — и его приглашение хлопочем уже не с тем рвением, какое я выказывал поначалу. Правда, близится время, когда Шпитта должен был бы отказаться от своего лейпцигского места, если ему на Пасху начинать свою деятельность в Берлинской высшей школе музыки, и, поскольку он ещё ничего нового о своём приглашении не слышал, простительно, что у него рождаются всякие мысли. Ведь и подготовка к музыкальным лекциям в университете и в Высшей школе музыки, наряду с лейпцигскими его обязательствами, потребовала бы много времени! Поэтому я обращаюсь к Вам с просьбою прислать мне о состоянии дела Шпитты такое сообщение, которое было бы составлено так, чтобы я мог послать его ему прямо для успокоения; или чтобы я ясно мог из него уразуметь, что́ вправе сказать ему положительно.

Меня, как Вы ведь знаете, очень опечалило бы, если бы мы лишились этой значительной силы в области музыкальной науки и притом этой благородной, вполне располагающей к себе личности, и я с напряжением ожидаю решения. Правда, положение его, помимо преподавательской деятельности, до сих пор ещё нельзя выставить столь твёрдо, чтобы этим можно было довольствоваться надолго; но я питаю столько доверия к его особе и так твёрдо убеждён в его доброй воле к делу, что не сомневаюсь — нужное вскоре определится само. Покамест единственное положительное в его должности — то, что он замещает меня в делах во время моего трёхмесячного отпуска. На будущее я, правда, надеюсь, что Шпитта и во время моего пребывания в Берлине будет ведать всем административным, тогда как я тем беспрепятственнее обращу всё своё внимание на художественные дела. Трудность, правда, в том, что и за управление ответственность должна оставаться на мне и что нужно много самоотверженности с его стороны, чтобы взять на себя работу, не притязая на самостоятельность. Как охотно посидел бы я, несмотря на Аусзее, несколько часов на Гогенцоллернштрассе, чтобы обсудить это и иное с Вами! Ну, в конце сентября, бог даст; а пока буду продумывать подробности дальше.

Известие о смерти графа Рачинского, несмотря на возраст усопшего, меня очень поразило. Не могу отрицать, что придаю этому событию некоторое значение для постройки нашей Высшей школы и связываю с ним надежды, высказывать которые до сих пор не позволяло благоговение перед старым покровителем искусств. Но кто знает, насколько я в том обманываюсь!

Ожидая Ваших сообщений и с усерднейшими поклонами от дома к дому, остаюсь, глубокоуважаемый господин тайный советник,

Ваш

искреннейше преданный

Йозеф Иоахим.

Эрнсту Рудорфу

День Седана, то есть день сражения [1874 г.]

…Но что я главным образом хотел тебе сказать, так это что я написал Шёне о Шпитте и тем, кажется, существенно ускорил дело. Как только получу весть, услышишь о том и ты. Письмо Шпитты показалось мне почти жёстким по отношению ко мне — и потому я повременю писать ему, пока не получу из Берлина известий, заслуживающих сообщения. — В рвении ради него у меня, право, недостатка не было — но пока дела, касающиеся денежного пункта, пройдут через два министерства, культов и финансов, всегда тянется долго. Пожалуй, и я мог бы сказать, что он мог бы мне, по получении присланного мною устава, разок написать, где, по его мнению, лучше всего приложить руку, чтобы подвигнуть всё дело. Впрочем, за моими размышлениями во время каникул дело не станет, это я тебе обещаю, но дело отнюдь не лёгкое — да оно и возможно только при содействии столь благородного и подчиняющего себя процветанию целого человека, как Шпитта. …

Твой

верно преданный

Йозеф Й.

От него же

Лауэнштайн, 4 сентября 74 г.

Дорогой Иоахим!

…Что письмо Шпитты несколько неприятно тебя заденет, я уже опасался и всё же счёл за лучшее послать его тебе прямо, нежели о нём докладывать. Конечно, он мог бы на присылку тобою устава ответить хоть словом; но как я понимаю тебя, когда ты этого ожидал, так понимаю и его, когда он этому ожиданию не отвечал. Он — строгая, до щепетильности добросовестная натура, которая и в форме страшится малейшего отступления. Ему показалось бы неуместным, если бы он как-либо взял на себя инициативу в деле, если бы предложениями о возможных своих полномочиях, которые он тебе сделал бы, создал видимость, будто требует для себя того или иного преимущества. Но как раз потому, что он сам до крайности корректен, он и к другим предъявляет в этом отношении строгие требования, и я убеждён, что и это ты в нём оценишь, ибо это следствие, в сущности, превосходного свойства. …

Эрнсту Рудорфу

[Альт-Аусзее, 6 сентября 1874 г.]

Любезнейший Рудорф!

Не хочу медлить с тем, чтобы послать тебе письмо тайного советника Шёне о деле Шпитты, из которого, во всяком случае, очевидно полное моё отсутствие вины. Только я и в самом деле должен опасаться, что перспектива министра финансов и палаты депутатов до окончательного, то есть неизменного решения отпугнёт нашего друга в Лейпциге дать согласие приехать к Пасхе. Я, правда, не считаю это рискованным, ибо Фальк не станет рисковать получить по одному из своих предложений отказ от обоих названных факторов, — но Шпитте, быть может, не по себе оставлять с женою и ребёнком прежнее прибежище до окончательного назначения. Единственное доброе с этой стороны — то, что профессура при университете утверждена твёрдо. Если ты хочешь сообщить Шпитте письмо Шёне, то мне это вполне по нраву; это была бы для него хоть какая-то опора по крайней мере до прибытия обещанного из Берлина известия. Я, разумеется, и сам ему ещё напишу. …

Госпоже Шуман

Альт-Аусзее, 10 сентября 1874 г.

…В Зальцбурге мы хотим Вам подражать и, как Вы в Бадене, купить там маленький домик. Каждый год заново раздумывать и хлопотать, куда податься на лето с детьми, а потом в конце концов жить с ними в крестьянских домах при посредственной пище — это уж слишком обременительно и неразумно. Мы нашли премилый домик с садом в Айгнертале, тысяч за семь гульденов, который с пристройкой ещё тысячи за три флоринов может стать весьма уютным. Узнаете ли Вы его, может статься, в будущем году? Но не хочу так далеко загадывать со своими пожеланиями — дай бог теперь поскорее доброго свидания! …

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн, 16 сентября 74 г.

Дорогой Иоахим!

Прилагаемым находишь любезное письмо Шёне, которое я вчера получил обратно от Шпитты. Медлительность официального развития дел, конечно, понятна, и если она в конце концов ведёт к цели, то её ещё можно стерпеть. Ты тем временем, должно быть, получил моё письмо, которое я отослал незадолго до получения твоего второго. Меня всё ещё больше всего занимает то, что между твоих строк мне будто читается некоторое нерасположение к Шпитте, и ничего я не желаю живее, как чтобы от него снова изгладился всякий след. Когда стоишь, как я, на нейтральной почве, то не понимаешь, как между двумя такими людьми не всё может быть ясным как день, и всё же снова так хорошо понимаешь каждого порознь. Положение Шпитты в данную минуту и впрямь весьма затруднительно, как живо дало мне это почувствовать тогдашнее его письмо, и, не считая внешней неопределённости его положения, на нём одном лежит и собственно тягостное — половинчатость и неопределённость его служебного положения по отношению к тебе. Когда вполне поставишь себя на его место, то понимаешь и извиняешь ту примесь досады, что приставала на днях к его словам, и ставишь его особенно точной натуре в заслугу, что он хочет лишь выжидать, не делая ни малейшего лишнего шага.

Сделай мне любезность и напиши ему письмо, какое ты писать умеешь, — оно лучше всех министерских разъяснений, оно вернёт ему полное доверие к его будущему и, насколько возможно, даст ему ясно увидеть и подробности. …

Филиппу Шпитте

[Альт-Аусзее], 17 сентября [1874 г.]

Глубокоуважаемый господин и друг!

Господин тайный советник Шёне обещал мне известить Вас — прямо или через меня, — как только поступит одобрение министра финансов на наш бюджет.

Горячо желаю, чтобы первое уже произошло и чтобы моё предложение навестить Вас на обратном пути в Лейпциге, дабы ещё до 1 октября обсудить все возможные сомнения, нашло у Вас охотный отклик. Охотнее всего я был бы в Лейпциге 29-го, но мог бы, если Вам это приятнее, покинуть Штирию прежде моих и прибыть, скажем, уже 27-го, в воскресенье. Об этом прошу Вас, во всяком случае, написать мне словечко по адресу: Альт-Аусзее близ Ишля. Я полагаю, что ничего не упустил, чтобы привлечь Вас к делу, столь близкому моему сердцу, — наладить в Берлине прочно благотворное состояние музыки через преподавание и исполнения. Если из-за трудностей, проистекающих из ещё только складывающихся устроений, и явилось бы впечатление, будто моё рвение не отвечало тому весу, который я и в самом деле придаю Вашему участию, то я рассчитываю на Ваше доверие к моему прямому заверению, что со времени моего лейпцигского визита я с Рудорфом не переменился и несу Вашим желаниям готовность пойти навстречу.

В почтительной преданности

Ваш

Йозеф Иоахим.

Тому же

[Берлин], 2 октября утром [1874 г.]

Глубокоуважаемый друг!

Хотя я и посреди восьмидесяти новых заявлений в нашу школу (из которых, кстати, явствует, что и в самом деле всё строже можно будет становиться в требованиях к общему образованию, — жизнеописания отчасти отрадны!), я должен прежде всего обратить к Вам и Вашей милой жене слово благодарности за Ваш чрезвычайно сердечный приём и великое радушие. О письме Шёне, которое Вы тем временем, должно быть, получили и о котором он мне рассказывал, скажу лишь, что весть эта поначалу задела меня, как Иовова почта, — но что я, если только Вы не потеряете терпения, почти верю: теперь-то как раз всё и удастся уладить к Вашему удовлетворению. Эти несколько месяцев отсрочки горьки, но я столь твёрдо верю в исполнение моего пожелания со стороны самих депутатов, что вижу в том даже утешение, если Вы познакомитесь с Берлином и Вашими близкими не как раз летом! Дайте мне поскорее почерпнуть успокоение из того, что Вы скажете мне, как смотрите на дела. Кончаю в большой спешке, ибо испытания вот-вот должны начаться.

Ваш

искренне преданный

Йозеф Иоахим.

От Филиппа Шпитты

Лейпциг, 5 октября 1874 г.

Глубокоуважаемый друг!

Большое Вам спасибо за Ваше письмо от 2 октября, которое вновь явило мне Ваш тёплый интерес к нерешённому делу. К сожалению, не могу не сказать Вам, что оно представляется мне в данную минуту в довольно мрачном свете. Как раз и без того предстояло преодолеть достаточно трудностей, а теперь должно ещё прибавиться и это! Правда, ни Вы, ни тайный советник Шёне, кажется, не сомневаетесь в утверждении должности, но не вводят ли Вас дружеские пожелания в искушение твёрдо надеяться на то, что, всё взвесив, всё же покоится на весьма зыбких предпосылках? Вдвойне досадно мне теперь, что дело уже столь широко стало известно; Вы, верно, не нашли никаких дальнейших признаков того, кто, и не та ли подозреваемая особа совершила эту нескромность? Но даже если бы всё пошло хорошо, мне из личных соображений и ради Николаевской школы нежелательна полугодовая отсрочка.

Одно доброе, однако, могло бы в том быть: что выгадается время для прояснения и очерчивания должности, которую мне предстоит занять. Я вчера ответил на письмо Шёне и при этом случае, после того как Вы, должно быть, уже сделали это устно, ещё раз без обиняков изложил ему моё понимание положения дел. Если и в самом деле должно остаться при вице-директорстве, то, думаю, надо теперь без промедления приступить к точному определению его полномочий. Сам я тут многого сделать не могу, уже хотя бы потому, что слишком мало знаю живой организм Высшей школы, а чисто теоретически, по уставу, дела не сделаешь — за него надо браться, исходя из практики. Но я весьма охотно внесу всё, что в моих силах, быть может, и ещё раз приеду, если то окажется желательным, в Берлин для устных объяснений. Тогда, думаю, скоро ведь и должно с очевидностью обнаружиться, возможно ли выделение вице-директорства с техническими полномочиями или нет. Невозможность прямо утверждать я, несмотря на тяжкие сомнения, пока ещё не хотел бы; надо ведь и то взвесить, что задуманный Вами секретариат либо не распространялся бы на ряд технических работ, от которых Вы как раз желаете быть освобождены, либо взвалил бы на меня лишнюю нагрузку, которой я при и без того необычной многоликости моих возможных функций предпочёл бы избежать. Вы видите, что я, хотя надежды мои изрядно подавлены, всё же не перестаю заниматься делом. Я почти желал бы, чтобы оно менее меня захватывало, ибо без известной меры душевного покоя я не могу приняться за другие работы, которые тоже хотят быть сделанными. Но я по-прежнему живейше желаю войти в Ваш круг и обрести простор, чтобы всестороннее применить мои силы, как бы малы они ни были, чем то было мне возможно доселе в моей жизни. Поэтому прошу Вас вскоре снова сделать мне несколько сообщений, чтобы я мог следить за развитием дел.

Ваш

искренне преданный

Филипп Шпитта.

Филиппу Шпитте

[Берлин], 27 ноября [1874 г.]

Глубокоуважаемый друг!

Освободившись от работы и заботы о нашем первом более крупном музыкальном деянии — об удавшемся и принятом всеми кругами с поразительной теплотою исполнении «Геракла», — я смог снова заняться особо вопросом Вашего приглашения сюда. Я совершенно счастлив, что на сей раз могу сообщить о нём нечто более положительное, чем прежде. Тайный советник д-р Шёне, которому ведь и дело Вашего приезда сюда очень близко к сердцу, после последних переговоров с министерством финансов настроен бодро. …

Чтобы теперь и со стороны земского представительства идти наверняка, я обратился к Ласкеру, чьё поистине искреннее участие по случаю «Геракла» вполне позволяло мне сделать такой шаг. От него я теперь вполне успокоен насчёт отпуска необходимых средств депутатами. Насколько вообще человеческий расчёт может что-либо предопределить наперёд, он ручается, что необходимая для Вашего приглашения сумма будет без всяких затруднений одобрена его партией, а равно и другими депутатами. Он даже позволил мне без обиняков воспользоваться его именем при изложении нашей беседы. Так что решение о Вашем приезде сюда, мне кажется, лежит единственно в Ваших руках, и я заклинаю Вас не дать укорениться досаде на проволочку дела, тем более что я со времени нашего исполнения стал во всём, что касается Высшей школы, гораздо доверчивее, и также в том, что совместная работа с нами могла бы в конце концов доставить и Вам самому удовлетворение. Чрезвычайно обрадовался бы я, если бы Вы захотели приехать сюда на повторение исполнения! Оно состоится 14 декабря, и Ваша комнатка готова Вас принять. С тёплым поклоном Вашей супруге,

Ваш

Йозеф Иоахим.

Эдуарду Раппольди

[Берлин], 13 января 1875 г.

«Высокочтимый господин!»

Нижеподписавшийся, питающий к Вам почтение, не преминет собственноухо последовать столь лестному пожеланию, благосклоннейше высказанному Вашим Благородием, — касательно прослушивания состоящего под Вашим испытанным руководством юного питомца искусства. Он явится уже до одиннадцати, вооружённый тою кротостью, какая в данном случае наверняка совершенно излишня, но какую мудрому директору и наисмиреннейше-подчинённому начальнику приличествует всегда сохранять, в каковом качестве он, благосклоннейше раскланиваясь,

и подписывается

Йозеф Иоахим.

Гансу фон Бронзарту

[Манчестер], 10 февраля 1870 г.

Глубокоуважаемый друг!

Для меня большая радость передать Вам просьбу дюссельдорфского праздничного комитета и вместе с тем высказать от его и моего имени надежду, что Вы с Вашей супругой любезно откликнетесь на приглашение присутствовать на исполнениях в качестве слушателей. Мне особенно было бы совсем особенной радостью продолжить под Вашим покровительством те прекрасные отношения, которые сложились за долгие годы деятельности между мною и Ганноверской капеллой, и иметь удовлетворение от того, что Вы, глубокоуважаемый друг, охотно примете участие в художественном результате. Я, правда, могу себе представить, что Вам будет не вполне легко изъять у ганноверских исполнений часть капеллы почти на неделю, но поскольку у Вас духовые места заняты вдвойне, то полагаю, что это можно устроить без угрозы для оперных постановок. Программа музыкального праздника — Месса ре мажор Бетховена, «Песнь судьбы» Брамса, «Геракл» Генделя, симфония си-бемоль мажор Шумана — наверняка говорит Вам ещё красноречивее, чем могут это сделать моя сколь угодно сердечная просьба и моё доверие к Вашей доброте, и потому я с надеждою ожидаю Вашего благосклонного ответа, зная, что лишь весомые обязанности могли бы отвратить Вас от исполнения нашего желания.

В искреннем почтении и верной преданности,

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа в Лондон

Лихтерфельде, 9 марта 1875 г.

Дорогой Иоахим!

Я так долго тянул с давно задуманным письмом, что жена твоя вчера вечером заметила: пожалуй, я мог бы теперь и вовсе бросить эту затею. Но делать этого мне всё же не хочется; напротив, полагая, что тебе по-прежнему приятно услышать хоть что-нибудь о жизни и делах Высшей школы, хочу вкратце сообщить о том, что могло бы представить для тебя некоторый интерес. В целом всё идёт, разумеется, своим обычным чередом, однако оркестровый класс на сей раз держится в лучшей форме, чем во время прежних твоих отлучек, и это будет тебе так же дорого, как радует и меня самого. Ты, верно, помнишь, что Кослек ещё во время твоего здесь пребывания просил меня прислать к нему на занятия кого-нибудь, кто мог бы играть струнный квартет с партитуры и тем самым давать духовикам представление о вещах, разбираемых в оркестровом классе. Поразмыслив, я понял, что пользы от этого было бы мало, если бы соответствующий ученик, играющий с партитуры, выступал там единственным авторитетом, и потому решился устроить второй оркестровый класс — для одних духовиков, с фортепианным сопровождением, по четвергам после полудня, с трёх до пяти, наверху в квартетной комнате, который я взял бы на себя. Хоровой класс, начинающийся лишь в пять, и притом так, что расстановку стульев и прочее можно беспрепятственно сделать заранее, новым распорядком вовсе не затрагивается; господа преподаватели духовых подхватили это предложение с живым одобрением, и мы уже дважды с добрым успехом помузицировали таким образом. Мне поистине отрадно вот так, напрямую, а не только поверх барьера струнного квартета, подступиться к этим существам, обыкновенно теряющимся в полумраке заднего плана; а молодые люди в целом так послушны и так усердны, что охотно повозишься с их неопытностью чуть подольше, чем привык с людьми более образованными. Свою Серенаду я дал, между прочим, тоже сыграть и теперь отправлю её в печать. На то, чтобы пустить в ход Вариации, не испробовав их прежде без тебя, я решиться не мог — не говоря уж о том, что было бы не слишком прилично сразу выводить на сцену двух собственных детищ. — …

Полю Давиду

[Лондон], 15 марта [1876]

Дорогой Давид!

Ты так любезен, что и письменно ещё уверяешь меня, как обрадовал тебя мой приезд. Стало быть, и благодарность мою за столь сердечное гостеприимство — твоё и твоей милой жены — я могу высказать с уверенностью, что вам приятно будет услышать: редко в жизни увозил я с собою столь безоблачное, прекрасное воспоминание о пребывании у друзей, как от моего гощения в Аппингеме. Всё было так согласно, и даже погода ниспослала своё благословение. Но и музыка, дорогой друг, которую ты делал со своими мальчиками, ещё долго будет жить во мне — не только потому, что я и впрямь редко слышал, чтобы хор пел столь ритмически радостно и столь светло-чисто, но и потому, что я тем самым разом обрёл такую прекрасную картину твоей деятельности и твоего отрадного отношения к подрастающей английской молодёжи.

Дай тебе Бог ещё долго трудиться — себе и другим во благо — с такой же верой и твёрдостью ради того Вечного, что досталось нам в наследство от великих музыкантов! Несмотря на малость места, не пропадёт то, над чем ты работаешь. — Я полагаю, мы можем считать и сиюминутную цель нашего аппингемского начинания вполне достигнутой; 18 фунтов — вполне внушительная доля на памятник, и я желал бы только, чтобы всякое место в соразмерной мере делало своё! Итак, прими ещё раз сердечную благодарность за твоё доброе дело и передай с признательностью мой поклон доктору Трингу и хористам, с которыми надеюсь вскоре снова помузицировать. Остаётся ли в силе вторник, 23-е, в Регби? Я непременно туда поеду и был бы очень рад скорому свиданию. Концерт вечером, я буду на месте к часу.

С сердечным поклоном твоей почтенной супруге

Твой

Йозеф Иоахим

Герману Хертелю

[Лондон], 18 марта [1875]

Почтенный друг!

На Ваши милые строки, пришедшие сюда третьего дня, я ответил бы тотчас, не побывай я с тех пор в Ливерпуле, откуда как раз возвращаюсь. Спешу теперь сообщить Вам, что в моём отношении к предпринимаемому Вами изданию Моцарта решительно никаких перемен не произошло, то есть что я, насколько позволит мне время, охотно возьму на себя редакцию струнных квартетов и квинтетов и что мои сделанные по оригинальной рукописи пометки к первым с готовностью предоставлю в распоряжение. Никогда, пожалуй, не был я более изумлён, чем Вашим сообщением, исходящим от Моцартовского фонда, к которому я не имею решительно никакого касательства. Меня неоднократно пытались склонить к участию в нём, но я всегда отвечал отказом, ибо находил, что стоящие во главе дела в Зальцбурге господа, вместо того чтобы поддержать те немногие имеющиеся там добрые начала и строить на них дальше, затевали планы, для исполнения которых потребовались бы миллионы и которые без таковых могли бы процветать разве что в мировой столице вроде Вены, Лондона или Берлина. Об этом я недавно высказался и некоему здешнему господину Менкесу, снова заговорившему со мной об «Интернациональном Моцартовском фонде», и, как должен теперь признать, «к сожалению» прибавил: мне лишь жаль без пользы растраченных денег, на которые лучше было бы устроить достойное издание Моцарта. Когда же на днях господин Менкес сказал мне, что предложение моё было встречено в Зальцбурге с энтузиазмом и что там надеются на моё участие, я тотчас самым решительным образом заявил, что ни в коем случае не стану в этом деле трудиться, ибо не имею времени. А чтобы мужи, коим вверено руководство «Интерн. М. Ф.», могли устроить дело как должно, считаю невозможным, и, как сказано, при том остаюсь и пребуду, чтобы предоставить в Ваше распоряжение мои не слишком искушённые силы для издания. Мне будет очень приятно поговорить с Вами об этом деле далее устно, и я надеюсь, что здоровье Ваше будет столь хорошо поправляться, что я смогу приветствовать Вас в Берлине, куда во всяком случае хочу прибыть прежде 5 апреля.

С сердечной преданностью

Йозеф Иоахим

Рихарду Шёне

Зальцбург, 24 авг. [1876]

Почтенный господин и друг!

Сердечный долг велит мне сказать Вам и Вашей милой супруге, как часто я и моя жена в последнее время думали о Вас и о Вашей горькой утрате и с каким искренним участием ощущаем, какую брешь оставила в Вашей жизни кончина незабвенного Вашего отца. И мне, если перед лицом столь великого горя дозволено об этом упомянуть, вновь выпало звено из той цепи, что благороднейшим образом поддерживала живой через дорогие связи мою сопричастность той чудесной лейпцигской поре под началом Мендельсона, Шумана и Гауптмана — и насколько же беднее стал я теперь на тёплое, дружеское благорасположение вообще.

Да ниспошлёт Вам обоим Провидение мужество и утешение, дабы пройти сквозь тяжкие дни к обновлённому участию в жизни; Германхен, верно, тут преданно поможет.

Жена моя ещё сама напишет Вашей; ей в этом году, за вычетом весьма скверного приступа, случившегося прямо после карлсбадского курса перед моим приездом, слава Богу, гораздо лучше, так что она может часто наслаждаться всей красотою Зальцбурга в пеших прогулках. Мы остаёмся здесь, с перерывом на многодневную поездку в Мюнхен, до конца сентября. Нам будет отрадно вскоре после того суметь пожать Вам руку.

С глубоким почтением и сердечной преданностью, почтенный господин тайный советник,

Йозеф Иоахим

Георгу Хенфляйну

[Берлин], 23-го [дек.? 1875?]

Дорогой Хенфляйн!

Каденция, о которой Вы пишете, принадлежит концертмейстеру Шуберту в Дрездене; у меня её, к сожалению, нет, о чём я очень сожалею, ибо охотно угодил бы как Вам, так и фрейлейн Оргени.

Уже здесь мне рассказали о некоей статье, в Аугсбургской газете, кажется, где будто бы говорилось, что я из умиления перед искусством кассельской капеллы не пожелал брать гонорара. Утверждение это попросту неверно: от гонорара я и в самом деле отказался, но единственно потому, что на концертной афише значилось «в пользу вдов и сирот», а отнимать у их сбора большую часть мне претило. Оркестр приложил все старания и весьма хорошо сыграл под управлением Райса, но было бы величайшей несправедливостью, вздумай я сказать, будто ганноверская капелла, к примеру (к тому же и численно более сильная), не удовлетворяла меня своею игрою зачастую ещё куда более. Каждому своё! Однако невероятно, сколько бед чинит в мире болтливость, которой даже и не нужно быть злонамеренной.

То, что Вам в Ганновере по-прежнему нравится, очень меня радует. Примите дружеский поклон, а также Линднер и прочие друзья.

Ваш

Йозеф Иоахим

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 6 янв. 76, вечером.

Дорогой Иоахим!

Простишь ли ты мне, если я, вопреки всему и вся, не могу решиться на предложенное изменение в лендлере? Одно по крайней мере смею тебя заверить: что не упрямство тому виною, если я не уступаю, и не страсть к оригинальничанью, а единственно неспособность убедить мою собственную художественную совесть, будто изменением в этом месте что-либо улучшится. То, что там стоит, представляется мне, сколько бы я о том ни размышлял и ни пытался подставить на его место иное, всякий раз единственно естественным, логически вытекающим из существа периода, тогда как всякая перемена имеет для меня нечто насильственное, деланое. Может статься, я и заблуждался, но по моему способу чувствовать это так, и нечто во мне противится поступать наперекор моему убеждению.

Сегодня после полудня в классе духовых я, когда вещь была проиграна, спросил преподавателей, не бросилось ли им что-нибудь в окончании пьесы, находят ли они, что ожидаешь соль мажора или что недостаёт чувства настоящего завершения. Все они в один голос утверждали, что, сколько они эту музыку знают и сколько бы ни слушали её теперь, им ни разу не приходило на ум, будто ре мажор не выступает вполне удовлетворительно к концу. Рассказываю это вовсе не затем, чтобы тебе тем перечить (мне сейчас совсем не до упрямства, напротив, я почти несколько меланхоличен из-за этого дела), а единственно потому, что для меня это чего-то стоит как доказательство того, что совсем простые музыканты, подходящие к делу без всякой рефлексии, не задеваются этим местом как чем-то странным.

Самым возможным из всех изменений показалось бы мне следующее:

[нотный пример]

Если хочешь, это можно как-нибудь сыграть на репетиции, чтобы попробовать, как оно выходит. Искусственным и режущим оно мне тоже кажется, но всё же относительно наименее. Быть может, можно было бы напечатать его в виде ossia сноскою.

Ещё раз прошу тебя не гневаться на меня — чего ты и не можешь, если понимаешь мои слова так, как они задуманы.

Всегда твой

Э. Р.

Эрнсту Рудорфу

[Лондон], 15-го [марта 1876]

Мой дорогой Рудорф!

Ты, верно, уже получил через мою жену мои телеграфные поздравления, но я всё же должен сказать тебе ещё обстоятельнее, какое сердечное дружеское участие принимаю я в твоём счастье. Меня очень тянет в Берлин, но к тому доброму, чему я радуюсь более всего, относится знакомство с твоею невестой, которая, как я слышу ото всех, как нельзя более создана для того, чтобы делать жизнь твою всё прекраснее и богаче. Передай ей, прошу, самый сердечный поклон от меня и скажи ей, как я всею душою надеюсь, что теплота, с которою жена моя приветствовала её, станет добрым предзнаменованием для нашего будущего общения из дома в дом. Я часто думаю о вас, а также о твоей доброй, почтенной матушке, у которой теперь исполнилось одно из самых горячих желаний.

О благополучном прибытии жены моей в Меран я только что получил весть; к сожалению, там столь же холодно, как и здесь, скверная нынче весна! Желанию моему приехать в Берлин ко дню рождения кайзера Вильгельма, чтобы участвовать в торжестве в Академии, к величайшему моему сожалению, всё же не суждено сбыться. Ущерб, который потерпело бы здешнее концертное предприятие, основанное в значительной мере на моём участии, изменив я ему в самом разгаре, был бы слишком велик, чтобы я смел причинить его столь всегда обходительному со мною директору концертного учреждения. То, что мне самому из поездки вышел бы убыток по меньшей мере в 3000 марок, в расчёт идёт лишь во вторую очередь. Мне в высшей степени любопытно услышать, что вы со Шульце приготовили, и я прошу тебя сообщить мне об этом. Ещё более лежит у меня на сердце, чтобы до начала каникул проект [Рейнхольда] Зукко о преподавании теории по классам был обсуждён в Сенате. То, что он предстанет перед этим форумом, важно потому, что тем самым была бы наконец достигнута взаимосвязь между двумя отделениями Высшей школы музыки, насколько дело касается музыкальной композиции. Я доселе неоднократно тщетно бился у моих коллег по Сенату, добиваясь установить вместе с ними и через них, что требуется, дабы сделать ученика, принадлежащего к нашему отделению, способным к приёму в композиторский класс. И на это весьма основательная работа, которую Зукко представил по моему побуждению и с которой я во всех частях согласен, самым уместным образом приняла во внимание. Шпитта, которого я прошу тебя многократно приветствовать, сможет дать тебе учебный план Зукко, копия которого должна быть и у Шёне. Просмотри его и поторопи обсуждение, не присутствовать на котором мне огорчительно. Но я не настолько эгоистичен, чтобы дать лету тянуться ещё по старой колее, которая всё более кажется мне чем-то временным. Мне было бы только мило, если бы особо упомянули, что Зукко взялся за труд по моему поручению. Перед лицом опыта последнего времени люди, к сожалению, делаются недоверчивее! Ты слишком цельный малый, чтобы даже в нынешнюю минуту быть прохладнее к нашей общей задаче, и потому, надеюсь, не сочтёшь мои желания и просьбы по нашему делу за помеху — нет, и им пойдёт на пользу отблеск твоего окружения. Да и я так хоть раз снова услышу о тебе, верный друг!

С сердечной преданностью

Йозеф Иоахим

Рихарду Шёне

[Берлин, середина мая 1876]

Почтенный господин тайный советник!

Посылаю здесь письмецо к живописцу Лейтону, который, полагаю, будет Вам приятен и полезен в делах искусства, тем более что он говорит по-немецки как на родном языке. Вы сможете увидеть на выставке большую его картину, если, быть может, предпочтёте сперва узнать, какого он духа дитя. Мне всегда был дорог в нём этот неустанно движущий им порыв стремиться к совершенству вплоть до мельчайшей детали, тем более что он как нельзя более создан для того, чтобы быть избалованным и изнеженным в обществе. Но и тонкость, и многосторонность присущи ему, как мне думается, в редчайшей степени как художнику. Очень бы меня заинтересовало узнать, какое впечатление производит на Вас находящийся также на выставке пейзаж Милле: большая картина, на переднем плане болото (со множеством деталей трав и воды), на заднем — далеко уходящий ландшафт шотландского характера. Мне всё это показалось в высшей степени самобытным и значительным и настоящим контрастом к лейтоновскому роду значительности. Что ж, надеюсь, Вы не задержитесь чрезмерно долго; немного времени я Вам всё же от души жалую! Очень мне Вас недоставало на исполнении «Времён года», о котором я, впрочем, предпочитаю предоставить рассказ Вашей милой супруге, которую я к радости моей видел в первом ряду. Жена моя, если смею надеяться, на этой неделе к нам вернётся.

С искреннейшей преданностью

Ваш

Йозеф Иоахим

Альфреду Пиатти, в Каденаббию

[Лето 1876]

Mon cher Piatti,

позвольте мне этими строками представить Вам господина Якобсона, профессора Кёнигсбергского университета, учёного больших заслуг и музыканта-любителя, но играющего на фортепиано совершенно превосходно и знающего наше искусство до основания. Он дал своим детям весьма солидное музыкальное воспитание, и я был столь же изумлён, сколь и восхищён, услышав у него в доме квартет, исполненный его сыном (первая скрипка), старшей мадемуазель Якобсон (альт), младшей мадемуазель Якобсон (виолончель) и их учителем, игравшим вторую скрипку. Вещь редкая и превосходная!

Особенно мадемуазель Якобсон, виолончелистку, желает её отец живо дать Вам услышать, если позволит Ваш досуг, и я ни мгновения не колеблюсь поощрить его в этом намерении, ибо убеждён, что Вы и госпожа Пиатти получите величайшее удовольствие свести знакомство с дарованием выраженным и подлинным, равно как и с юной дамой очаровательной, исполненной грации и скромности. Когда её семейство спрашивало моего мнения, стоит ли продолжать её занятия, я не имел ни малейшего колебания посоветовать, ответив на вопрос утвердительно, и был бы рад услышать от Вас, что я поступил верно! Думаю, она станет превосходной артисткой.

Увидимся ли мы в этом году? Было бы очень любезно с Вашей стороны сказать мне словечко о Ваших планах. Быть может, нам удастся назначить друг другу свидание. Тысяча дружеских приветов от Вашего

преданнейшего

Йозефа Иоахима

Юлиусу Яницу

[Айген близ Зальцбурга], 14-го [сент. 1876]

… Отсюда, к сожалению, мало что можно сообщить в смысле разнообразия: дождь, изредка на пару часов проглянет солнце; тогда снежные вершины выглядят дивно величественно. Но мне такая погода почти что милее; иначе мы слишком печально ощущали бы, что жена моя вынуждена сидеть взаперти. Она много читает, а порой играем в тарок или в пикет. — По Вашим корректурам в газетах я вижу, что Вы, среди прочего, читали и статьи о Гартмане, и статью Эмиля Н. о Байройте. Последнюю нахожу в отношении характеристики вагнеровского музыкального стиля лучшим из всего, что я доселе читал. За вычетом инструментовки, в нём много дилетантского и чрезмерно манерного, и это надо ткнуть «мэтру» под нос! — …

Рихарду Шёне

[Лондон], 15 Phillimore Gardens, Кенсингтон, 9 февр. [1877]

Почтенный господин тайный советник!

Вы, без сомнения, позволите мне воззвать к Вашему любезному посредничеству в деле одного весьма заслуженного и весьма дорогого мне коллеги. Письмо, которое я прилагаю, лучше, чем могло бы это сделать поспешное моё разъяснение, ознакомит Вас с делом, о котором идёт речь.

Я ни на миг не сомневаюсь, что музыкальный Сенат с редким единодушием постановит в пользу достоинства Гримма для звания музик-директора, по всем пунктам: образование, значительность имеющихся сочинений, дельность как дирижёра. Дело лишь в ускорении этого вопроса, и тут Вы, конечно, охотно поможете, если сможете, ибо человек этот заслуживает всякого внимания со стороны мюнстерцев, для поднятия чьего музыкального состояния он сделал так бесконечно много.

Со Штраусом я предварительно говорил; но мы, к сожалению, приходим с нашими пожеланиями на несколько лет слишком рано. Он зарабатывает здесь слишком много (около 1000 фунтов в год), чтобы не желать ещё некоторое время понапрячь свои силы, дабы впоследствии действовать более независимо. Стало быть, нам придётся, верно, подумать о концертмейстере Вирте в Роттердаме. — На сегодня с самыми сердечными поклонами Вашей почтенной супруге и Вам самому

Ваш

искреннейше преданный

Йозеф Иоахим

Кларе Шуман

[Лондон, 18 февраля 1877]

Дорогая госпожа Шуман!

Вы, верно, получили мою телеграмму, но я не могу удержаться, придя как раз перед отправкой почты домой, не написать ещё словечка, чтобы сердечно просить Вас ещё раз пересмотреть Ваше решение. Конечно, никто не может лучше меня постигнуть Ваше сердечное горе по милой, доброй душе, я, столь часто видевший, как она вся отдавалась любви и восхищению Вами; и можно лишь чтить, что Вы в первое мгновение ни о чём ином не думаете и Вам тяжело себя пересилить! Но Вы наверняка не рассердитесь на меня, если я позволю себе высказать словечко, которое именно Вы всегда и при труднейших обстоятельствах ставили высоко — долг! Представьте себе то затруднение, которое Вы в последнюю минуту причиняете Чаппеллу при его в целом всё же в высшей степени художественном предприятии. Кто Вас заменит после того, как публика месяцами радовалась предстоящей встрече с Вами? Если Вам теперь это слишком тяжело, то Вы должны были бы приехать хотя бы восемью днями позже — мы уж постараемся сделать это для Вас как можно менее неприятным. Теоф. Бернанд хочет переехать к своему брату, предоставить Вам свой дом; да и Артуру Бернанду Вы в конце концов оказали бы благодеяние этим обстоятельством. Одиночество ему наверняка не на пользу.

И вот не гневайтесь на меня, если я навязчив, вместо того чтобы просто исполнить Ваше поручение. …

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 22 февр. 1877 г.

Дорогой Иоахим!

На днях мне вспомнилось, что ты две недели назад предлагал мне порекомендовать мою Серенаду к исполнению в Хрустальном дворце. Не сердись, если я тебе об этом напоминаю и прошу при случае обратить на неё внимание господина Гроува.

Мой отчёт о нашем концерте ты, верно, получил. Критика хвалит оркестр и хор, в один голос сетует на расстройку духовых, проявившуюся в хоровой фантазии (которая, впрочем, имела причиной не недостаточный строй инструментов между собою, а лишь по отношению к роялю), к Хиршбергу в целом снисходительна, а с фрейлейн Ф. очень дурна. Она и впрямь сильно детонировала и пела очень стеклянно. Равно нельзя отрицать, что фальшивившие по отношению к роялю валторны в начале хоровой фантазии были весьма мучительны. Таких несчастных случаев, к сожалению, не отвратить. Старик Дорн сочинил статью, которую мне переслали и в которой он меня поносит за то, что я дал сыграть «опечатку» в трио менуэта гайдновской симфонии (ми во флейте к ре-мажорному аккорду в квартете). Я не мог удержаться, чтобы не напечатать в той же газете несколько строк «к исправлению», в которых вполне по существу, без всякого личного выпада, разъяснил, как обстоит дело, как издание Рица ставит замысел Гайдна вне всякого сомнения и что здесь следует усматривать шутку, понять которую господин Дорн был слишком глуп. Последнего я, однако, не сказал.

В оркестровом классе теперь шесть первых скрипок — если придут все, кто ещё остался; удовольствие, стало быть, не слишком велико. Я даю всевозможным людям играть концерты, тут меньше недостаёт, а ученикам всё же польза, тогда как разучивание собственно оркестровых вещей при столь недостаточных средствах и без непосредственно предлежащей цели имеет в себе нечто утомительное.

Прощай покамест, испытай на исполнении твоей увертюры много радости и сохрани добрую память о

твоём верном

Эрнсте Рудорфе.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 22 февр. 1877 г.

… В Палате депутатов наша смета прошла без возражений, более того — без единого слова, на неё потраченного. Она и установлена почти в той высоте, в какой Вы её испрашивали; на вознаграждении соборных певчих хотят сэкономить, что, однако, не годится, иначе господа эти попросту уйдут. Об этом я уже состряпал доклад.

Как обстоит дело с Хрисандером? Я слышу, что по ходатайству Хрисандера в министерстве намерены теперь приложить усиленные старания, чтобы поддержать его в издании сочинений Генделя. Этим, правда, лично человеку ещё не помочь. А сколь сильно он того заслуживает, показывает теперь снова его деятельность во «Всеобщей музыкальной газете», где одна превосходная статья наступает другой на пятки, и все написаны с равным знанием дела и свежестью. Можно было бы подумать, что подобная деятельность принесёт наконец плоды. Но, к сожалению, наша музыкальная жизнь по большей части совсем бесплодная, поражённая проклятием безнадёжности почва, и если труд лучших кому-то и идёт на пользу, то это исчезающе малая кучка. …

Тому же

[Лондон], 27 марта [1877]

Почтенный коллега!

… Удовольствуйтесь этими строками, которые я пишу перед отъездом моим в Кембридж, где завтра в полдень мне накинут докторскую мантию. Концерт, который состоится вечером, после церемонии (в пользу больницы), устроен следующим образом:

1. Увертюра Беннетта («Лесная нимфа»)

2. Скрипичный концерт Бетховена

3. «Песнь судьбы» Брамса

4. Короткое скрипичное соло Баха

5. Увертюра Й. И.

6. Симфония Брамса.

Две последние вещи дирижирую я, перед не слишком-то отменным оркестром. Я провёл две репетиции; завтра третья; день, стало быть, выйдет весьма утомительным. Были бы Вы при этом! Кланяйтесь милым Вашим и Рудорфу, чьей отповедью узловатому Дорну я очень обрадовался. …

Эрнсту Рудорфу

[Манчестер, 14 марта 1877]

Дорогой Рудорф!

К посылке моей с экземпляром программы кембриджского концерта (данного по случаю моего возведения в доктора) я должен послать вдогонку сердечный привет тебе и милым твоим, жене и матери. Через три недели последую я сам и смогу снова снять с тебя часть работы. Прими благодарность за то, что ты так верно нёс её за меня! Твоей отповедью умнику-болтуну и грубияну Дорну я премного обрадовался. Да будет нам со всеми нашими недругами так же легко! — Насчёт твоей Серенады я говорил здесь, в Манчестере, с Маннсом и Галле. Последний уже знает её и непременно сыграет её будущей осенью (при возобновлении концертов). Его оркестр после маннсовского лучший в Англии. От Маннса определённого обещания у меня ещё нет, но я убеждён, что и он это сделает. Хочу обратить на неё внимание и Стэнфорда. Писать о музыкальном состоянии Англии мне недостаёт времени; примечательнее всего для меня далеко превзошедшее мои ожидания, стремительное распространение брамсовских произведений. С Шуманом дело шло куда медленнее. И квартет си-бемоль, столь презрительно встреченный берлинцами, имел успех. — Прочти, как мило на последней странице программы «Песнь судьбы», «Триумфальная песнь» и Реквием используются в латинской речи для выражения сожаления об отсутствии Брамса. — Тебя порадует услышать, что Петри при своём дебюте имел большой успех. Так что мы, несмотря на все препоны, видим всё же и некоторый внешний успех.

Бог да благословит тебя и да сохранит тебя расположенным к твоему

верно преданному

Йозефу Иоахиму.

Филиппу Шпитте

Лондон, 17 марта [1877]

Почтенный друг!

Вы, верно, получили свидетельства из Манчестера, где я наконец улучил минуту погасить кое-какие старые письменные долги. Жизнь здесь, право, весьма изнурительная, и об отдыхе мне говорить не приходится. Поскольку я никогда не могу делать музыку с равнодушием, то массовое воспроизведение само по себе уже вызов силам, но к этому добавляются ещё разъезды, многообразнейшие светские связи — словом, тоска моя снова какое-то время пожить исключительно для самого себя становится тем больше, чем труднее представляется её удовлетворение. — Так оно, верно, у всех нас! Я как раз написал Шульце по поводу исполнения «Иуды Маккавея»: Фогля нам теперь, пожалуй, едва ли заполучить, хотя я отважился на последнюю попытку у Перфалля. При любезной готовности Фогля, впрочем, возможность к началу июня есть, и жаль лишь, что у нас нет столь благоприятного для подобного предприятия помещения. Нельзя ли что-нибудь придумать? Обсудите же это дело и с Шульце. Должен сказать, что я охотно употребил бы более долгое время на разучивание этого произведения, ибо «образцовое исполнение» снова было бы кстати! Ваше предложение уладить органное дело во время моего отсутствия я принимаю и сказал бы Вам об этом раньше, не обнаружь я лишь третьего дня Ваше письмо, застрявшее в свидетельствах.

Вы, верно, получили программу из Кембриджа, которую я послал, ибо полагаю, что Вы при дружеском Вашем расположении охотно пожелаете в точности узнать, как там всё прошло. Обычай прилагать к исполнениям разборы заслуживает подражания, только при этом, разумеется, потребовался бы тончайший такт, в чём английских не всегда можно похвалить. Примите с милыми Вашими сердечный поклон.

Ваш верно преданный

Йозеф Иоахим.

Эдуарду Рапольди

[Лондон], 18 марта 1877 г.

Дорогой Рапольди!

Вы доставили мне Вашим сердечным письмом большую радость; ибо оно говорит мне, что Вы не считаете потерянным и не хотели бы вычеркнуть из Вашей артистической жизни то время, что Вы действовали вместе со мною. Если что-то и может пролить бальзам на рану, которую естественно нанёс Ваш уход, то это та манера, с какою Вы оглядываетесь на Ваши берлинские переживания, и та любовная мера, с какою Вы воспринимаете меня при всех моих слабостях. Чтобы подобающе за это поблагодарить и войти в это подробнее, мне недостаёт времени; но я думаю, мы вскоре поговорим о том или ином, поскольку 1-го я возвращаюсь в Берлин. Сегодня же я должен ещё прийти с одним в высшей степени неотложным делом:

Наша последняя квартетная беседа!

Шефф пишет, что Вас с 14 по 16 апреля, а Де Ану с 6 по 12-е нет в Берлине! Ради Бога, подумайте же оба, что деньги за вечера мы уже прикарманили и что это попросту скандал, более того — нечестность, если мы теперь не примем всякую только возможную меру внимания к абонентам! 3 апреля — совсем неподходящий день, а после 20-го вечера уже слишком жаркие. Итак, прошу, ради нашего доброго имени, сговоритесь немедленно с Де Ану и поглядите, кому надлежит принести жертву, отказавшись от одного дня в своём концертном турне. Я всё-таки полагаю, что Штольп и Кёслин менее важны, чем Берлин — и добрый, честный артистический имярек, и не только Ваш, но и трёх коллег!

Я определённо рассчитываю на удовлетворительное разрешение дела и пребываю с заботливым поклоном Вашей милой жене и в

искренней преданности

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 22 марта 77 г.

Дорогой Иоахим!

Благодарность за твою любезную посылку и милое письмо, её сопровождавшее, я всё же не хотел бы приберегать до нашего свидания; и то и другое очень меня обрадовало, вдвойне, ибо пришло так совершенно нежданно — ведь на ответ с твоей стороны на мои письма я заранее махнул рукой, памятуя о весьма беспокойной твоей английской жизни. Докторское возведение, должно быть, было достаточно блистательным; всякого рода подробности я уже узнал из рассказов из третьих рук, а теперь дословный текст речи со всем добрым в умонастроении, со всем изящным в выражениях впервые по-настоящему даёт представление о своеобразии торжества. Я могу себе вообразить, что широкое основание из консервативного, благоговейного существа, на котором покоится английская жизнь, основательно тебе на пользу в противоположность нашей расхлябанной, чрезмерно личной манере. Тебе не нужно изо дня в день заново доказывать людям, кто ты, как здесь, где каждый каждый день должен начинать сызнова и всякий раз снова подвержен глупейшему и грубейшему хамству.

Сегодня утром было торжество в Академии по случаю восьмидесятилетнего дня рождения кайзера. На заседании, где об этом выносилось решение, я сделал всё возможное, чтобы добиться, чтобы деятельно участвовал не оркестр, а только хор. Я подчёркивал, сколь неблагоприятно ограниченное пространство для совместного действия обоих элементов, и выискивал всё, что мне только ещё приходило на ум, чтобы дать Шульце случай наконец-то выступить со своим хором a cappella в качестве дирижёра. Но напрасно, никто меня не поддержал, все хотели именно при этом случае хора и оркестра, и так снова осталось при том, что исполнение пришлось вести мне. В качестве начальной нумерации были назначены три пьесы из Te Deum Киля (первые две весьма красиво широкие, благозвучные и проникновенные), в качестве заключительной эволюции, как обычно, Торжественная увертюра. Музыка шла хорошо, хор звучал превосходно. Между тем Луке держал речь, в которой «то самое» искусство неотступно трактовалось как тождественное искусству изобразительному; что вообще существует музыка, после этого доклада никто и заподозрить не мог. Среди музыкантов, впрочем, и задним числом царило довольно единодушное возмущение, и я не мог удержаться, чтобы не сказать Луке, что если он говорил о памятниках искусства как о вещах, которые перед лицом потомства красноречивейшим образом свидетельствуют о высоте или низости духовного развития народа, то ему следовало бы в первом ряду назвать для Германии музыку, которую он вовсе не упомянул, как то искусство, в котором немецкий дух высказался самобытнее и богаче всего. Вчера на обеде, который Академия давала в честь Хитцига, с нами, музыкантами, обошлись подобным же образом презрительно. Попросту делали вид, будто нас и нет на свете, провозглашали тосты исключительно за живопись, скульптуру и так далее и совещались под конец об отправке депутации на юбилейное торжество Венской академии, совсем как если бы это было секционное заседание у Хитцига. На вопрос одного из изобразительных художников, не может ли один из депутатов быть музыкантом, тотчас последовал решительный отказ, извинения же за то, что нам преподнесли это частное дело, не принесли. Я думаю, лучше не станет, если мы все вместе не подадим прошение об изменении временного устава в том смысле, чтобы занятие должности президента ежегодно или каждые два года чередовалось между музыкантом и изобразительным художником.

В субботу я закрываю семестр вечерней беседой, в которой даю струнному оркестру исполнить соль-мажорный квинтет Шуберта. Ты знаешь, что давно было моим желанием это испробовать, и я не могу сказать, как сильно меня уже на репетиции восхитило воздействие. Утопаешь в красоте звучания, а две последние части прежде всего достигают такой энергии выражения, какая при простом составе едва ли возможна. У Хаусмана с самого начала были кое-какие возражения, и я понимаю его, который столь много играл эту вещь как солист, если он теперь весьма неприятно ощущает, что свобода его в выражении ущемлена соучастниками. Для слушателя дело обстоит иначе; да и как раз мелодии в первой части восхищают меня в этой полноте звучания; и в Adagio разве что чудесное заключительное место в первой скрипке, где связанность оркестра можно было бы ощутить как нечто мешающее. В Adagio девятой симфонии первая скрипка кажется мне трактованной куда индивидуальнее, чем в каком-либо месте этого квинтета.

Вторую серенаду моего сочинения, написанную одновременно с первой, но лишь прошлой осенью окончательно инструментованную, я несколько раз дал сыграть в оркестровом классе, чтобы довести вещь до завершения, что теперь тоже достигнуто. За все старания, что ты приложил ради первой, приношу тебе совсем особую благодарность. Она, стало быть, теперь, вероятно, скорее выступит в Англии, чем в каком-либо ином месте Германии, кроме Берлина.

О фрейлейн Этельке Герстер тебе, верно, написала твоя жена. Это истинное освежение — слышать такое пение, столь мастерское, столь прямо-таки совершенное в интонации, столь грациозное и столь совершенно непритязательное. Каким это кажется после всего хриплого карканья наших вагнеровских певиц! Даже итальянскую музыку слышишь иными ушами, находишь её освободительно естественной и благотворной после того, как пришлось проглотить столько вымученного, гадкого. …

Филиппу Шпитте

[Лондон], 26-го марта 1877 г.

… Вирта письмо и Вы приветствуете как отрадное; оно открывает нам виды на в высшей степени солидную замену Рапольди, которая даже у строгого Баргиля вынудит улыбку одобрения. Я написал господину В., что, разумеется, ничего не могу решить без согласия господина министра, но что на оное уверенно надеюсь и в первые дни будущей недели телеграфирую ему нечто окончательное. Если Вы увидите тайного советника Шёне, то сообщите ему покамест кое-что о деле. Я прибуду, Бог даст, в субботу после полудня в Берлин.

Поблагодарил ли я Вас, собственно, за прелестную Вашу телеграмму? Обрадовала она меня до глубины сердца, истинно шпиттовский привет тончайшего юмора. …

Тому же

Айген близ Зальцбурга, 26 июля [1877]

… Попадался ли Вам на глаза призыв правления Музыкального общества к собратьям по искусству и друзьям искусства, имеющий целью вынести на публику произведения живущих композиторов, которым иначе недостаёт случая быть сыгранными? Я нахожу проводимую тут параллель с изобразительным искусством совершенно превратной; ибо живописцу или ваятелю нужно лишь несколько футов пространства, чтобы сделать своё творение доступным другим, тогда как композитор должен востребовать для своего произведения время и затрату сил сотен людей, которые в большинстве случаев могли бы заняться чем-нибудь более полезным. — Впрочем, свободное объединение музыкантов, оказывающих друг другу взаимную помощь с целью довести созданное до слуха, я нашёл бы не таким уж дурным. Будь только та среда, откуда веют эти пожелания и мысли, не столь нечистой! Как Вы об этом думаете? Шлю от моей жены и от себя Вам и Вашим, с детками, сердечные приветы,

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Элизабет фон Герцогенберг

Альт-Аусзее, 14 августа 77

Уважаемый господин Иоахим,

позвольте мне на наихудшей из всех почтовых бумаг — но оттого лишь сердечнее — поблагодарить Вас за то, что Вы дали мне столь прекрасный повод Вам написать. У меня ведь была такая великая охота к тому ещё с той поры, как мы впервые получили верное известие о выздоровлении дорогой Вашей супруги! Как же охотно сделала бы я это тогда же тотчас и сказала бы Вам, что мы ликовали вместе с Вами и что Вам пришлось бы стерпеть нашу радость — как Вы ведь и не могли помешать тому, что мы вместе с Вами трепетали и страшились. Имеет же всякий некое право на человека, которому он чем-то великим обязан, — а Вашей супруге я обязана несколькими неизгладимыми впечатлениями. Когда она несколько лет назад пела в Лейпциге брамсовскую Рапсодию, я сидела — сама себя стыдясь — вся в слезах посреди лейпцигского филистерского цвета, который от одной благопристойности не шелохнулся и не дрогнул; когда же мы потом прошли в так называемую артистическую комнатку, там стояла та женщина, которой я так охотно бросилась бы на шею; вместо этого я, разумеется, не вымолвила ни слова, ибо, к сожалению, всегда находила, что от чего сердце полно, тем уста как раз и не переполняются.

Я думаю, ни одному художнику не может быть всё равно услышать, что он кого-то глубоко освежил и осчастливил; потому прошу Вас: скажите госпоже Иоахим то, что я тогда была слишком робка и взволнована, чтобы сказать ей самой. «Отцу любви», который верно провёл её сквозь тяжкую болезнь, — хвала и благодарение!

Написать Вам всё это было мне, как сказано, госпожа Швабе очень желанным предлогом, без которого я не вполне решилась бы досаждать Вам письмом. Мы очень благодарны Вам за то, что Вы помогли нам к этому приятному знакомству; к сожалению, я видела госпожу Швабе лишь однажды, но всем существом её была затронута самым отрадным образом. Как жаль, что любезной этой женщине болезненность мешает как следует прогуливаться, — я так радовалась похвалиться перед нею прекраснейшими уголками Аусзее.

Через несколько дней жду добрую Филлу, столь исправно снабжавшую меня из Берлина известиями о госпоже Иоахим, — Вы можете себе представить, часто ли тогда будут звучать меж нами Ваши имена.

Будьте же здоровы; наслаждайтесь как следует прекрасным Вашим пребыванием, и да вернётесь вы оба, освежённые и вполне окрепшие, к зимней кампании в Берлин.

Муж мой кланяется Вам самым сердечным образом. Сохраните о нас хоть маленькую толику дружеской памяти.

В искренней преданности

Элиз. Герцогенберг

Эрнсту Рудорфу

[Зальцбург, 4 сент. 77]

Дорогой Рудорф!

Не сочти меня неблагодарным за то, что на милые твои письма ты не получил ещё ни строчки; мне едва ли может приключиться что-нибудь более желанное, чем услышать о тебе, верный старый товарищ и спутник! Это было справедливо, что ты вслед уничижительному слову насчёт Никоде тотчас послал поправку. На него обратила моё внимание госпожа Шуман, которая ведь не вполне недоступна для знаков безусловного восторга перед всем, что носит её имя: an amiable weakness, и всё же ещё малая дань, которую её величие платит внешней знаменитости. Взгляни на вещи Никоде, которые он называет Schumaniana; даровиты они несомненно, но всё же подражают скорее манере, нежели глубокой душе Шумана. И всё-таки меня изумила такого рода продуктивность у молодого музыканта из угла Куллака; игра, правда, показалась мне довольно безотрадной для того, кто как раз погрузился в восторженного Шумана. Зато то, что я слышал о его жизни — как он среди лишений, девятилетним служа военным музыкантом, удерживал своё стремление, — позволяет заключить о некоторой основательности характера, и стоило бы, пожалуй, рассмотреть его поближе. — Всё это теперь уже устарело против свежего твоего письма: я охотно послал бы тебе в ответ свою увертюру, да всё никак не мог собраться сделать новую концовку, которая, как ты найдёшь, была весьма необходима. Копиист, впрочем, по глупости расписал валторны на 4 строки — для малой толики эффекта ненужная трата, которая, надеюсь, не отобьёт у тебя охоты прочесть. Если ты как раз не очень в работе, скажи мне ещё сюда словечко об этом отчасти старом труде и о том, не кажется ли тебе тяжкой отцовской любовью, что я всё ещё считаю его достойным исполнения. — У тебя, верно, есть на уме что-то новое, чему я могу порадоваться. Что же? — Подумай, я от многомесячного перерыва в игре на скрипке так опустился, что потребовались недели азбучных штудий, чтобы хоть отчасти вновь обрести выносливость и выразительность техники. Право, жаль, что этого нельзя раз навсегда покончить руками, и я понимаю твою боязнь играть публично.

Жена моя поёт с прежней охотою и прежней свежестью звука; это обрадует тебя как лучшее доказательство того, что болезнь основательно преодолена; но и само по себе…

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн, 8 сентября 1877 г.

Любезнейший Иоахим!

Намедни за чайным столом зашёл долгий разговор о том, что от вас ведь совсем ничего не известно со времён Берлина. Матушка моя особенно предавалась сетованиям по этому поводу, желала получить весть, вправду ли супруге твоей теперь снова совсем хорошо, может ли она снова петь и ничего ли не потерял голос в красоте и полноте, так что я взял на себя роль успокоителя и проповедовал себе, как и прочим, что нужно потерпеть до начала октября, ибо нельзя же требовать, чтобы ты без особо понуждающего повода писал письма. — На следующее же утро благородство моё было вознаграждено, и притом сразу вдвойне — столь милым письмом и столь прекрасной музыкой вдобавок. Все вопросы нашли желанный ответ, а как сильно все мы радуемся превосходным известиям о здоровье твоей жены, это ты должен высказать ей сам, и притом очень тепло.

Твою увертюру я вчера несколько раз прочёл от начала до конца и получил от неё всё более ясный, прекрасный образ. Только что я ещё раз исполнил её в мыслях. Что ты поступил бы весьма дурно, не издав эту вещь, об этом, пожалуй, и говорить не стоит; я удивляюсь, что ты не сделал этого давно. Уже самое начало берёт в плен и так прекрасно задаёт тон, который удерживается до конца и удерживает. Уже ради него одного отцовская любовь была бы вполне понятна и оправданна. В иных местах я чую сочинителя венгерского концерта, но нет нужды, чтобы я давал тебе в том особый отчёт. Вполне ли удовлетворительно действует концовка, об этом я не хотел бы судить, не слыша; быть может, последнему выразительному нарастанию следовало бы ещё немного шире выдохнуть; не довольно ли было бы, если бы первый такт последней написанной тобою страницы расширить до трёх, а скрипки там подвести к решительному заключению на соль, так чтобы следующее за тем подхватили духовые? При каждом новом чтении у меня снова то же чувство, будто здесь требуется более настоятельный поворот. Как же я радуюсь услышать эту вещь зимой!

Я тут много занят работой, у которой, правда, есть своя сухая сторона, но которая всё же меня и радует: ревизиями для шопеновского издания. Не знаю, слышал ли ты уже от Хертелей о том, что они поручили это дело Брамсу, Баргилю и мне. С баллад мне следует начать, и этюды у меня уже есть в оригинальной рукописи, и ты понимаешь, что мне доставляет радость прослеживать эти вещи, с которыми так сроднился всякий пианист, по оригиналу до тончайших их волокон. До собственных работ, которые можно было бы сообщить, я этой осенью не дойду. Но я хотел бы, пожалуй, по моём возвращении попросить тебя как-нибудь посмотреть мою 2-ю Серенаду, которая, задуманная одновременно с первой, лишь в течение последнего года была окончательно завершена. Ты найдёшь в ней те же вещи, что и в другой, достойными порицания, хотя оба сочинения и во многих иных отношениях друг от друга отклоняются.

По вечерам мы читаем гриммовского «Гёте», всякий раз с величайшим интересом, которому и впрямь не приходится передохнуть на протяжении ни единой строки, часто с величайшей радостью, но порой и с досадой. Исторической и нравственной правде приходится мириться с тем, что её время от времени переминают ради какой-нибудь поразительной точки зрения, иной раз с бесцеремонностью, превосходящей всякую меру. Но, несмотря на это, книга так полна значительных вещей, что ею совершенно и без остатка бываешь захвачен.

Тут входят Иоганнес Шульце и фрейлейн [Агнес] Хундёггер, которые гостят у нас здесь несколько дней и случайно приехали тем же поездом. Поздравляю твою жену, что ей не приходится слушать всю ту Высшую школу, которая теперь будет произнесена.

Ещё раз благодарю за письмо и посылку. Первая твоя тема меня пленила; я всё снова ловлю себя на том, что напеваю её про себя.

С сердечным поклоном от всех здесь собравшихся — матушки, жены, тётушки и гостей — тебе и твоим

твой верно преданный

Эрнст Рудорф

Эрнсту Рудорфу

[Зальцбург, около 15 сент. 1877]

Дорогой друг!

Когда мне вчера вручили пакет из Лауэнштайна, я обрадовался сверх всякой меры, но затем был несколько разочарован: я надеялся найти твою новую Серенаду! Однако с досады я отомстил благородным образом и тотчас набросал концовку согласно показавшемуся мне верным твоему замечанию. Вот она. Ты так это разумел? Прими сердечную благодарность за скорый и уже этим ободряющий твой отзыв; мне ничего не может быть милее, чем когда ты радуешься чему-нибудь, что я музицирую. Нам следовало бы и вне школы видеться чаще, чем то, к сожалению, бывает, и дай Бог, чтобы не столь печальные причины тому препятствовали, как доныне. — Странно, я тоже много читал Гримма в последние недели — 2-ю переработку «Непреодолимых сил». Я честно силился иметь дело лишь с поэтом и должен засвидетельствовать ему, что и человек (если оставить в стороне касающееся меня лично) сделался мне через это близок. Я ведь не знаю теперь никого, кто с таким теплом ощущал бы идеальное и в столь дивном порыве его высказывал. Уже сама основная мысль, которая пронизывает книгу, словно — сказал бы я — вера: что перед лицом труда над тем, чтобы очиститься от шлаков, какие приносят человеку обстоятельства, никакое наслаждение, будь оно и самым благородным, не сохраняет важности, — поставлена так без всякой мировой скорби, возвышающе и освежающе. Сделаться внутренне свободным вопреки непреодолимому в жизни! — Собственно, немного есть мест, которые мне в книге мешают, и я только удивляюсь, что она не произвела большего действия. Но об этом и о другом скоро устно…

От него же

Лауэнштайн, 18 сент. 1877 г.

Дорогой Иоахим!

Я едва не написал тебе на днях, потому что с почты пришло извещение, будто отправленный мною к тебе пакет не дошёл до Зальцбурга, — покамест лишь сопроводительный адрес. Эту тревогу рассеяло теперь твоё письмо и принесло мне разом многоразличную радость. Произведённое тобою изменение по общему действию примерно таково, как я себе и представлял, только в частностях тоньше и интереснее. Как своеобразно прекрасно и паряще должны звучать те два такта, где кларнеты и фаготы вступают вновь терциями, взятые в середину высокими скрипками и лёгкими басами!..

Я несколько раз играл с Шульце дивное Дуо до мажор Шуберта и думал при этом о твоей инструментовке, которая только и являет вещь так, как того требует её идея. Музыкальные директора уж слишком филистерски настроены, что они из одного лишь принципа не желать исполнять никаких переложений оставляют подобные вещи сравнительно без внимания. Две части си-минорной симфонии будут наверняка в 10 раз чаще доноситься до слуха, чем это Дуо, тогда как оно как раз в 10 раз значительнее их. Скверное это дело — писать четырёхручную музыку; когда подумаешь, какие сокровища дивнейшего рода именно в этой области накоплены у Шуберта и как мало в целом о них заботятся, то хотелось бы пожелать, чтобы всё это явилось на свет в иной монете. Быть может, теперь петерсовское полное собрание кое-что сделает к тому, чтобы вещами этими больше наслаждались…

От Филиппа Шпитты

Берлин, 21.9.77

Дорогой господин Иоахим,

…Граф Вальдерзее уже прислал органную партию к «Хвалите Бога», переработанную по цифрованной баховской оригинальной партии. Я полагаю, Вы вместе со мною сочтёте её пригодной, хотя ему, пожалуй, и можно было бы поставить кое-где пару вопросительных знаков. Орган в гарнизонной церкви с начала августа окончательно готов, принят Хауптом, оплачен министром. Стало быть, к баховскому исполнению всё подготовлено. В церкви Святого Фомы во времена Баха всякая церковная кантата предварялась органной прелюдией, и я полагаю, что для общего впечатления это немаловажно. Что Вы думаете о том, чтобы и на предстоящем исполнении сделать так же? Жаль, что Радеке не может быть привлечён. Он сыграл мне большую ми-минорную прелюдию [нотный пример] в Вернигероде и играет её превосходно.

Гансу фон Бронзарту

[Берлин, начало нояб. 1877]

Почтенный друг!

Охотно исполню Ваше желание касательно 27 апреля. Вместо длинного Венгерского концерта я предпочёл бы дать увертюру, если Вы и Бюлов согласны.

Эти строки принесёт Вам бывший мой ученик Юл. Бланкензее, и я не могу удержаться, чтобы не обратиться к Вам ради него с просьбой. У юноши весьма значительное скрипичное дарование, покамест, правда, более со стороны техники, нежели духовного углубления. Но бравура, смелость, прекрасный звук ему свойственны. Ныне же он вот уже полгода живёт в Миндене!!! И тут я подумал, что сделаю доброе дело, если попытаюсь заинтересовать Вас бывшим моим учеником. Быть может, Вы как-нибудь его прослушаете и в конце концов дадите ему как-нибудь сыграть, хотя бы это был и всего лишь антракт. Или, в конце концов, он понадобится Вам — поскольку Бюлов наверняка предъявляет немалые требования к сильному струнному оркестру — в концертах для усиления. Малым гонораром он доволен и из Миндена, а лучшего исполнителя Вы нигде не получите. При этом бедный юноша имел бы и некоторое поощрение. Не сочтите за дурное эту заботу школьному отцу; я знаю, Вы помогаете, когда можете. Я в делах искусства не знаю никаких оглядок: малый этот человек играет очень хорошо.

Спешно, но преданнейше

Ваш

Йозеф Иоахим

Тому же

[Берлин], 2-го [дек. 1877]

Почтенный друг!

Я думаю, 15-е подойдёт, однако хотел бы просить отсрочить мне окончательное решение до четверга. Вы знаете, я в делах искусства не всегда был согласен с покойным Фишером; но должен сказать, что чем дольше вращаешься в художественном мире, тем больше учишься ценить последовательно отправляемое добротное ремесло. Перед ганноверской капеллой он, со стороны тщательного исполнения и любовного служения искусству — насколько хватало его образования, — имеет большую заслугу, и потому я охотно помогу бывшим моим товарищам по искусству почтить их усопшего предводителя, не вспоминая о его противодействии, когда дело касалось моих целей, — поскольку они были ему неудобны. — Но Бетховена я не хотел бы как раз выбирать: не подошёл бы тут Шпор, № 6, 7, 8 или 9?..

Спешно Ваш Й. И.

Эрнсту Рудорфу

Лондон, суббота, 23-го [марта 1878?]

Дорогой Рудорф!

В Кембридже, в музее Фицуильяма, есть нотная тетрадь, рукопись, со всякого рода сочинениями и набросками руки Генделя; оттуда я скопировал для тебя прилагаемый листок, потому что он содержит твой любимый хор из «Иуды» в его, очевидно, первоначальном виде — как марш для «дудки». Это тебя заинтересует. Я давно хотел послать тебе эти строки — но здесь чудовищно распыляешься среди 4 миллионов людей и сотни знакомых, которые, поскольку приезжаешь лишь раз в год, все разом хотят тебя заполучить.

Только что я получил милые твои строки и с сожалением узнал, что нелепый умник господин Мальоннет всё ещё суёт тебе палки в колёса. Чёрт бы побрал этих малых, которые свою неудавшуюся музыкальную карьеру тем мстят, что напускают на себя вид, будто читают нотации людям, вся жизнь которых — добросовестный труд.

Для меня нет сомнения, что лишь очищенное благоговейным служением искусству художественное чувство должно в каждом отдельном случае разрешать вопрос о мордентах чутким погружением мысли изнутри. Моцарта-отца, Эмануэля Баха и прочих можно сто раз справлять и снова забывать, и сделаешь в первом случае всё же неверно, во втором — сообразно смыслу, смотря по тому, умник ли ты или настоящий малый. Как я ненавижу эту рвущуюся на свет ночную тварь, не преследующую иной цели, кроме как по возможности отравить человеку жизнь, и в конце концов, слава Богу, всё же ничего не достигающую! — Эрлиха я и впрямь однажды совсем честно на этот предмет рассмотрел поближе, поскольку случайно знал о нём кое-что предосудительное из прежних лет, — не годен ли он всё-таки при своём неоспоримом уме как художник, — но его рыбье, гладко-холодное, тщеславно-лоснящееся земноводство в конце концов вызвало во мне такое отвращение, что я совершенно его избегаю. Быть в чувстве и в деле уверенно единым — этот идеал, к которому должен бы стремиться всякий дельный художник, — но Энгелю и компании, что задают тон и держатся так, будто принадлежат к лучшим, в Берлине ещё далеко не открылся, иначе Эрлих давно уже не плевался бы вокруг себя столь нагло. Но баста, или вернее — слишком много!! — Я с удовольствием вижу объявленным концерт Янота с тобою и двумя другими помощниками. Я здесь, прежде чем её услышат, ничего для неё сделать не могу, ибо Барт, Кребс, Циммерман и без того изобильный материал для популярных концертов. Но именно потому хорошо, что она приедет ещё с моей женой и я смогу её ввести. Передай ей непременно мой самый сердечный поклон и не забудь самым тёплым образом заверить милых твоих в моей верной памяти.

Йозеф Иоахим

Ваши программы возбуждают мою зависть! Браво! Но я должен ещё прибавить просьбу. Будь так добр, до Пасхи ещё как можно больше читай с оркестром из «Илии» — увертюру и другие места, сохраняющие смысл без хора; для меня, поскольку мы ведь хотим как можно скорее, в мае, выйти с исполнением, это будет большой подмогой. Скажи также Кослеку любезно, чтоб он, изучая, подготовил партии тромбонов.

Marche for the Fife slow.

[нотный пример]

Филиппу Шпитте

[Лондон], 26 марта 1878 г.

Дорогой Шпитта!

При всё же изнурительной моей деятельности здесь, при бесчисленных, неотряхиваемых светских обязанностях, к которым теперь прибавились ещё и Хертели со своими требованиями, мне было сущим кошмаром, что приглашение к трёхлетней смете прислано из Берлина. Хотя мы и обсуждали неотложную необходимость надлежащих учительских должностей для Брейдерхоф, Франца Шульца и Райфа — сколько же иного прибавилось бы к тому, и сколько отдал бы я за час устного обмена мыслями! При трудном как внутри, так и снаружи политическом положении теперь вдвойне трудно будет чего-нибудь добиться — и всё же могу ли я поступить иначе, нежели теперь положительно требовать создания давно требуемых 10 мест для струнного оркестра (по 200 талеров каждое) для похвально выпускающихся воспитанников ради упрочения наших исполнений? Ты сам убедился, как это было бы необходимо для соблюдения идеального уровня, как много делалось бы тем для духовного блага молодых людей, которых едва ли не безнадёжно гонят в объятия деморализующей ремесленной рутины, чуть только они повернутся к нам спиной! Что мне делать? Я знаю, что нам в этом требовании откажут, и тогда мне почти ничего не остаётся, кроме как уйти самому, ибо я могу верить, что приношу некоторую пользу, лишь тогда, когда министр положительно разделяет мою точку зрения: создать в школе одновременно и корпорацию, для которой сохранение нашей дивной музыки через исполнения в чистейшем виде остаётся исполнимым долгом. Доныне приняты лишь половинчатые меры, отдающие это на волю случая и изнурительной, тревожной деятельности с моей стороны. Не хочешь ли ты переговорить с Шёне об этом деле, прежде чем внесёшь его в твоё составление сметы? У меня прямо голова кружится, когда я подумаю, как близко передо мною лежит первое апреля! От составления сметы доходов от концертов ты, согласно нашему опыту, надеюсь, вполне отвлёкся — я в утешение могу сказать, что здесь всякий концерт Королевской академии музыки влечёт за собою дефицит примерно в 50 фунтов, то есть свыше 300 талеров. …

Что ты сказал о приглашении Штокхаузена во Франкфурт-на-Майне? 12 000 марок я охотно ему пожелал бы, но в прочное, упорядоченное действие я не верю. И о госпоже Шуман говорят, будто она приняла место во франкфуртской школе; но я считаю это толками…

Наши учителя нашли здесь большое признание: основательность Барта им очень импонирует, и он прочно укрепится. Шницен-Астен вчера пела в первый раз и приятностью исполнения, как и превосходным своим произношением, очень понравилась. …

Тебя удивило бы преобладание брамсовских произведений, инструментальных и вокальных, в английских программах. Едва ли Мендельсон столько исполнялся, когда был в моде; глубина при его оригинальности, кажется, оказывает тайное очарование даже на тех, кто обыкновенно противится новому.

Я очень обрадовался удавшемуся исполнению «Паломничества розы» под управлением Ад. Шульце. Доведётся ли мне как-нибудь услышать его летом!..

Адольфу Шульце

[Лондон], 30 марта [1878]

Дорогой друг!

С величайшим участием узнал я о представлении «Паломничества розы» и лишь живо пожалел, что не могу как слушатель насладиться этим произведением и новым доказательством Вашего деятельного умения. Ныне Вы, верно, уже усерднейше штудируете «Илию», и цель этих строк — главным образом узнать, к какому сроку Вы полагаете довести хор настолько, чтобы мы могли изучать оркестр и хор вместе. На сей раз, при длине и более тонкой оркестровке произведения, понадобится большее число совместных репетиций. Я думаю, в середине 2-й майской недели должно быть возможно с этим начать, а исполнение состоялось бы примерно на 3-й майской неделе.

Что касается женских голосов и тенора, мы и солистами из собственного нашего запаса счастливо обеспечены; но как быть с Илией? Хеншель слишком связан в Лондоне, чтобы о нём помышлять даже ценою денежных жертв. На Хилла и Гуру при разнообразных их причудах рассчитывать не приходится. Не были бы Вы за то, чтобы поручить эту задачу нашему Феликсу Шмидту? То, что я слышал от него в комнате, мне всегда, в особенности в отношении декламационного, чрезвычайно нравилось, хотя дарование его для лирических частей «Илии» я нахожу менее пригодным. В том и беда при распределении этой партии, что для неё необходимо столь редкое сочетание дарований, чтобы вполне дать ей прозвучать. И Штокхаузен даже, когда я несколько лет назад слышал его в Гамбурге, давал всем лирическим вершинам менее проявиться, должен был в особенности ускорять темпы. Что же Вы посоветуете? Если Шмидту хватит его физической силы, он был бы мне уже из-за расхода всего милее, но прежде всего ему самому от того должна быть выгода, и я прошу Вас о Вашем мнении на сей счёт. Вы можете, поскольку я знаю, как Вы перегружены работой, при прощании устно дать моей жене поручение ко мне об этом…

От Филиппа Шпитты

Берлин, 6 апреля 1878 г.

Дорогой Иоахим,

…В смету я согласно твоему желанию внёс известные 10 мест по 600 марок. Шёне надеется, что позиция будет утверждена. Обоснование ходатайства я оставил за собою, дабы подать его дополнительно. Быть может, я пришлю тебе его набросок ещё в Лондон, если же нет — обсудим это устно по твоём возвращении.

Штокхаузен и госпожа Шуман окончательно приняли во Франкфурте. Что до последней, я сделал попытку добиться, чтобы её удержали здесь. … Уход этих знаменитостей в любом случае неблагоприятен для Высшей школы, даже если — что ещё весьма сомнительно — Рудорфу будет предложено руководство Штерновским обществом. Но тут покамест больше ничего не поделать.

Кайзеровское торжество 22 марта прошло совсем гладко. В начале стоял новый псалом Баргиля — незначительный, но достойный и действенный, заключение составила таубертовская праздничная увертюра с хором, а в промежутке я держал речь: «Поэзия как посредница между изобразительным искусством и музыкой», которую, по принятому в городе обыкновению, обгавкивают газеты…

Эрнсту Рудорфу

[Примерно лето 1878]

Дорогой Рудорф,

рассмотрев сегодня утром внимательно ми-бемоль-мажорный концерт Моцарта, я вполне разделяю твоё мнение о его неподлинности. Иные мысли, возможно, и происходят от него; но недостаток лёгкого течения в скрипичных пассажах, неловкость в форме (в особенности последней части) и многие безобразные гармонические последования крайне немоцартовы. Как это может быть связано?

С сердечным поклоном

твой

Й. Й.

Кларе Шуман

[Берлин], 17-го июля 1878 г.

Дорогая госпожа Шуман!

Вы, верно, думаете, что письмо Ваше затерялось, раз я ещё не поблагодарил Вас за великую радость, которую доставила мне верная Ваша память обо мне в день рождения. Нет, оно пришло; и я не недостоин столь любовного привета — но Вы ведь меня знаете, бывают времена, когда писать мне трудно, и я тогда, быть может, как раз из чувства, что держусь со своими друзьями совсем по-честному, непростительным образом распускаюсь. А теперь мне как раз с Вами не следовало бы этого делать.

Мы разъехались при обстоятельствах, делающих это для меня вдвойне горестным — и как для человека, и как для художника! Тут надо и внешне сказать или по крайней мере показать, что осталось по-старому с самой сердечной дружбой. Не правда ли, так оно и есть; и более милого доказательства, чем письмо Ваше, мне и быть не могло. Ибо, право, Вы меня так избаловали, что я в свой (47-й!) день рождения с грустью сказал себе: впервые с давних пор без привета от госпожи Клары! Ну, тысячекратное спасибо. — Я хотел бы, чтобы Вы были здесь 29-го июня: мы исполнили с оркестром и в костюмах 2-й акт из «Вольного стрелка» и два первых акта из моцартовского «Фигаро». Хотя многого Вам бы и недоставало, тщательно разученный ансамбль певцов с оркестром доставил бы Вам в малом зале (Драматический театр, где играет французская труппа) при божественной музыке радость, и я часто думал о Вас при иных прекрасных местах. — Я с 5-го числа сего месяца один, мои уже в Зальцбурге, на вилле Иоахим, в Айгене. На обратном пути Вы ведь навестите их? Прошу, прошу, хоть мне самому от того и нет проку, ибо я должен до 31-го продержаться здесь. …

Филиппу Шпитте

Айген, 19-го августа [1878]

Дорогой Шпитта!

У вас в Фишбахе, должно быть, очень мило, тем более что теперь и Ад. Шульце, избавленный от заботы, к вам присоединяется; я очень обрадовался доброму успеху курса. Здесь духота сменяется дождём; редко выдаётся отрадный день, и мне только любопытно, долго ли это будет так продолжаться. К отрадным дням принадлежит прежде всего один — с Брамсом, который нас здесь навестил и был так участлив и мил, как в давнейшие времена. К сожалению, не музицировали, хотя я знаю, что у него много готового — среди прочего мотеты, которые он хочет издать и о которых ты в особенности ещё узнаешь приятное, как я полагаю!..

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн, 12 сент. 1878 г.

Дорогой Иоахим!

…Меня изрядно заняли здешние сельские обстоятельства, перевороты, вызванные сведением земельных участков, разделом общинных угодий и тому подобным. Кто хочет узнать на опыте, что значит серая теория и хозяйствование с бюрократического стола, тот должен бросить взгляд на эти вещи. Тому, кто так сросся с местностью, как я со здешней, больно становится сердцу, когда он видит, как самое красивое, ландшафтно-привлекательное приносится в жертву не пользе даже, а вздорному принципу прямолинейности, удобству господ землемеров, у которых на их картах одни квадраты да прямоугольники и которые только по ним и желают считать. Уже с одной точки зрения трезвой практики невероятно, что таким путём добывается на свет; ни один ручей не остаётся в своих малых излучинах нетронутым, он должен бежать прямо и по возможности в гору, где потом, когда придёт более сильное течение, смывает всю землю; поперёк холмов бегут полевые границы, причисляют вовсе невозделываемую землю к пашням, отводят иную под лес, где могла бы быть луговина, и так далее. Что я мог спасти из этого потопа, я спас; я уже многие годы старался, насколько дело меня касается, щадить и направлять — покамест на бумаге; теперь дело становится действительностью, и тут только и видишь вполне, что всё-таки всё пропадает. — … Я слышу об Икс, что его, вероятно, не дадут вернуть, ибо он попал в Берлине в наихудшее общество. Уже давно он мне таким казался. Я полагаю, что мы должны очень серьёзно поставить перед собою вопрос, как можно дать существованию молодых людей серьёзную опору через научное образование и тому подобное, прежде же всего — не есть ли преподавание музыки как жизненное призвание для большинства средне одарённых нелепость, если они не умеют сверх того чего-нибудь ещё и не хотят сделаться органистами, народными учителями и тому подобным. Ты, быть может, думаешь, что я ударяюсь в греффовские прыжки; не так уж это скверно, но элемент истины был в тогдашних его рассуждениях…

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 3 марта 79

Дорогой Иоахим!

…В оркестровом часе я несколько раз штудировал симфонию Герцогенберга (до минор). Он очень хотел услышать эту вещь и приехал ради того из Лейпцига. Всё в целом вышло под конец лучше, чем я опасался при первом проигрывании, когда впечатление отстало от того, что я себе представлял по чтении. В серьёзнейшей работе, в остроумных частностях, разумеется, недостатка нет; скерцо в особенности и по выдумке весьма прелестно; но остаётся изрядный избыток серой краски, и обращение с оркестром лишь местами способствует прояснению. Иное явно неудачно, чересчур наполнено и намудрено, чтобы звучать; это он и сам сознаёт и хочет ещё как следует «выгладить», как он выражается. — Для разнообразия мы упражняем ре-мажорную симфонию Брамса и Моцарта; первую — ко всё новому и растущему восхищению (чем не сказано, что другое нам наскучивает!). На прошлой неделе тут снова однажды свёл с ума людей Рубинштейн. Я не был на обоих его концертах и потом досадовал, что не могу участвовать в разговоре, хотя в прежнее время и получил достаточный ряд определяющих впечатлений от его игры. Наконец вчера я ещё раз его услышал, когда он на удивительно длинном и в остальном скучном утреннике в оперном театре спустил со стапелей свой ре-минорный концерт и несколько мелких пьес собственного сочинения. Умение его, правда, граничит со сказочным; сила, и смелость, и темперамент, какие бывают не у людей, а у исполинов; но на то, что он играет, ему — да и мне — не так уж важно. То, что я разумею под музыкой и воспроизведением, стоит — по крайней мере по большей части — на ином листе. Но всё же я ещё больше прежнего проникся уважением к его колоссальному дарованию. Соре принадлежал к прочим. Airs hongrois Эрнста он играл с большой бравурой, стоял, как истый француз, после всякой вариации с вытянутым смычком, словно танцмейстер, делающий свой реверанс, и так отвратительно манерно, смешно преувеличенно отыграл концерт Бруха, что нравится мне почти ещё меньше, чем Сарасате. — …

Филиппу Шпитте

Лондон, 17-го марта [1879]

Прежде всего сердечное спасибо за то, что ты прислал мне известия; я очень обрадовался услышать о вас. Я и впрямь был болен, как никогда прежде: ревматические боли, от которых всякий кашель, всякое чихание становилось чувствительным, при этом слабость и отсутствие аппетита, а вдобавок общественные обязанности! Я рад, что это миновало; мне вот уже дней восемь снова хорошо. — Дошла ли симфония Керубини, которую я отправил дней десять назад? Мне любопытно, исполнит ли её Рудорф; во всяком случае она вас как-нибудь заинтересует в оркестровом упражнении. К сожалению, я сам никогда её не слышал. — Здесь по всем газетам ходит известие из Берлина: будто я принял в Лондоне должность! Поскольку нет ни тени повода к этим толкам, но они в последнее время в Берлине газетами повторялись, то причина, в конце концов, кроется, пожалуй, в попытке тем умалить посещаемость школы на будущий семестр. Хорошо было бы, пожалуй, если бы Энгель посвятил пару строк под рубрикой «Смесь» опровержению. Не находишь ли? Быть может, ввёл в заблуждение тот факт, что я по просьбе Кембриджского университета на прошлой неделе выступал одним из экзаменаторов для соискателей докторской степени по музыке. Выражение «Mr Joachim has been „appointed" an Examiner» могло побудить несведущего к распространению этой утки, без злого умысла. К сожалению, для нас вера в последний всё же ближе!!! — Предложенные на экзамене задачи я привезу с собою; они и Сенат заинтересуют. …

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 18-го марта 79

Дорогой Иоахим!

Симфония Керубини пришла несколько дней назад; я прочёл партитуру в первый раз с очень большим удовольствием, нашёл множество остроумного, тонкого, и год 1815 — за год до Реквиема — мне тоже очень понравился. На следующий день я прочёл ещё раз, больше на впечатление от целого, и сделался несколько озабоченнее; вчера я дал её проиграть. При этом то, что мне хорошо понравилось, понравилось ещё больше, и я держусь решительного мнения, что вещь эту мы во всяком случае должны как-нибудь вообще исполнить; но вместе с тем мне с двойной ясностью предстало и то, что общее впечатление было бы скорее от интересной, нежели от свежей музыки, так что едва ли можно посоветовать давать эту симфонию вместе с Реквиемом. Решающим, наконец, является то, что у нас осталось слишком мало времени, чтобы разучить произведение с должной тщательностью, и потому нам уж придётся остаться при Моцарте, над которым уже изрядно поработали. Прими очень сердечную благодарность за то, что ты доставил нам, и в особенности мне, радость познакомиться с этой интересной вещью. Я думаю, не явись она на свет в окружении бетховенских гигантов своего времени, её всё же не оставили бы столь совершенно без внимания. Не хочешь ли ты предложить филармоническому обществу, чтобы оно предложило это произведение какому-нибудь издателю (Хертелям, быть может, или Зимроку, если ты того желаешь)? Автограф ведь здесь; я тогда возьму дело на себя. Прошу, скажи мне об этом словечко.

О твоём уходе из Высшей школы и переселении в Англию, о чём одна газета за другою знает что-то сообщить, ты мог бы, пожалуй, кому-нибудь — Шпитте, скажем — сообщить нечто определённое для дальнейшего официального распространения. Я в это не верю, потому и пишу так спокойно.

Филиппу Шпитте

Лондон, 3-го апр. [1879]

Дорогой Шпитта!

Спасибо за добрые известия об исполнении Высшей школы. Свидетельство Г[умпрехта] о строгой выучке Рудорфа я нашёл в «Национальной газете»; сколь скупа похвала за достижение, способное возвысить и захватить тебя, из уст, привыкших высасывать мёд из всякой гросси'евской колоратуры. На недостаток признания мне здесь жаловаться не приходится; вчера у нас был полный зал на следующую программу:

Квартет ми-бемоль мажор, ор. 127

«In questa tomba» (Хеншель)

Соната ор. 90 (Янота) } Бетховен

Покаянная песнь (Хеншель)

Квартет до-диез минор

Фрейлейн Хоэншильд позавчера имела совсем недурной успех и сможет, пожалуй, устроить себе здесь приятное положение как учительница. Скверно то, что все девушки нашей школы полагают, будто здесь непременно должно удаться, и что посредственности вроде Икс и Игрек хотят здесь публично петь, хотя их и отговаривают.

Позавчера я слышал генеральную репетицию си-минорной мессы Баха гольдшмидтовским хором: в женских голосах, особенно в сопрано, чувствуется воодушевление от участия Линд в репетициях и исполнениях, она порою прямо просвечивает своими высокими тонами! Притом она и подготовительно упражняет отдельные группы. Тенор же был ненадёжен, постоянно понижал и звучал вяло, а дирижёр — педантичный, сухой, претенциозный малый. Нам нечего стыдиться и перед этой корпорацией, о деяниях которой столько говорят. Я в напряжённом ожидании от шульцевских достижений a cappella. — …

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], 19-го [апр. 1879]

Почтенный друг!

Как мне ни жаль, что я не могу предложить Вам брамсовский концерт, всё же не могу поставить его на программу. Сочинитель затребовал партитуру обратно — в ней он, кажется, хочет сделать некоторые изменения, — и потому удовольствие познакомиться с этим концертом остаётся для Вас отложенным до будущего года. Вы наверняка ему обрадуетесь, как и мне доставило большое наслаждение его играть.

Итак, остаётся при концерте в венгерском роде, для которого ведь хватит одной репетиции, поскольку оркестр его уже знает. Как было бы теперь, если бы Бюлов для второго моего выступления склонился сыграть со мною какую-нибудь вещь? Скажем, шубертовскую фантазию соль мажор (ор. 159, если не ошибаюсь)? Я так часто играл в Ганновере, что трудно принести что-нибудь новое, и всё же этого хочется. Фантазия не принадлежит к глубочайшему, что создал Шуберт, но содержит рядом с иным поблёкшим много возбуждающего и пленительного. Я не хотел бы предлагать это Бюлову сам — у него, быть может, есть доводы против, а мне он всё же неохотно сказал бы «нет»; но Вы вынесите дело на обсуждение и скажите мне, что он о том думает. — Иное, что можно бы предложить, — это соль-мажорная (не Дьявольская) соната Тартини с фортепиано. Я хотел бы, чтобы концерт можно было отодвинуть на 8 дней, но об этом, пожалуй, и думать нечего? Слово своё я, разумеется, держу. Сердечно Вас приветствуя

Ваш

Йозеф Иоахим

Гансу фон Бюлову

[Берлин], 23-го [апреля 1879]

Дорогой Бюлов!

Меня очень радует, что ты согласен сыграть дуэт; я предоставляю теперь вполне тебе выбрать между шубертовскими вещами и какой-нибудь бетховенской сонатой. Только полагаю необходимым указать, что мой концерт, к сожалению, отнимает почти 45 минут времени, чего ты, верно, едва ли предполагал; так что не пугайся и устрой, поскольку ты сам себе это навлёк, остаток программы сообразно моей многоречивости! Печатную партитуру я отправил тебе сегодня; вчера я не мог этого сделать, ибо ни одного экземпляра не было в лавке, мне пришлось сперва одолжить себе один. Я предназначал для твоей библиотеки экземпляр, его тогда позже добуду, если ты после 26-го его ещё захочешь. Сожалею, что не могу выехать раньше вечера 25-го; но нам остаётся всё утро, с X часов, на репетицию.

Итак, до доброго свидания, дорогой друг!

Твой

Йозеф Иоахим

От него же

Ганновер, 24 апреля 79

Дорогой Мастер,

наилучшая благодарность за письмо colla partitura. Наша (порядок установил Бронзарт) программа, надеюсь, тебе подойдёт.

I отдел. В первый раз: Симфония № 2 ре мажор, Брамс

II отдел. Венгерский концерт

Сцена (Восход солнца) из шумановского «Фауста»

(Бицахер)

Фантазия Шуберта, ор. 169

Песни Мендельсона (Бицахер)

Увертюра к «Леоноре» № 1 (ор. 138).

Однако порядок мы ещё можем изменить, если ты будешь столь добр незамедлительно дать мне знать, как тебе угодно.

Если тебе доставит удовольствие самому продирижировать произведением твоего личного друга (не менее чтимого мною Мастера — у меня ведь намедни из-за него вышла бурная сцена — приватно), то мне будет честью уступить тебе дирижёрскую палочку и доставить капелле, вновь повёрнутой через меня из ботт-фишеровской традиции в твою, радость заново оживить славные воспоминания. Все мы ведь живо и благодарно вспоминали о тебе в пасхальное воскресенье, ибо благодаря превосходному твоему обозначению Adagio в Девятой стало возможным образцовое представление этой вещи. На репетиции Одиннадцатой мне выпало счастье в точности попасть твои дюссельдорфские темпы, кроме как в третьей части. Флейта и гобой (Вилльшойер и Ушман) сказали мне, что ты брал Presto ma non assai на 4/4 как 6/8, quasi Prestissimo. Это, правда, не согласуется с буквой партитуры, где четверть равна четверти; однако я, разумеется, принял твоё movimento, ибо оно показалось мне куда правдоподобнее. При случае ты, верно, обратишь на это внимание сочинителя. От дирижёров никак не уберечься и не остеречься!

Очень радуюсь ор. 169 с тобою. Двадцать лет назад пробовал с Дамрошем без малейшей тени удовлетворения. Allegretto ля минор, 6/8, ты, надеюсь, не возьмёшь слишком быстро; играть его прямо-таки подло, а именно — для размаха фортепианной перчатки в 7 1/2.

До радостного свидания!

Твой верно преданный почитатель

Бюлов

Оркестровая репетиция, суббота, 10 часов: симфония и увертюра.

11 часов: Венгерский концерт.

В 12 1/2 мы, пожалуй, могли бы у меня в комнате (Union Hotel) «уладить» Фантазию — или тебе удобнее после полудня? Снова остановишься в «Royal»? Прошу о лаконичном ответе.

Рихарду Барту

[Берлин], 17-го мая [1879]

Мой очень дорогой Рихард!

Письмо твоё я, верно, куда-то засунул; но песни твои я только что себе проиграл и в особенности от № 1, 2 и 7 испытал от задушевного простого их тона истинную радость, так что они согревают и впредь, и я охотно пишу тебе об этом в этот прохладный, пасмурный весенний день. Я думаю, жена моя теперь тоже как-нибудь скоро мне их споёт; поскольку ей, к сожалению, до сих пор не удавалось до того дойти, я особо того себе пожелаю и потороплю. Напиши же как-нибудь и большую вещь для скрипки. Нам всем следовало бы взяться за эту задачу. Брамсовский концерт я тебе, к сожалению, послать не могу по той простой причине, что у меня его нет. В партитуре он хочет кое-что изменить, скрипичную партию я ему тоже с несущественными предложениями по штрихам и нотам вернул, а клавираусцуга у меня никогда и не было. Однако теперь один существует, и я надеюсь, что великолепное это произведение, над которым охотно — оно того стоит — разгорячишь себе пальцы, ещё до осени уйдёт к Зимроку. Первая часть порою почти напоминает 2-ю симфонию, она тоже фа мажор. Я хотел сыграть его 26-го в Амстердаме, и тогда я сильно уговорил бы тебя встретить меня, подсев на станции по пути туда, но, к сожалению, они могут устроить лишь одну репетицию, а тут уж дело не идёт! Теперь я, верно, сыграю бетховенский концерт.

Что я не играю его в Ахене, и Benedictus тоже не играю, мне самому жаль! Стареешь и выходишь из моды! Но в Ахен тебе всё же ради того стоило бы поехать — хотя бы ради моей жены и Рапсодии; первая обрадовалась бы, последняя — тебя, да и наоборот. Я и Сарасате очень люблю, правда, меньше всего, когда он играет Бетховена (хлеба насущного зависть!). Но на праздник я не могу, ибо на Троицу, вероятно, поеду осмотреть Шульпфорту, со всякого рода планами.

Поклон от всего сердца всем милым Изе, и продолжай делать себе что-нибудь из

твоего

Йо. Йо.

Знаете ли вы Дворжака? В особенности последнюю серенаду для духовых? Там много истинного, от Божьей милости.

От Германа Леви

Мамер (Сарта), 5 июля 1879 г.

…Ты спрашиваешь, всё ли я ещё вагнерианец? Тогда, когда ты слушал у нас «Тристана», я был ещё робким новичком, простым энтузиастом; лишь теперь, после многих лет изучения и внутреннего сосредоточения, я вправе назвать себя вагнерианцем по-настоящему. Назвать ли эту перемену (в сравнении с воззрениями моей юности) беспринципностью, слабостью, изменой — или же развитием, движением вперёд, — я не знаю. Но одно я знаю твёрдо: что благословляю тот день, когда у меня открылись глаза (сперва смутно — на «Мейстерзингерах», потом ясно и решительно — на «Тристане»), и что возврат к прежнему уже невозможен.

«Парсифаль», правда, совершенно меня «захватил», однако я не из тех, кто при каждом новом творении Вагнера находит прежние «ещё не вполне на высоте»; для меня «Тристан», «Мейстерзингеры» и «Нибелунги», как бы основательно ни различались они по стилю, — равноценные эманации одного и того же великого гения! Так и «Парсифаль» — вновь нечто совершенно новое, никогда ещё не бывшее, но назвать его шагом вперёд после «Тристана» можно не более, чем до-минорную симфонию — шагом вперёд по сравнению с «Героической», или «Избирательное сродство» — по сравнению с «Вертером»; только «Парсифаль» — я знаю лишь эскизы, правда, весьма подробно проработанные — кажется мне в чисто музыкальном отношении наиболее значительным. Впрочем, о Вагнере столь же мало можно спорить, как и о религии. Пусть всякий следует своим путём. Но меня порадовало бы, если бы и тебе однажды была суждена подобная — перемена; (я нарочно говорю «суждена», ибо она приходит сама собою, нужно только не противиться, не упираться против неё умышленно). Тогда не страшись страданий и внутренней борьбы в пору перехода: они быстро забываются за блаженством обладания. Впрочем, именно перед тобою мне хотелось бы ещё засвидетельствовать, что я не «зукунфтист» в духе господ Рихарда Поля или Поргеса. От этих людей меня отделяет и всегда будет отделять одно: моё преклонение перед Листом. Я никогда не мог постичь, как можно быть вагнерианцем и листианцем одновременно. За все семь лет моей деятельности в Мюнхене я лишь дважды ставил имя Листа в свои концертные программы; публика оба раза пошла навстречу моим желаниям, дав этим вещам провалиться.

Стало быть, осенью свидимся? Это было бы чудесно — но боюсь, ты опять увидишь только мюнхенский вокзал, как в последние годы всегда и бывало?..

От Филиппа Шпитты

Франкенхаузен, 31 авг. 79 г.

Дорогой Иоахим,

При сём посылаю тебе несколько министерских бумаг, поступивших ко мне среди прочих, ибо они касаются дел, подлежащих твоему решению.

Чтобы заодно внести лепту в твоё каникулярное увеселение, прилагаю образчик провинциальной художественной критики. Он почерпнут из «Нордхаузенской газеты», которую мне посчастливилось здесь читать.

Каникулы мои подошли к концу; завтра я возвращаюсь в Берлин. Глубокую благодатную тишину, в которой я прожил здесь четыре недели, я прервал лишь однажды — поездкой в Зондерсхаузен. Гнёздышко это во многих отношениях пришлось мне по сердцу, но всё же возвращаться туда мне бы не хотелось. Однажды был здесь и Петри со своим квартетом — давали вечер. Играли хорошо, в особенности первая скрипка. Мне было любопытно по прошествии долгого времени снова услышать до-минорный квартет Рубинштейна; это всё же характерная и добротная вещь, какой он, насколько мне известно, впоследствии больше не написал, и совершенно свободная от его некрасивых необузданностей. Петри, кажется, вообще неплохо прижился в Зондерсхаузене, хотя — и справедливо — смотрит на него лишь как на промежуточный пункт.

Я усердно работал и, насколько это было возможно без моей библиотеки, многое успел. Погода стояла большею частью прекрасная; мы жили в премиленьком домике, расположенном совсем в зелени, на склоне горы, так что всегда можно было наслаждаться чистым воздухом и красотою природы, даже не отправляясь бродить по лесам и горам окрестностей. С окрепшими нервами я могу теперь продержаться ещё год.

Через две недели мы уже снова свидимся, ибо, если память мне не изменяет, ты тоже собирался к середине сентября вернуться в Берлин. А до тех пор сердечнейший привет тебе с женою и детьми от моей жены и

твоего неизменно верно преданного

Филиппа Шпитты.

Филиппу Шпитте

[Зальцбург], 6 сент. [1879]

…Представь, я отправляюсь с 12-го числа примерно в двухнедельную концертную увеселительную поездку с Брамсом в Трансильванию! Разве это не романтично? Мы сыграем раз шесть-семь, и я предвкушаю всё это с удовольствием. Думаю, он хочет несколько обыграться перед публикой.

Его соната, которая, впрочем, для публичных целей, пожалуй, слишком тонкая камерная музыка, придётся тебе очень по вкусу. — А чтобы сказать о вещах менее значительных, здесь созрели и мои Вариации…

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн (Ганновер), 8 сент. 79 г.

…Вокруг тебя было много людей, в полную противоположность мне, жившему здесь со своими совсем в тиши. Что Брамс своею личностью и своею музыкой дал тебе нечто существенное, без чего ты не хотел бы обойтись, — этому я охотно верю; в отношении скрипичной сонаты — без всякой оговорки, а в прочем — с прибавлением: «если бы он и впрямь захотел отдать лучшее, что в нём есть», что здесь он, по-видимому, и сделал. Сколькими нитями — не только восхищения, но и любви — привязан и привязываешься к этому необыкновенному человеку вопреки всем его резкостям, это и я чувствую всё сильнее. Иногда мне снится он, и тогда он, как ни странно, всегда так мил, что окончательно покоряет меня себе. — Если же отвлечься от этого Одного, тем более что он привёз тебе столь дивную музыку, я едва ли стал бы тебе завидовать из-за всех этих весьма приятных, милых людей, которые так и наваливаются на тебя толпами. Зальцбург лежит слишком уж на большой дороге, да и профессор Иоахим тоже чересчур уж общее достояние, от которого всякий мнит себя вправе урвать свою долю; за этим ты и сам едва ли приходишь к той сосредоточенности и покою, какие всё же хотелось бы вынести из каникул.

Но как же дорого мне было получить от тебя несколько приветливых слов, это я всё-таки должен ещё раз особо подчеркнуть. Вдвойне — оттого, что личное общение лишь столь редко позволяет коснуться чего-то большего, нежели самое поверхностное. Я взял сюда с собою новую «Немецкую историю» Трейчке и читал её с большим интересом, более того, я бы сказал, с своего рода назиданием. Могучее воодушевление, в ней разлитое, поистине благотворно. Вероятно, ты уже одолел эту книгу; в противном случае весьма тебе её рекомендую…

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], 11 ноября 1879 г.

Почтенный друг!

Ваше предложение касательно абонементных концертов 1) во всяком случае меня порадовало, и за то приношу сердечную благодарность. Однако дело это, к сожалению, имеет немало сомнительного: прежде всего я думаю о самом Бюлове, который при его вулканической натуре мог бы усмотреть в этом недостаток внимания с моей стороны, — не с Вашей, ведь Вам надлежит печься о Вашем художественном учреждении. Но затем мне недостаёт и времени, ибо помимо моих трёхмесячных каникул я должен исполнить обещания играть в Кёльне, Франкфурте и Лейпциге. Как могло бы всё это совершиться, не пренебрегая моими берлинскими обязательствами? Мне поистине вдвойне жаль, что дело обстоит так, — во-первых, ради Вас, кому я столь охотно угодил бы, а во-вторых, и ради давней моей связи с капеллой; но я не должен долее, из нежелания произнести решительное «нет», удерживать себя от того, чтобы просить Вас изыскать иной выход. Ещё раз искренне благодарю за тот решительный образ, каким Вы обо мне вспомнили, и остаюсь, многократно приветствуя Вас и Ваших,

Йозеф Иоахим.

Тому же

[Берлин, 9 дек. 1879 г.]

Почтенный друг!

Я весьма обрадовался, получив от Вас несколько строк, ибо немного жил в страхе, что Вы поставили мне в укор мой отказ. Теперь спешу сообщить, что о Франке 1) мне известно лишь самое благоприятное. Дирижирующим я его не слыхал; но знаю, что он музыкант весьма надёжный и вдохновляющий, с которым приятно иметь дело. Жена моя слышала исполнения под его управлением в Мангейме и очень их хвалила. И Брамс всегда отзывался о его таланте благосклонно. Надеюсь, в апреле в Ганновере я свожу с ним знакомство как с капельмейстером; но мы должны сказать о том вовремя, чтобы я к тому сроку был здесь уже свободен от приёмных испытаний.

Сердечно вверяя себя Вам и Вашей почтенной супруге,

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

[Гр. Лихтерфельде, около 23 дек. 1879 г.]

Дорогой Иоахим! Мне ужасно жаль, что я тебя не застаю, ибо то, что мне нужно сказать, дурно укладывается в немногие письменные слова. Сегодня был у меня господин X., приглашал меня дирижировать первым отделением в синагогальном концерте, и как ни охотно я повсюду там, где бываешь ты, как ни сердечно желаю добра верхнесилезцам и хотел бы содействовать помощи им — я дирижировать не стану, ибо самое дело кажется мне чересчур ложным, чересчур мало мне по нраву. Более того: я хотел бы ради твоего положения как человека и как художника весьма сердечно и настоятельно просить тебя ещё и теперь решиться отступиться от этого дела, по крайней мере в той форме, в какой оно ныне выступает, и, пожалуй, дать вместо того ради той же цели собственный концерт в ином помещении по весьма высокой цене.

Доводы мои таковы: 1-е, программа кажется мне для богослужебного помещения сама по себе совершенно неподобающей, и я полагаю, ты не должен покровительствовать тому, чтобы бетховенские симфонии и «Вечерняя песнь» Шумана исполнялись в подобном месте; 2-е, что в иудейском храме поют арию из «Павла» — «Иерусалим», следующую за побиением Стефана враждебными христианству иудеями, — это предосудительно, мне лично, человеку весьма терпимому, попросту отвратительно, ибо чтобы вздумать это оправдывать, нужна не терпимость, а полное отсутствие убеждений. 3-е, вся эта история явно затеяна для того, чтобы устроить демонстрацию, а если уж в наши дни и совершается нечто демонстративное подобного рода, чего лучше бы вовсе избегать, — то твоё место не на этой стороне, а как раз на противоположной. Ты принадлежишь к тем из израильского племени, которые, подобно Феликсу Мендельсону, Леандру и иным, сделались до того немцами, что Германия вправе притязать на тебя как на свою собственность и гордиться тобою как одним из первых и благороднейших своих сынов; ты не должен отдаваться на то, чтобы делать общее дело с иудейской кликой, которая желает порисоваться своим бриллиантом и употребить тебя на то, чтобы in majorem gloriam своего рода устроить полный концерт. Вот чего они хотят, и ничего более. Кто хочет делать добро, тому незачем тем забавляться. Если сердце побуждает их жертвовать ради Верхней Силезии, пусть они не облагают данью других людей, а спокойно раскроют ещё раз свой кошелёк, как бы много они уже ни дали.

Между прочим, узнаю, что ты назначил репетицию на первый день Рождества к 11 часам, к участию в коей призваны даже ученики. Прости меня, если и в этом я должен усмотреть, что ты наносишь общественному обычаю и естественному чувству удар, какого не вправе им наносить.

И теперь прости вообще, что я читаю тебе такую нотацию. Я знаю, что лишь доброта твоя побуждает тебя ввязаться во всё это и закрыть на всё шесть глаз вместо одного, лишь бы помочь другим людям. Но я убеждён, что куда важнее в этот миг, чтобы ты воздал должное достоинству искусства и правде отношений. — Я был у Шпитты, который всецело и во всех пунктах разделяет моё мнение.

Освободиться от концерта, по крайней мере от синагоги, тебе облегчается тем, что первоначально предполагался ведь и хор как особенно подходящий для этого помещения. Я растолковал господину X., что об этом и думать нечего — устроить теперь ещё достаточно хоровых репетиций, и он на том успокоился. Сделай же ещё шаг далее и скажи, что помещение синагоги теперь вовсе не имеет смысла, что оно вообще делает стильную программу совершенно невозможной; что посему ты желаешь дать собственный концерт и надеялся бы, «коль скоро речь идёт всё же лишь о доброй цели», встретить в иудейских кругах то же участие, как если бы ты концертировал там.

Ещё раз: прости всю эту прямоту

твоему вернейшему

Э. Рудорфу.

Эрнсту Рудорфу

[Берлин], 24 дек. [1879]

Дорогой Рудорф!

Среди немногих людей, в ком я твёрдо убеждён, что внешний образ их действий есть безошибочный указатель органического хода их внутренних убеждений, и кого я потому, помимо всякой иной любви, высоко чту, ты для меня стоишь в первом ряду. Оттого я и не могу истолковать превратно, дорогой друг, того, что тебе случается во мне порицать; но в этом концертном деле я должен идти своим путём. За и против мы как-нибудь взвесим устно; лишь две вещи: я и сам советовал дать концерт позднее, достойнее и под иным управлением; этого нельзя было устроить. 2-е, за бездумный выбор «Иерусалима» меня не делай ответственным: я о том ничего не знаю и позабочусь, чтобы эта ария не исполнялась. Всего сердечного к празднику и с искреннейшим желанием вскоре с тобою побеседовать,

Йозеф Иоахим.

Помни, что я соплеменник, который перед лицом безмерных нападок обращается за помощью к своему племени там, где речь идёт о том, чтобы смягчить безысходное бедствие. Против благородной инструментальной музыки серьёзного содержания в храме Божием я при известных обстоятельствах ничего не имею возразить.

От него же

Лихтерфельде, 25 дек. 79 г.

Дорогой Иоахим!

Прими сердечную благодарность за твоё письмо, которое говорит мне, что ты меня не понял превратно. По временам меня охватывала забота, что написанное слово могло бы выглядеть иначе, нежели было задумано, и в этом смысле я очень счастлив твоим ответом.

В самом деле, в деле этом уже ничего нельзя было изменить; я и боялся, что так будет. Хорошо, что хоть ария по твоему настоянию будет исключена! Дальнейшее обсуждение приберегу до скорого свидания, хотел бы лишь сегодня ещё сказать, что твоё сострадание, по моему твёрдому убеждению, обращено не по адресу. Иудеев Средневековья можно жалеть; ныне же то, что в виде грязных, злобных нападок на словах против них совершается, обращается в ничто перед лицом того глубокого ущерба, какой они на деле нанесли и постоянно продолжают наносить всему развитию нашей национальной жизни. Мне уже давно впору плакать, когда я думаю о том, как умонастроение, исходящее в первую очередь от них, влечёт за собою разложение и опошление лучших наших благ. Они представляются мне как наездники-ихневмоны, отложившие свои яйца в тело прекрасной большой гусеницы, так что всё существо мало-помалу высасывается изнутри и пожирается, и в конце концов остаётся лишь оболочка, которую таскает на себе вылупившийся выводок. Ныне настала пора жалеть германцев, до того опутанных, что и не видно, как их исконному характеру вновь высвободиться и крепко встать на собственные ноги.

Что ты пожелал подарить нам доннорфовский рельеф 1) — это очень любезно тобою придумано. Но мы хотели бы просить тебя от этого отказаться, ибо в наших комнатах у нас уже едва ли не сейчас больше гипсов, чем мы можем со вкусом разместить. Прошлогодней аптеки хватит ещё на это Рождество.

В искреннейшей любви

твой Эрнст Рудорф.

Читал ли ты Трейчке? 2) я подписываюсь под каждым его словом. Как чудовищно он прав, всего яснее доказывается ничем иным, как тою яростью, которая отвечает на его столь в высшей степени умеренные, мягкие слова.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде близ Берлина, 26 февр. 1880 г.

…Наш концерт 28-го числа прошёл весьма удачно; Хаусман, верно, лично тебе о нём поведал. Виолончельный концерт Шумана он сыграл поистине превосходно — не так уж совершенно, как на одной из последних репетиций, потому что жара кое-где, должно быть, несколько ему мешала, но всё же так, как никто за ним не сыграет. Леман 1) справился со своим делом очень хорошо, куда лучше, чем тогда, когда ты его слышал; жаль, что ты как раз попал на ту пору, когда всё ещё пребывало в таком первобытном хаосе, да и оркестр играл ещё несвободно. Симфония Гаде, по-видимому, большинству была незнакома; она снискала себе много друзей, Шпитта и Грабау были в полном восторге, и я испытал тихое удовлетворение оттого, что эта музыка с её своеобразной непритязательной красотою, после того как на неё достаточно долго смотрели свысока, подействовала теперь как нечто заново открытое, дивное. —

Иоанновыми Страстями я хочу теперь заняться всерьёз и радуюсь этому по-настоящему, после того как однажды узнал, что мне надлежит их подготовить. В конце концов те различия, какие могли бы обнаружиться между твоими и моими темпами и прочим, будут не столь уж чудовищны, и я ведь всё-таки вынужден основательно вработаться в это произведение, чего так не делаешь, когда не приходится разучивать его с другими людьми. Я устрою сперва несколько репетиций с одним оркестром, а затем, пожалуй, две с хором и оркестром, так что ты найдёшь людей в существенном хорошо ориентированными, если сам сможешь взять на себя лишь генеральную репетицию. — Потрясён ты, верно, был внезапной смертью Пауля Мендельсона 2), как и все мы здесь. Это был чудесный человек, которого я не встречал без того, чтобы не порадоваться ему, а для тебя он к тому же хранил живым личное воспоминание о своём отце. На погребение я пойти не смог. Я уже был простужен, не хотел перед концертом расхвораться ещё пуще и потерял бы вдобавок, при том как назначен был час, слишком много времени. После мне стало вдвойне жаль, когда я прочёл в газете о всевозможных химиках, которые там были, и ни об одном-единственном музыканте…

От Филиппа Шпитты

Берлин, 13 марта 80 г.

Дорогой Иоахим,

Гейер ангажирован, и исполнение 1) теперь назначено на субботу, 27 марта. Генеральная репетиция может состояться в страстную пятницу вечером, в среду и четверг у тебя есть время провести предварительные репетиции.

Теноровую арию «Ах, чувства» Гейер не хотел бы петь и вообще предпочёл бы ограничиться партией Евангелиста. Для арии, быть может, удастся залучить ученика Отто — Гауптштейна; я нынче вечером с Шульце и Отто приду об этом к решению. Вторую заключённую в произведении теноровую арию «Помысли» я всё же хотел бы предложить тебе опустить. Как музыкальная пьеса она имеет свою ценность, но текст, сравнивающий пёстро-исполосованную (кроваво-окрашенную) спину Христа с радугою, эстетически почти невозможен.

В начале каждой части необходимо иметь органную прелюдию. Фр. Шульц хотел перед первой частью сыграть органную фантазию (соль минор) Баха, перед второй — фригийскую прелюдию Букстехуде. Последняя не то чтобы значительна, но достойна и надлежащей краткости. Надеюсь, ты согласен; на крайний случай у него заготовлено ещё несколько других пьес. —

Вчера мы похоронили маленького Пирсолла 1). Он скончался в прошлый вторник от удара сердца и покоится теперь вдали от родины, в чужой земле. —

Сердечно приветствуя,

как всегда твой

Филипп Шпитта.

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], 27 июня [1880].

…Посылаю Вам программу нашего вчерашнего исполнения, удавшегося сверх всякого ожидания, так что мне теперь всё же жаль, что не было среди слушателей Вас и Вашей почтенной супруги. Среди певцов есть всё же три-четыре несомненных таланта, а оркестр, я полагаю, безупречно справился со своею задачей. Из скрипачей для Вашей цели я почёл бы наиболее подходящим Петри, концертмейстера в Зондерсхаузене, виртуозного и тонкого исполнителя и дельного музыканта; но я недавно слышал, что Перфаль (которому я в Кёльне о нём говорил) уже его пригласил. Вместе с Бартом он из всех моих учеников более всего прирос к моему сердцу. Чтобы последний в своём искусстве или как человек сделался удобным и нерадивым, я почитаю прямо-таки невозможным 1). Он ещё недавно, как мне рассказывал Брамс, удивительным образом овладел духовно и технически его скрипичным концертом, так что Брамс был совершенно тем согрет. Да и в Кёльне впечатление, которое он на меня произвёл, было прежним — свежим, впечатлением истинного художника, воодушевлённого музыкой. Вам не следует смущаться слухами о нём; во всяком случае, я питаю к нему непоколебимое доверие и желаю ему более вдохновляющих, более столичных условий, нежели в Мюнстере, где Гримм — единственное, что у него есть. Кроме этих двоих я мог бы назвать ещё Котека 2), русского, обучавшегося в Москве у Лауба, а после у меня, безошибочного как техник и чрезвычайно музыкального, но без огня в исполнении. Он минувшей осенью получил Мендельсоновскую премию (500 талеров), был затем в концертной поездке и снова пребывает здесь. Вчера он вёл моих скрипачей и наверняка последовал бы Вашему зову. Подошли бы ещё Крузе и Гомперц; но первый австралиец и хочет туда вернуться, второго же я минувшею зимою рекомендовал в Кембридж, где этот весьма тонкий юноша и чрезвычайно даровитый художник так пришёлся ко двору, что соблазнить его вновь тотчас расторгнуть приятные отношения солиста и преподавателя в Кембридже могло бы лишь весьма значительное место.

Ваше предложение участвовать в устраиваемых Вами камерных вечерах в Ганновере я и мои четверо сотоварищей примем весьма охотно и могли бы во всяком случае рассчитывать на два раза.

Простите, что письмо моё вышло столь длинным, и скажите мне поскорее, не поговорить ли мне с Котеком о Вас.

С известной преданностью, от дома к дому,

Йозеф Иоахим.

Гортензии фон Араньи в Зальцбург

[Берлин], понедельник, 12 [июля 1880]

…У нас вчера была любопытная утренняя музыка в школе, Рубинштейн-младший по моей просьбе играл ученикам — квинтет своего брата и соло, а Анна Шницер пела (совершенно прелестно) песни, к чему я добавил ещё скрипичный концерт Брамса. Все были весьма оживлены; Никола играет точно так же хорошо, как его брат, быть может, не столь гениально, но ровнее. В субботу вечером я был в Потсдаме у кронпринца; и супруга его, и он сам участливо расспрашивали о прежнем товарище по играм принца Вольдемара 1) и шлют тётушке дружеский привет, что я и прошу ей передать, ибо до отхода почты больше писать не успеваю. Вернувшись из Потсдама, я отправился ещё на студенческий пир моих учеников и оставался с преподавателями с половины первого до около четырёх утра в кабачке!..

От Макса Бруха

Бонн, 29 июля 1880 г.

Дорогой мой Иоахим,

При сём возвращаю Вам Ваши Вариации 1) и весьма благодарю Вас за то, что Вы дали мне возможность ближе с ними познакомиться. Тему в её прекрасном народном складе я нахожу превосходной; вариации богаты, сплошь интересны, характерны и контрастны.

Быть может, финалу небольшое сокращение не повредило бы; впрочем, было бы опрометчиво, если бы я об этом, не слышав Вариаций, пожелал высказать определённое мнение. — Примите благодарность за это прекрасное произведение, которое равно порадует исполнителя и слушателя.

Со времени моего расставания с Берлином я был частью в Бергской земле, частью здесь. Завтра я еду с сестрою в Швейцарию и думаю прибыть к 24 августа в Ливерпуль. Я исполню там свой долг по наилучшему разумению и надеюсь, что в чужой стране всё мало-помалу сложится по желанию. Виды на то, чтобы будущей зимою увидеть Вас у нас 1), очень всех нас радуют. Комитет в эту самую минуту ведёт переговоры с Чаппеллом о дне. —

Примите ещё раз сердечную благодарность за всё, что Вы сделали для Шотландской фантазии, и будьте вместе с Вашей дорогой супругой многократно приветствуемы

Вашим старопреданным

Максом Брухом.

Филиппу Шпитте

[Зальцбург], воскресенье [19 сент. 1880]

Дорогой друг!

…Я довольно много музицировал с Брамсом и вместе с ним 13-го числа навестил госпожу Шуман в Берхтесгадене ко дню её рождения. Он пробыл здесь три дня, и, помимо Венгерских, переложение которых ему понравилось, мы играли одну вещь Брюлля, Дворжаков концерт и т. д. и т. д. Но отраднее всего были два его сочинения: увертюры. Одна, составленная для Бреславльской академии с использованием студенческих песен («Was kommt dort von der Höh’», «Landesvater», «Gaudeamus»), другая, названная «Трагической увертюрой». Одна гениальнее другой; первая праздничная, вторая потрясающая. Видел я и две первые части трио; это всё же поистине благотворно.

Что ж, в надежде на скорое свидание и, надеюсь, оживлённое общение. Твой

Й. И.

Максу Бруху

Берлин, 12 окт. [1880]

Дорогой Брух!

В Вашей помолвке я принимаю сердечнейшее участие и радуюсь, что Ваша новая деятельность в Ливерпуле обретает теперь для Вас повышенное значение, которое да осчастливит в прекрасном crescendo всю Вашу жизнь. Я ведь имею радость знать Вашу будущую супругу, всегда производившую на нас в высшей степени отрадное впечатление, как нравились нам и её прекрасное пение, тёплый голос и благородное исполнение, когда мы однажды слышали её у Веберов.

Что при этих обстоятельствах у Вас были дела поважнее, чем читать рукописные партитуры вариаций, я не могу поставить Вам в укор и должен лишь удивляться, что Вы вообще ещё нашли время написать мне о них столь любезные слова, к великому моему, разумеется, удовольствию! Ваше участие мне весьма лестно, это я могу сказать самым искренним образом.

Сыграть в Ливерпуле Вашу эффектную прекрасную фантазию, за присылку которой сердечно благодарю, будет мне особенной радостью; только при составлении программы следует принять во внимание то обстоятельство, что накануне вечером я играю в лондонском Monday Pop. и едва ли смогу быть в Ливерпуле раньше двух пополудни. Стало быть, я должен сыграть к ней что-нибудь иное, нежели мои Вариации, — например, новые Венгерские с фортепиано или какую-нибудь баховскую вещь, соло для скрипки. Моя увертюра 1) для гостя, пожалуй, слишком мрачна; как ни дорого было бы мне, если бы Вы при ином случае однажды рискнули её исполнить. Если ре-мажорный марш (№ 2) в Ливерпуле ещё не исполнялся (до-мажорный, кажется, играли), то вставьте, быть может, его куда-нибудь, ибо я не хотел бы перед Вашим любезным намерением показаться неблагодарным. С дружеским приветом

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 24 марта 1881 г.

…На нашем третьем концерте я весьма желал бы тебя в качестве слушателя, по крайней мере ради баховской кантаты «Истинно, истинно говорю вам, восплачете и возрыдаете», о которой можно с полным правом сказать, что она от первой до последней ноты принадлежит к прекраснейшему, что вообще можно услышать. Прошла она тоже очень хорошо, и даже инструментальное действие с подобающе многими гобоями не оставляло желать лучшего. Части из моцартовской мессы по большей части восхитительны; мудрая критика, разумеется, открыла то, чего прежде никто не мог и заподозрить, а именно что «звуковая речь чересчур бегло скользит над мистикой текста». — На день рождения кайзера Грелева мотета с её ми-бемоль мажором, си-бемоль мажором, ля-бемоль мажором воды не замутила, но и ничего особенного собою не явила; затем Шпитта превосходно говорил о музыке при прусском дворе, а позднее в прусском народе, а под конец наш оркестр в высшей степени воодушевлённо сыграл большую бетховенскую увертюру. Наверное, все были сердцем в том, чтобы устроить старому кайзеру это торжество посреди той ужасающей действительности, которую ему ныне приходилось переживать 1), но я лично был ещё горячее заинтересован шинкелевским торжеством, о котором тебе писал; дивно чистая высота, в которой дышит и к которой возносится человек и художник Шинкель, вновь предстала мне в тот час с отраднейшею ясностью, и Глюк с Бетховеном изрядно помогли углубить настроение. — …

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде близ Берлина, 18 дек. 1881 г.

Дорогой Иоахим!

Не из личной досады на недавний неприятный случай в нашем концерте, но внешне им заново побуждённый, я хотел бы просить тебя серьёзно взвесить вопрос, правильно ли, что мы допускаем дам участвовать в оркестровых занятиях и исполнениях. Для самих достижений оркестра ничего хорошего из этого не выходит; более того, я на последних репетициях убеждался всё больше, что слабая, неуверенная игра молодых девиц не только ничему не служит, но, напротив, делает звучание расплывчатым и нечистым. Если бы такая личность, как фрейлейн Зольдат, и составила здесь исключение, то перед лицом вопроса в целом это не имеет веса. Точка зрения, что хочется быть полезным ученицам, по моему мнению, тоже несостоятельна; ритму и чтению с листа они могут научиться иным образом, оркестровыми же исполнительницами как таковыми им вырабатываться не следует. Вмешательство женщин во всевозможные области, в которые они не принадлежат, и без того уже довольно в порядке вещей; музыку они уже едва ли не во всех частях забрали в свои руки; следовало бы хоть позаботиться о том, чтобы и впредь наши оркестры не составлялись из мужчин и баб. Возможно, что общее течение всё же приведёт к этому через десятилетия и изгонит последний остаток выдержки и художественной серьёзности также из публичных представлений чистой инструментальной музыки; во всяком случае, мне не хотелось бы, чтобы могли сказать, будто заведение вроде Королевской высшей школы взяло на этом пути почин к дурному обычаю. Итак, я предлагаю, чтобы мы с новым годом, который даёт добрый зачин, раз навсегда положили конец участию дам в оркестровых занятиях и исполнениях. Будь моя воля, я пошёл бы ещё на шаг дальше и исключил бы дам также из числа слушательниц на оркестровых занятиях. Они, за весьма немногими исключениями, ничего там наверху не делают, кроме как обмениваются с господами взглядами и болтают, а их потребности в художественном познании было бы вполне довольно, если бы им давали доступ к последним репетициям перед исполнениями, ибо им ведь не учиться ни дирижировать, ни сочинять, ни инструментовать. Впрочем, боюсь, с этою частью моих пожеланий я едва ли найду отклик; пусть бы хоть с другою и главнейшею это сбылось!

С сердечным приветом

твой Э. Рудорф.

От Филиппа Шпитты

[Берлин], 21 февр. 1882 г.

…Достойного упоминания иначе мало. Ко дню рождения кайзера дадут три хора из Деттингенского Te Deum и увертюру к «Титу». Профессор Доберт произнесёт праздничную речь. Музыкальная секция постановила также, чтобы впредь по возможности всегда исполнялось какое-нибудь сочинение члена академии, и притом написанное нарочно для этой цели. Этой мысли я живо сочувствовал, как вообще почёл бы спасительным, если бы музыканты снова больше сочиняли музыку на случай. Праздничным сочинением на 1883 год поручено теперь заняться Блюмнеру.

Я знаю программу для ближайшего концерта Высшей школы: до-минорная месса Моцарта (Kyrie и Gloria) и 9-я симфония Бетховена. Мессу я теперь отредактировал и нахожу в ней захватывающие красоты, главным образом хоры, отдельные из коих соперничают с лучшими хорами Реквиема. Эта месса была бы для Берлина новинкой. Что ты скажешь?

Третьего дня я видел «Динору» 1) и нашёл её вовсе не столь несносной, как мне всегда доводилось слышать, будто она такова. Иное в ней мне даже весьма понравилось, а отрадно и то великое техническое мастерство, которое повсюду в ней себя являет. В целом я всё же охотнее смотрю такую оперу, чем «Тристана», который сокрушает тебя телом и душою…

От Филиппа Шпитты

[Берлин], 18 марта 1882 г.

…Бюджет на дела культа стоит теперь в Палате депутатов на обсуждении. Думаю, дополнительные ассигнования будут утверждены без больших затруднений. Нашим временным прибежищем станет, вероятно, Кёниггрецерштрассе, 20, дом Вест-Энд-клуба. Помещения хороши и расположены сносно практично.

Учреждение Royal College of Music я следил отсюда с большим интересом. Что Грову предстоит получить главное место в дирекции, меня радует; мы узнали об этом от его сестры, которая теперь здесь.

Впрочем, я был по возможности усерден. Мою редакторскую работу над изданием Моцарта я несколько дней тому назад завершил. Статья «О возрождении протестантской церковной музыки на исторической основе» напечатана в новейшем выпуске «Дойче Рундшау». Подготовительные работы к истории оперы в Германии подвигаются своим медленным ходом. Видел ли ты мой «Жизнеописательный очерк Шумана»? Он, должно быть, никуда не годится?

Что до концертов, я устал и больше никуда не хожу. От си-минорной мессы в Зингакадемии я ещё слышал один кусок. Хор пел отдельное очень хорошо; в целом же это было не то, что надо.

Из твоего молчания заключаю, что тебе сравнительно неплохо. Передай, пожалуйста, поклон от меня твоему брату, и Грову, если ты его увидишь.

Неизменно твой

Филипп Шпитта.

От него же

[Берлин], 25 марта 1882 г.

Испытания к летнему семестру начинаются 17 апреля, в 9 часов утра. Меня радует, что и в Англии ты находишь знаки растущего уважения к Высшей школе. Её, как я читаю, хотят во многом взять за образец для вновь учреждаемого Royal College. Если бы только концертный аппарат стоял на более твёрдом основании! Вот что главным образом ещё остаётся желать. Об улучшении исполнительских вечеров мы, верно, поговорим устно; в нынешнем своём виде они начинают заболачиваться. В среду — последний в этом семестре; среди прочего сыграют квинтет Шуберта. Со времени болезни Рудорфа (он в Висбадене) я попросту сам взял руководство ими в свои руки… Кайзеровское торжество прошло совсем хорошо, я порадовался Деттингенскому Te Deum. Читая подобные генделевские вещи, я всегда очень скучаю; послушаешь же их — и они порой предстают тебе словно откровение. Как это получается? Должно быть, оттого, что не умеешь правильно читать.

С X. я обошёлся 60 марками и обещал ему на ближайший семестр ещё большую поддержку. Мне стало слишком его жаль, когда выяснилось, что за минувший год ему довелось прожить никак не более чем на целых триста марок. Надеюсь, ты с этим согласишься. Он, правда, сентиментальный ветрогон, но всё же не из неодарённых, и я думаю, что покамест его ещё не следует бросать на произвол судьбы…

Филиппу Шпитте

[Лондон, нач. апреля 1882]

Дорогой Шпитта!

Вчера я послал тебе несколько сообщений; рад нынче передать решение Гаде доверить школе своего сына 1). При его пылком датолюбии я едва ли этого ожидал. И это тоже добрый знак для нашего заведения! …

То, что ты говоришь о шаблонности исполнительских вечеров, я тоже чувствовал. Из них можно было бы сделать очень много хорошего, но для этого надо заинтересовать преподавателей… Я хочу за лето посмотреть, как это делают, и преобразовать эти вечера в своего рода живую историю литературы. Вот к чему надо стремиться! О многом ином, что есть возбуждающего в твоих вопросах, — устно, ибо много времени на сосредоточение у меня здесь нет. Действие у Генделя кроется в том, что он в радостной жизнерадостности заодно чувствует себя с целью всякий раз решаемой задачи и художественными средствами, как силами природы, без субъективного мудрствования, державно располагает. Я бы едва ли не сказал, он не пишет ни одной ноты, чтобы освободить собственную душу до мельчайшего от гнёта какого-нибудь чувства, но величаво схватывает воедино всеобщую сторону. Едва ли не противоположность английской и немецкой поэзии: шекспировская осязаемость противу гётевской внутренней сосредоточенности. На религиозном поприще — Гендель и Бах, на светском — Гендель и Моцарт. Это, конечно, не продумано до конца; но чувство, под которым я это здесь пишу, мне кажется не ложным. Теперь, однако, я должен наскоро ещё написать одну относящуюся к Генделю просьбу, при каковом случае ты должен вызволить меня из затруднения, в которое я попал по упущению. Музыкальное общество в Кембридже хочет исполнить «Геракла», а я в своё время обещал, когда ко мне обратились, испросить у тебя для этого голоса. Я об этом забыл, а так как время теперь поджимает, то позволил себе объявить это произведение на свой страх. Не оставь же меня в беде, коль скоро я сказал, что берусь добыть у тебя разрешение. Само собою разумеется, что всякая гарантия будет дана. 5 первых, 5 вторых скрипок, 3 альта, 3 виолончели и 3 контрабаса достаточно. Не распорядишься ли послать их господину Стэнфорду, органисту, Тринити-колледж, Кембридж? Разумеется, также партитуру, духовые и вставные номера. — … Я думаю быть в Берлине около 12-го…

От Генриха фон Герцогенберга

Грац, 15 июля 1882 г.

Высокочтимый друг!

Несколько дней тому назад я послал Вам сонату, но лишь сегодня собрался немногими словами просить Вас благосклонно принять посвящение этой пьесы, которую Вы сами сделали мне дорогой Вашим милым к ней участием, так что я мог поставить на ней Ваше почтенное имя более с гордостью, нежели с трепетом.

Надеюсь, она и в печатном виде покажется Вам не недостойной Вашего благоволения — мне, правда, всякий новый оттиск растравляет в сердце старую рану оттого, что вдруг видишь столь неизменно увековеченным то, что до тех пор по самой своей изменчивости и переменчивости было ещё столь утешительным и лучше отвечало той жажде движения вперёд в груди, которая, слава Богу, никогда не даёт покоя!

Жена моя присоединяется ко мне в сердечнейших приветствиях Вам, и я пребываю в благодарном и сердечном почтении

Ваш

Герцогенберг.

Шпитту, которого прошу наилучшим образом приветствовать, я недавно обрадовал присылкою программы актового концерта! 1)

Гансу фон Бронзарту

Берлин, 21 [сент. 1882]

Почтенный друг!

Сердечная благодарность за то, что Вы вновь вспомнили о фрейлейн Зольдат. Я едва ли думаю, что она уже здесь, но, как только о ней услышу, исполню Ваше в высшей степени желанное поручение и пошлю пьесы на выбор. Для меня же будем держаться Пасхи! О квартетах я хочу поговорить с Шапером 1), которого 9 октября снова увижу. Странным образом я как раз вчера беседовал с ним по поводу Крузе! Ничего более нежеланного со мною случиться не может, как лишиться его за первым пультом на моих здешних исполнениях, — он был моею радостью и музыке давал огненную окрылённость.

Но если он хочет добиваться места Петри, то я должен указать на него как на во всех отношениях подходящего преемника. Я ничего не знал о его желаниях в этом отношении. Господина Залу я вовсе не знаю, знаю лишь, что в Мюнстере, где он состязался как преемник Барта, он снискал большое одобрение и был избран. Мне его более расхваливали с виртуозной стороны, нежели с музыкальной. О Крузе для характеристики я хотел бы выставить обратное. Его исполнение проникнуто теплейшим воодушевлением — я редко слыхал, чтобы столь прекрасно играли квартет. Ещё случается ему порой, что в пылу закруглённости и непогрешимости техники он на каком-нибудь пассаже приносит жертвы; но у двадцатитрёхлетнего это ошибка по верной дороге! Я не знал бы во всём свете кого рекомендовать Вам лучше, чем этого и как человек милого малого. Он издалека, не только потому, что у себя дома в Мельбурне! Хватайтесь, говорю я с тяжёлым сердцем, но совесть моя то диктует!

Сердечно вас всех приветствуя,

Йозеф Иоахим.

Брайткопфу и Гертелю

Берлин, 18 нояб. [1882]

Почтенные господа!

Сегодня посылаю Валторновый квинтет и корректуры квинтетов в ре мажоре и соль миноре 1).

Квинтета, использованного для Серенады для духовых, К[ёхель] № 46, на Берлинской библиотеке списка не находится. А так как незабвенный друг мой Ноттебом со времени последнего моего письма, к сожалению, отошёл в иной мир, то я не знаю иного выхода, как просить Вас поручить эту работу какому-нибудь венскому музыканту, господину Полю, например, разве что окажется возможным прислать мне рукопись сюда. Сообщите мне, прошу Вас, Ваше мнение.

Что до К. № 174, то я на днях всё же нашёл здесь, в библиотеке, оригинальную рукопись и убедился, что произведение несомненно подлинное. Если эта пьеса ещё не у гравёра, то я просил бы прислать мне её ещё раз, чтобы предварительно просмотреть некоторые места. Впрочем, дело это можно уладить и при корректуре. Я уезжаю 1 декабря на месяц в Англию; стало быть, хорошо бы прежде того прийти к ясности.

С отменным почтением и

преданнейше

Йозеф Иоахим.

Эрнсту Рудорфу

[Берлин, 29 нояб. 1882]

Дорогой друг!

В последние полчаса перед моим отъездом — прежде всего сердечнейшее сожаление, что нынче с тобою разминулся! Затем же надеюсь, ты окажешь мне любезность на ближайшем оркестровом занятии передать всем ученикам прочувствованнейшую благодарность за внимательное и верное участие их в исполнении 1). Ты, верно, от всего сердца к ней присоединишься! Но ещё и от меня: я хоть и всегда буду весьма радоваться выражению их сочувствия моим художественным устремлениям, однако предпочёл бы, чтобы они являли мне это лучше в интимных стенах места нашего общего труда, нежели в концертах! В последних нам (стало быть, и мне в том числе) не пристало забегать вперёд суда публики, как бы решительно ни чувствовали мы за себя. Это соображение, как ни привязан я к ним, и омрачило мне туш и показной лавровый венок. Но прежде всего — полное признание их вчерашним достижениям.

Неизменно

всецело твой

Йозеф Иоахим.

Тому же

Ливерпуль, 13 дек. [1882]

Дорогой Рудорф!

Моя телеграмма, верно, сказала тебе, что я в общем и целом согласен с представлением к господину министру касательно Филармонического оркестра. Отрадно мне и то, что сказанное о нынешнем школьном оркестре исходит от моих коллег без всякого побуждения, в моё отсутствие, и я могу лишь искренне благодарить за тот шаг, что вы сделали. Осуществимость самого дела очевидна; но детали я должен теперь ещё в точности продумать. Не повело ли бы, в особенности, положение капельмейстера при трёх других различных дирижёрах легко к столкновениям? Можно ли народные концерты держать достаточно благородно-художественно, чтобы не уронить характер Высшей школы, которая отныне должна быть столь тесно связана с оркестром? Что ж, я думаю, всё это можно основательно взвесить и снабдить устройство надлежащими предохранительными клапанами 1).

Обратиться к кронпринцу я бы не побоялся; однако я никак не могу воспользоваться вашим прошением, в котором обо мне говорится благоприятное. Охотнее всего я сделал бы это устно в январе. Не было бы то по ходу дела слишком поздно? Напиши мне об этом словечко. Я еду в пятницу в Лондон и остаюсь там затем 12 дней безвыездно, стало быть, время у меня есть. Кроме четырёх раз в Лондоне, я играл в Бирмингеме, Клифтоне, Харроу и вчера здесь; завтра играю в Манчестере. Роби 2) со мною и очень кланяется. — Программа из Клифтона, где твоя ученица мисс Миллер играла весьма превосходно, хотя и немного смирно, тебя заинтересует. …

От Филиппа Шпитты

Берлин, 23 дек. 82 г.

…Поведать ли тебе о берлинской жизни? Я и сам мало о ней знаю. Концертов я не посещаю, из общества с каждым годом всё более удаляюсь. Кто, как ты, с детства стоял на виду у публики, тот, быть может, проходит невозмутимее сквозь все её рассеяния. Я же рисковал бы оказаться вконец парализованным и внутренне обеднеть. Дело с Филармоническим оркестром лежит в министерстве и, надеюсь, к началу января будет решено. И притом так, что оркестр покамест на пробу будет ангажирован на год как академический. Это устройство наверняка отвечает и твоим желаниям. Практический опыт наведёт на многое, чего теоретически наперёд определить нельзя было, а при окончательном устроении отношений это сможет быть учтено.

В минувшую среду был обед у президента. От Госслера я вновь вынес весьма благоприятное впечатление. Твою карточку прочли за столом и приняли весьма одобрительно. После ещё музицировали, ми-бемоль мажорный квартет Бетховена с фортепиано, причём Беккер играл скрипку, а Вернер 1) — виолончель. Они были при деле с любезнейшим пивным усердием; я с удовольствием послушал и вновь убедился, что такая музыка лучше всего подходит к подобному обществу и к известной общительной непринуждённости. Тут ею радуешься; в концерте же всегда остаётся нечто, что омрачает наслаждение. Заводить именно перед тобою всё снова эту старую песню могло бы показаться неблагодарным. Но ты ведь уже знаешь, что это не так понимается.

Твой верно преданный

Филипп Шпитта.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, воскресенье, 11 февраля 1883 г.

Дорогой Иоахим!

Письмо, дважды обещанное телеграммой, ложится на бумагу лишь сегодня, потому что в эти дни мне было совсем не вздохнуть от всей беготни, которую принесли мой концерт, несчастье с госпожой Шуман — она незадолго до репетиции упала с нескольких ступенек лестницы, поранила лоб, ушибла руку и вынуждена была отложить концерт — и, наконец, дело с оркестром. Да и сейчас у меня всего несколько минут, чтобы обосновать ту меру, на исполнение которой мы вчера просили у тебя позволения. У меня был очень долгий и обстоятельный разговор с Боком, из которого мне в итоге стало ясно, что куда разумнее предоставить оркестр для концертов Вюльнера, чем вынуждать Вольфа сговориться с Бильзе и затем поднять всю прессу против нас с видимостью правоты. Наши двенадцать концертов всё равно состоятся, даже если нам придётся — как Бок мне это представил весьма вероятным — отказаться от Рубинштейна, и даже если концерты Вюльнера будут иметь рядом свой успех. С одной стороны, с нас этим удобным образом снимается обязанность давать столько-то новинок, а с другой — мы выручаем деньги за оркестр, вместо того чтобы бросать их в пасть Бильзе, чем тоже не стоит пренебрегать. Думаю, мы отдадим оркестр Вольфу без тех усилений, какие получают Высшая школа, Певческая академия и Штерн, — в его первоначальном составе, на тех же условиях, что и солистам, то есть за концерт и одну репетицию (включая 50 марок Клиндворту) 650 марок, и за каждую дальнейшую репетицию по 200 марок; усиления он может ангажировать сам. Далее мы выговариваем: не более шести абонементных концертов под управлением Вюльнера, никакого участия хора (быть может, и оговаривать-то не нужно, ибо эта мысль уже из-за нехватки места неисполнима) и согласование программ с нами летом — разумеется, лишь с той целью, чтобы не было столкновений с нами. Если ты на это согласен, то уполномочь меня заключить с Вольфом при содействии Йонаса договор на этой основе. …

Госпожа Шуман, несмотря на своё несчастье, вполне бодра, лишь внешне постарела; наше же положение с концертом весьма щекотливо. Позавчера была генеральная репетиция, а исполнение мы поневоле даём не раньше вторника или даже четверга. В «Комале» первая половина всё больше меня восхищает, хотя строгости формы недостаёт везде, где есть формы покрупнее; но этого не замечаешь там, где замысел так пленителен, а поэзия музыки так подлинна, как здесь.

С сердечнейшим приветом твой Э. Рудорф.

Филиппу Шпитте в Лозанну

Берлин, 14 февраля 1883 г.

… Совершенно неожиданно сразила нас сегодня весть о смерти Рихарда Вагнера. Теперь, когда его не стало, очень живо ощущаешь, какая значительная сила выбыла из художественной жизни. Что он разрушил доброго больше, чем построил, — это мы ведь знаем. И всё же в нём жило демоническое творческое стремление, рассылавшее движение во все стороны, и постольку художественная жизнь останется беднее и потечёт ленивее. И где те молодые силы, на которых могла бы покоиться надежда поддержать славу немецкого музыкального искусства? Мне думается, ещё никогда на немецком Парнасе не было так пусто, как ныне.

С сердечными приветами, также от моей жены, твой верный Филипп Шпитта.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 1 марта 1883 г.

Дорогой Иоахим!

Несколько дней назад через господина Шнейдера мне передали, что Вюльнер и Вольф желают переговорить со мной. Этот разговор состоялся в понедельник в полдень, и я был очень рад ему, ибо он дал мне случай со всей основательностью высказать своё мнение о положении дел, в особенности же разъяснить Вюльнеру, каким образом сложилось развитие событий и что́ следует думать и делать по отношению к тебе. О практическом же результате даёт справку прилагаемое письмо Вольфа. И он, и Вюльнер непременно желали восьми концертов, каждый по тысяче марок, с предоставлением усилений, какие получают Певческая академия и Штерновский союз. По письму выходит, будто относительно числа восемь всё же наполовину одумались; но в целом, я полагаю, едва ли останется что-либо иное, как заключить договор на этой основе. Напротив, с нашей стороны следует поставить такие условия:

Первое: Вольф обязуется, со своей стороны, не устраивать для солистов или кого бы то ни было ни одного концерта с оркестром, для которого он не берёт наш оркестр. Если мы этого не выговорим, он сможет ангажировать симфоническую капеллу под управлением Либига (который недавно её принял), потому что она дешевле, а мы останемся со своими людьми ни с чем.

Второе: он должен обязаться поступать с солистами, которых ангажирует для концертов Вюльнера и для наших, добросовестно — не оставлять, скажем, всех хороших за собой, а делать нам в этом уступки. Облечь это условие в хорошую форму будет трудно; пусть за это возьмётся Йонас, которому, надеюсь, придёт в голову что-нибудь дельное и который вполне проникнут важностью этого пункта. —

Число в шестьдесят восемь человек мне ещё представляется сомнительным; разумеется, нам уступают то же, что получают Штерн и Певческая академия; я об этом ещё в точности осведомлюсь. Дни и программы должны быть установлены в июне, до начала каникул. Быть может, следовало бы наложить на Вольфа и некоторые условия относительно цен на билеты? Будь так добр, при ответе перешли мне обратно письмо Вольфа. — …

Пока же сердечнейший привет от твоего верного Э. Рудорфа.

Если к шестому марта от тебя ещё не будет ответа, то господину Вольфу, разумеется, придётся вооружиться терпением — он от этого не умрёт.

Герман Вольф — Эрнсту Рудорфу

Берлин, 27 февраля 1883 г.

Уважаемый господин профессор!

В продолжение нашего вчерашнего разговора уточняю своё предложение так: я желаю ангажировать Филармонический оркестр на восемь абонементных концертов под управлением д-ра Вюльнера, в восемь понедельников, которые будут им ещё назначены, таким образом, чтобы репетиции могли проходить по пятницам, субботам и понедельникам в первой половине дня. Я готов оплачивать за каждый концерт оркестр, усиленный до 68 артистов, тысячью марок без каких-либо дополнительных расходов и с правом провести одну из трёх репетиций без ограничения по времени, а две другие — по три часа каждую. Однако я желал бы сохранить за собой право при случае сократить число концертов до шести. Что д-р Вюльнер, насколько то позволят интересы наших концертов, охотно будет согласовывать программы с г-ном проф. Иоахимом во избежание случайных совпадений, — разумеется, при полнейшем сохранении своей самостоятельности, — он уже заверил вас устно, и я уполномочен подтвердить вам это ещё раз письменно.

Я приостанавливаю покамест мои переговоры с Бильзе и прошу дать мне письменный ответ по этим основным положениям до шестого марта. —

С почтением Герман Вольф.

Францу Листу

Берлин, 14 июля 1883 г.

Глубокочтимый маэстро!

Один молодой американец, ревностно предающийся изучению игры на фортепиано, г-н Клейтон Джонс, питает горячее желание быть представленным Листу и просит меня устроить ему эту честь. Так как г-н Клейтон Джонс, которого я и сам, впрочем, знаю лишь немного, произвёл на меня самое приятное впечатление, я не колеблюсь дать ему несколько строк в Веймар, которые должны послужить попыткой расположить к нему моего великого, осаждаемого множеством паломников земляка. Его чуткость не позволяет мне опасаться, что он обеспокоит маэстро, который своей добротой, как и своим искусством, равно дорог сердцам своих ближних — и не в последнюю очередь сердцу его Йозефа Иоахима.

Кларе Шуман

Бромберг, 22-е [января 1884 г.]

… Я предполагаю, что вы в Висбадене, где на днях ведь под его управлением исполняют чудесную, юношески полную жизни Фа-мажорную симфонию Брамса. Для меня было великим наслаждением разучить и исполнить это сочинение, хотя радость и не осталась без грусти. Правда, бесконечно много значит, что Брамс прислал мне это сочинение без всякого моего к тому повода для первого исполнения в Берлине, и это знак, что его суровость не дошла до той степени, какую заставляло меня предположить использование его письма в суде. Но содержание его письма всё же остаётся и не забывается. — …

На днях я снова слышал в Берлине Янотту и порадовался успехам, которые она опять сделала. Находите ли и вы, что она движется вперёд? Мне кажется, в особенности звук на forte у неё остаётся таким прекрасным, как мало у кого из пианистов, а piano имеет нечто от той насыщенности, какой вы требуете. Я, впрочем, слышал лишь несколько шопеновских вещей.

… Этой зимой я взял на себя много тягот, и всё же ещё не знаю, достигну ли цели — сохранить Филармонический оркестр для берлинской музыкальной жизни. — Передайте от всего сердца привет всем вашим близким. …

Ей же

Дармштадт, 4-е [февраля 1884 г.]

… Да, симфония великолепна; теперь я услышал её, не будучи занят дирижированием, в Берлине и полюбил её ещё больше. Мне было приятно убедиться, что композитор, за исключением третьей части, которую он взял на волосок быстрее, подтвердил мои темпы. И мои любимцы — вторая и четвёртая части, как ни прекрасны мне все. Брамса я не видел. У Беккеров было очень душевно, и ваше неприбытие нас весьма огорчило. …

От Филиппа Шпитты

Берлин, 12 марта 1884 г.

Дорогой Иоахим!

Пересылая прилагаемое письмо, которое я вынужден был вскрыть, чтобы увидеть, нужна ли пересылка, прошу прощения, что она несколько задержалась. Так как твой образ действий в этом деле и мною признан правильным, то я, быть может, могу высказать здесь, каков мой взгляд на письмо президента. На тебе не лежало решительно никакой обязанности посылать вообще хоть один билет какому бы то ни было члену Академии — даже если бы ты объявлял концерты как академические. На последнее ты имел право, потому что министр предоставил тебе как капельмейстеру Академии полномочие на устройство концертов; от первой же обязанности ты был свободен, потому что это уже не были концерты Высшей школы, а лишь на них распространялось распоряжение Фалька. А так как ты при этом ручался собственным состоянием за успех дела, безвозмездно дирижировал и безвозмездно играл, то само собою разумеется, что ты имел право и обращаться к этим господам прямо, а не через посредство президента. Единственное, что, быть может, упущено, — это, пожалуй, что не было подчёркнуто, как права на билеты теперь вообще более не существует, ты же намерен сохранить прежний порядок при условии лишь личного пользования билетами. Я думаю, большинство и вовсе не знало, что ты сам и есть устроитель. — …

От Генриха фон Герцогенберга

Берхтесгаден, 8 июня 1884 г.

Глубокоуважаемый друг!

Я сразу сказал, что вопрос, который вы мне задали, будет труден для ответа.

По моему долгому промедлению вы можете заключить, как сильно я стремился преодолеть в себе всякую неуверенность, прежде чем предстать перед вами с каким-либо итогом.

Хотя моё первое чувство — не принимать места — снова и снова брало верх, гордость моя оттого, что выбор так отличает меня, была всё же слишком велика, чтобы я не взвесил вдвойне добросовестно все «за» и «против». Доверие, которое вы в меня вкладываете, — настолько сильный фактор (я сказал бы даже: вопреки моему собственному убеждению, что я задаче лишь наполовину по плечу), что мне — как часто! — в моих размышлениях о положении дел приходилось бороться против него всеми силами, чтобы уяснить себе, какой путь для меня правильный.

Из всех колебаний родилось тяжко принятое, но непоколебимое решение: от Берлина отказаться.

Устно я уже высказал столько сомнений, что повторять их все ещё раз кажется мне излишним.

Но то, что между тем перевесило во мне все прочие доводы, — это ясное понимание, что я своё привычное, вполне меня удовлетворяющее (на внешний взгляд — мало честолюбивого человека) поле деятельности с его свободой и непринуждённостью охотно и легко променял бы лишь на практическую музыкальную деятельность, проникнутый чувством, что хорошо делаешь по-настоящему лишь то, к чему снаряжён готовою самоотдачей и воодушевлением.

Если уж быть совсем откровенным, то единственное, что меня по-настоящему влекло в Берлин и затрудняло отречение, — это не приманка большого и важного круга деятельности, а та притягательная сила, что исходит от вас и от других берлинских друзей, с которыми я чувствую себя так художнически сросшимся и поработать вместе с которыми было моей давней мечтой. Но это момент личный, преодолеть который было тяжким, но безусловным долгом там, где надлежит решать дела чисто предметного свойства.

Всё это звучит так трезво и сухо и так мало показывает вам, как полно моё сердце благодарности и радости. Вы укрепили моё доверие к самому себе; и если впредь в моих добровольно тесно очерченных границах я обнаружу более удовлетворяющее меня согласие между умением и желанием, чем доныне, — в том будет ваша добрая доля.

И теперь ещё сердечная просьба: оставайтесь ко мне расположены — если вы меня правильно понимаете, то должны чувствовать, как уважение к делу было главным двигателем моих поступков в этом случае и что вам нет нужды отнимать у меня хоть что-нибудь из той благосклонности, которой вы меня доныне баловали.

Так пусть же этот эпизод ничем не повредит нашим отношениям, а напротив, лишь послужит к тому, чтобы связать нас ещё крепче!

В искреннейшем и благодарнейшем почтении от всего сердца ваш Герцогенберг.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин, 22 июня 1884 г.]

Дорогой господин фон Герцогенберг!

Adagio!

[нотный пример]

Хотя я едва ли мог ожидать чего-либо иного, кроме отречения от прекрасной надежды, мне всё же очень тяжело свыкнуться с тем, чтобы окончательно вас оставить. Изо всех кандидатур эта была единственной, при которой участвовал не один лишь рассудок, где думалось не о том, чтобы просто заполнить пробел в учебном плане, а где можно было верить в расцвет нового благотворного начала для всех. Что ж, вам менее всего можно поставить в укор, что вы не пожелали променять то положительно доброе, что несёт с собою ваша художническая свобода, на нечто неверное. Да, если бы можно было предложить вам прекрасный хор и хороший оркестр для живой деятельности, всё, верно, было бы иначе. Но этими благами здесь уже кормится слишком много народу, и Бог знает, во что это ещё выльется для причастных. И Рёнтген из Амстердама прислал отказ. А его я бы очень хотел иметь здесь. —

Наш новый зал при школе мы освятим в ближайшую субботу второй половиной «Рождественской оратории»; для лета удивительно довольно! Но «Падите с благодарностью, падите с хвалою пред престолом милости Всевышнего» подходит всегда, а Бах и подавно! Высокие валторны, высокие трубы и гобои д’амур, надеюсь, не откажут в своём действии.

Впрочем, здесь так, что изрядно мёрзнешь, ибо топить не хотят, и я хочу пожелать вам и вашей милой, чтимой супруге, чтобы в Альпах вам не пришлось ещё больше страдать от немилости Юпитера. Думаю во второй половине июля наведаться посмотреть, как вам живётся, и пребываю покамест хоть и огорчённый, но всё же в искреннейшей преданности, чтимый друг, ваш Йозеф Иоахим.

От него же

Берхтесгаден, 11 июня 1884 г.

Глубокоуважаемый друг!

Как же хорошо я сделал, что так долго удерживал свой ответ, пока дело вполне ясно и без сомнений не созрело во мне, — я ощутил это весьма отчётливо по прочтении вашего письма, пришедшего сегодня! Несколько недель назад оно могло бы ещё всесильно повлиять на моё решение — сегодня же дало мне лишь острый укол в сердце, ещё одну к тем ранам, что я нанёс себе сам. Вы и не представляете, чего мне это стоило — отказаться от во всём прочем столь драгоценного будущего! Я ведь и теперь ещё переживаю минуты, когда меня охватывает совсем внезапное дикое раскаяние; тогда я хватаю себя за волосы и перебираю кусок за куском все мои хорошо обдуманные доводы и в конце концов снова должен признать, что было бы отвратительным эгоизмом обмануть вас «вместе со мною», когда я ведь так ясно чувствовал, что на этом месте я вам не подхожу. В этом нет никакой ложной скромности, Боже упаси, и никакого уклонения от труда, а лишь горько добытое понимание, что есть много дел, которые охотно сделаешь как-нибудь раз, и, пожалуй, даже хорошо, но которым всё же не хотел бы посвятить свою жизнь.

Почему именно ваш запрос должен был стать первым, что ко мне обратился; почему лишь по этому случаю я обрёл столь отчётливое прозрение в дремлющие желания моего существа! Этого я никогда не превозмогу — как бы добры и дружественны вы ни оставались ко мне, — что не мог последовать туда, куда вы звали и куда так влекло меня сердце!

Как радует меня надежда увидеть вас здесь! Назначьте же мне день и час, когда я смогу встретить вас в Халляйне; мы тогда двинемся через Росфельд на Берхтесгаден — и так далее! Куда вы пожелаете! А ваши славные мальчики, когда приедут они? Рекомендую себя как весьма дельного горного проводника и покажу тогда лицо повеселее, чем сегодня, когда я никак не могу справиться с тоской по Берлину. Надеюсь, тогда будет и кусочек голубого на небе — мы ведь не привередливы! Холод теперь спал; но, к сожалению, это, кажется, очень на руку дождю.

Здесь я снова не занимаюсь ничем, кроме «застывшей музыки», что, впрочем, идёт на пользу моему дому. Надеюсь, вы сразу распознаете «Лизелей» как то, что она есть, — нежно-радостную пастораль, poco scherzando.

У Шпитты ведь нет, надеюсь, новых тревог об Элизабет? Я тоскливо высматриваю от него хоть словечка.

Моя жена, которой довелось вынести не меньше горя, чем мне, а быть может, и несколько больше, ибо ко всему прочему присоединилось ещё женское честолюбие, шлёт вам сердечнейшие приветы, а я пребываю в искреннейшем почтении ваш Герцогенберг.

Бройткопфу и Гертелю

Берлин, 2 июля [1884 г.]

Милостивые государи!

В ответ на ваши любезные строки от 28 июня сообщаю, что, по моему мнению, ни партию валторны Ми-бемоль-мажорного квинтета (№ 3) не следовало гравировать в партию первой скрипки, ни партию кларнета Ля-мажорного квинтета — в партию первого альта. Их надлежало бы дать отдельно. Да и обозначение «струнный квинтет» к обоим не подходит! Как партию валторны нужно переложить в басовый ключ для виолончели, так и партию кларнета — в альтовый ключ для альта, если они должны быть практически пригодны для струнных инструментов.

Что касается «Маленькой ночной серенады», то это вовсе не квинтет, а лучше всего исполнять её многократным струнным квартетом с виолончелями, усиленными контрабасом. Гравировать особую партию излишне; нужно лишь надписать «Violoncello e Contrabasso».

К сожалению, должен сказать, что уже при беглом взгляде на партии мне бросается в глаза изрядно опечаток. И квартетные партии квартетов полны ими, например в Си-бемоль-мажорном квартете недостаёт целого такта! — Партитура-квинтет Серенады должна быть изготовлена в течение следующего месяца; я хочу провести каникулы в Австрии и в самой Вене просмотреть партитуру. С почтительным приветом Йозеф Иоахим.

Марии Бенеке

[Айген близ Зальцбурга, 26 июля 1884 г.]

Дорогая, чтимая госпожа Мария!

Вы, верно, вскоре получите через Хорсфоллов приветы от меня и от девочек, с которыми мы пережили в воскресенье чудные часы в Хорхгейме. С тех пор я был с детьми в Байройте, где нашлось бы место и для мисс Эмили Шиннер, если бы только можно было это предугадать! Исполнение произвело на меня весьма значительное впечатление своей тщательной подготовкой и большою серьёзностью, равно как и устройством оркестра и сцены. Иные сцены действовали прямо-таки возвышающе; и хотя через большую часть музыки я в том, что считаю прекрасным, был задет и оскорблён, всё же перед мощью воли человека, который это создал, в безоглядном следовании идеальным целям, я испытываю великое уважение. Это явление не позволяет себя игнорировать. — …

Филиппу Шпитте

Айген близ Зальцбурга, 3 августа [1884 г.]

… Здесь дождя выпало ужасно много; только вчера погода позволила мне съездить на Кёнигзее и навестить Герцогенберга, который наконец-то въехал в своё простое, но со вкусом построенное им жилище. Этот уютный уголок, спрятанный среди леса и скал, тебе, верно, понравился бы. Он совершил с нами поездку на лодке к Оберзее и оставался с нами всё время, к сожалению, без жены, которая не переносит сырости. Тебя удивит, когда я скажу, что у меня сложилось впечатление, будто он ещё не окончательно для нас потерян, и потому я пишу тебе несколько строк прямо сегодня, радуясь вообще поводу это сделать. Послушай, почему я ещё верю в возможность залучить Г.: он сказал мне, что врач прямо считает Лейпциг вредным для здоровья его жены. Когда же я на это заметил, что, может быть, и при его отказе от берлинского предложения сыграл свою роль климат, он возразил, что Берлин был бы куда благоприятнее Лейпцига; ибо нездоровы не холод, а сырость и туманы, равно как и угольная пыль в последнем городе. Он рассказал мне, что вёл переговоры о месте с несколькими городами, но безрезультатно. Всюду то одно, то другое не подходило, а ведь он считает какую-нибудь деятельность наряду с сочинительством желательной и потому об этом сожалеет. Я сказал на это, как жаль, что нам это не идёт на пользу, и рассказал, что и с Рейнбергером, о котором мы прежде всего думали, тоже ничего не выйдет, как я должен заключить из разговора с Леви. (Рейнбергер страдает злокачественным недугом в костях руки и уже по этой причине будет неблагоразумно на него рассчитывать; не говоря о том, что его мюнхенская должность даёт ему теперь много самостоятельности и удобства.) Я перебрал с Герцогенбергом всевозможные кандидатуры, которые мы все, однако, в дирекции сочли бы для него лишь pis aller, и просил у него совета. Мы доходили до Икса или Игрека, также и Зета, — но при всём признании их достоинств я должен был высказать свои сомнения и сказал наконец: «Вы изрядно завели нас в тупик!» — «Если бы он так полагал, то почёл бы своим долгом выручить!» Не мог бы он, пока мы не найдём кого-нибудь другого, выручить, прибавил он, это он сделал бы вполне охотно! — Словом, дорогой друг, я счёл бы весьма полезным, если бы ты написал ему теперь ещё одно письмо с настойчивым увещанием, в котором и ты со своей стороны подчеркнул бы, что вся дирекция почла бы за счастье, если бы он пожелал к нам присоединиться. Так ведь и было нами условлено. Сам я, судя по обращённым ко мне письмам, едва ли могу без навязчивости слишком уж лично к нему подступаться. …

От Элизабет фон Герцогенберг

Лизелей, 8 августа 1884 г.

Чтимый господин Иоахим,

тыщу раз спаси вас Бог за красивую гайдновскую муку, и коли моя затируха в понедельник придётся вам по вкусу, то я уж сердечно порадуюсь. Гляжу я, как мне почтовый листок достаётся, и в толк не возьму, чем это меня любезный господин одарить вздумал. И насмеялась же я, как увидала, что в пакете-то.

Так вот, в понедельник навестите-ка нас как следует да не оставляйте этих двух чистеньких девчушек. Жалко было б. И, может, кто там сыщется, кто их вам сопроводит. Мы усердно молимся, чтоб погода продержалась да чтоб беленькое платьице старшей дочки ни пятнышка не схватило, как пополудни наверх к госпоже Шуман пойдёте. То-то ей радости будет, как вас завидит. И от души я ей это уступаю, потому как у самой того добра вдосталь.

А вот посидеть тихонько в нашем домишке вам уж придётся, чтоб мы вас ещё долго поминали, как вы давно опять уедете.

Я всё прикидываю, нельзя ли нам в Эйзенах, когда вы там старого господина Баха чествовать будете. Уж до того хочется в мессе подпеть. Альтом ли, сопраном — куда ни поставь, лишь бы петь, во славу Господа нашего и старого господина, да под вашей палочкой!

Дозвольте мне это, прошу покорно!

И сердечный привет от моего мужа, а также благородным дочерям Элизабет Герцогенберг.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 10 августа 1884 г.

Дорогой Иоахим!

Большое спасибо за твоё обстоятельное письмо. Я напишу Герцогенбергу, хотя и опасаюсь на него напирать. Моё мнение по-прежнему таково, что на долгий срок место ему бы не понравилось. Рейнбергер всё же, как мне кажется, ещё не невозможен: о недуге руки и мне рассказывал Леви, но если он с ним может справлять свою должность в Мюнхене, то, верно, сможет и у нас. Так что дело всё же ещё за прямой попыткой.

Если бы можно было предложить Герцогенбергу здесь ещё что-нибудь иное, например руководство хором a cappella, для которого он отлично подошёл бы, то дело, быть может, имело бы для него больше притягательного. Но это ведь невозможно. Итак, остаётся выходом, если с Рейнбергером решительно ничего не выйдет (во что я ещё не верю), склонить Герцогенберга к временному принятию должности. Такое устройство имело бы и ту выгоду, что министр мог бы тогда, как мне кажется, его назначить, не будучи слишком связан согласием Сената. В этом смысле я и хочу написать Герцогенбергу.

На пересылку венецианских инструментов в Берлин для более тщательной их проверки министр своего согласия не дал, так как он ещё не может с уверенностью предсказать, будут ли у него средства на покупку. Поэтому он пожелал, чтобы инструменты были осмотрены сведущим лицом на месте. Тут я опять прихожу к тебе с просьбой, чтобы ты на это решился. Ты теперь поблизости и мог бы ведь ограничиться проверкой инструментов скрипичного рода. Прошу тебя, сделай это. Нескоро мы найдём опять столь хороший случай положить основание музею музыкальных инструментов. Расходы тебе наверняка будут возмещены, либо отсюда, либо продавцом. …

Послезавтра я еду в Лейпциг, затем в Дрезден, наконец в Веймар, чтобы освежиться в прохладных залах библиотек. Первый том Шютца почти готов; он содержит: 1) «Воскресение», 2) «Семь слов», 3–6) Четыре «Страсти». Только что отпечатан небольшой очерк «Об отношениях Себ. Баха к Хр. Фр. Хунольду и Мариане фон Циглер». Я пришлю его тебе, как только он выйдет. Другая, бо́льшая работа, «К истории немецкого домашнего пения в XVIII веке», появится в первом выпуске «Ежеквартальника». … Вернейше твой Филипп Шпитта.

От Генриха фон Герцогенберга

Лизелей, 15 августа 1884 г.

Глубокоуважаемый друг!

Быть может, я слишком много на себя беру, полагая, что письмо от меня может доставить вам некоторое развлечение и рассеяние при дурной погоде и скучном лечении; но я всё же отваживаюсь, тем охотнее, что мне есть рассказать о примечательных переменах, произошедших здесь со времени вашего последнего милого посещения. Началось у моей жены, потом постепенно перешло на меня, и в один прекрасный день мы с изумлением заметили, что глубоко погружены в разговор о Берлине. Не отрицать, что вопрос сильно переменил своё лицо с тех пор, как практическая музыкальная деятельность более не существует — или по крайней мере в эту минуту более не существует — как противовес. Милая перспектива обрести такую, какая тогда у меня была, упала в колодец, и я, как говорится, свободен и, по всей вероятности, останусь таким ещё надолго, ибо лакомые места не стряхиваются с дерева, как сливы. Должность же при Высшей школе тем временем приобрела от последних разговоров с вами совсем иное лицо! Тут речь уже не о хроническом школьном педантстве, а об остром. Я мог бы её принять, ибо у меня нет принуждающего препятствия, ибо для всякого человека, конечно, хорошо пройти через всё, ибо я вовсе не могу поручиться, что она не сохранит для меня и непреходящей ценности, когда я хоть раз пройду с флейтою и литаврами сквозь огонь и воду; ибо, по вашему заверению, я, с другой стороны, могу её и снова пристойным образом оставить, если меня вдруг приманит издали красивый хор или во мне поселится парализующее все силы недовольство своей судьбой.

Я мог бы её принять, и притом с повторною благодарностью за то непомерное доверие, с каким она мне неоднократно предлагалась, в истинном восхищении перед той прелестной манерой, с какой вы трижды дали себе сказать «нет»; мог бы даже утверждать, что грамматики заблуждаются, будто не два, а три отрицания дают утверждение, — но при прохладном дожде всё же предпочитаю дать вам трактат о собственно ядре вопроса, чтобы вы, прежде чем мы будем говорить дальше, могли осмотреть меня кругом со всех сторон.

Так называемый класс композиции — одна из тончайших и неопределимейших вещей, строго говоря, слишком тонкая, чтобы быть пойманной в программу, — по моему мнению, не есть школа в ходячем смысле слова. Ученик, достигший зрелости для этого класса, должен знать всё, чему можно научить, и, собственно, должен бы быть отпущен. Талант и характер в мгновение ока сделают из него художника, который более или менее самостоятельно сделает свои первые шаги. Чтобы привести в текучесть некоторые застывшие пункты усвоенного, для многих окажется благоприятным справляться не только у мёртвых классиков, из которых каждый вычитает лишь столько, сколько он — cum grano salis! — уже сам сумел бы сделать, но и пользоваться при этом поддержкой и руководством того, кто умеет вчитываться глубже. Это свободное общение с более зрелым художником — если посчастливится, истинное благословение небес! — выпадет ученику класса композиции по праву! Если в этом ещё должно быть какое-то благословение, то делу надлежит сохранить характер свободного общения сколь возможно более полно. Учитель в особенности должен иметь возможность через сострадание становиться сведущим, он должен, так сказать, влюбиться в ученика — а для этого всегда охотно остаёшься вдвоём! Ужас перед массовым избиением, какое учителю приходится совершать за один час над шестью скверными сонатными частями, у меня ещё не преодолён; я всё ещё слышу ту прохладную, отсутствующую манеру, с какой каждого из нас отделывали, иногда вперемешку с жалкими попытками выказать тому и другому больше участия, в целом же — невпечатляющее, удобное вещание оракула. Если бы я при точной самопроверке когда-нибудь обнаружил себя сидящим на этом треножнике, то со стыда сбежал бы за ночь, а ущерб понесло бы юное птичье племя!

Итак, я прежде всего должен был бы просить о позволении изолировать каждого ученика, иметь каждого по целому часу наедине, а всех шестерых или семерых собирать раз или два в неделю на семинар, где занимались бы тогда более общим или же разбирали бы в pleno тот или иной более примечательный случай из единичной практики. Дальнейшее основание этому — также, пожалуй, недостаток у меня всякого красноречия общего свойства; частный случай или умное, толковое лицо ученика могут увлечь меня далеко — только это плохо удаётся перед шестью праздно стоящими вокруг слушателями и вообще не удаётся при отмеренном скупом времени.

Быть может, желаемый мною метод будет стоить мне больше времени, чем вы хотели бы от меня требовать; но я охотнее приложил бы его «безвозмездно», чем отказался бы от него и поставлял дурную работу.

Так как я ведь не хочу ничего иного, кроме как помочь вам перебиться через дождливый день, то могу, не страшась всех мышеловок, обратить к вам и ещё один вопрос: как бы вы поступили с Килем, если бы я сегодня дал согласие? Произойдёт ли выстрел с кафедры, который должен уложить его на покой, до начала учебного года или, скажем, лишь к Новому году? пришлось бы мне на практике взять на себя его обязанности, пока он на бумаге ещё должен их исполнять? или вы позвали бы меня в Берлин лишь после того, как выстрелите? Далее, я охотно услышал бы поподробнее о той жуткой штуке, что зовётся «Академическим сенатом», — у меня лишь смутное представление о неких берхтесгаденских коробочках, где одна вечно сидит в другой, но я не мог дать никакого объяснения моей всегда весьма любопытной жене об этом жестоко брошенном вами слове. Далее, когда и где засели каникулы? (этот вопрос исходит от моей в остальном весьма храброй тёщи), и в заключение: согласились бы вы на одно- или двухгодичный контракт?

Последние вопросы, впрочем, заходят решительно слишком далеко, как вы и сами, верно, усмотрите, и могли бы стать для меня неприятными даже в суде; к тому же опять льёт с неба с такими демоническими порывами, что я не хочу идти дальше и вместо этой письменной партии предпочитаю сыграть с тёщей партию практическую — в шахматы. Да и у вас довольно материала для переработки. Охотно услышал бы я ваше мнение, принимать мне или нет. Орёл или решка?

Головою и сердцем ваш! Герцогенберг.

Генриху фон Герцогенбергу

Бад-Гастайн, у Мозера, 21 августа [1884 г.]

Чтимый друг!

Тотчас, в первую же минуту, как я получаю ваше письмо от 19-го, я должен высказать вам слово сердечнейшей благодарности за доверие, с которым вы, вопреки иным сомнениям и ещё не оговорённым пожеланиям, присоединяетесь ко мне и прочим коллегам в дирекции Музыкальной высшей школы. Правда, безусловного согласия я из вашего предыдущего письма не вычитал (Бисмарк, верно, вряд ли когда обратит на меня внимание!); но то, что я вычитал, придало мне бодрости, ибо мне не показалось высказанным ничего неисполнимого. И потому вы можете рассчитывать на мою лучшую волю, а наверняка и на волю моих коллег, чтобы способствовать тому, дабы в надлежащем месте ваши пожелания были по возможности учтены. Прежде же всего хочу успокоить вас насчёт призрака «Академического сената», несмотря на то ужасное разъяснение, что он означает «высшую музыкальную инстанцию» Прусского государства! Вы в вашем качестве главы мастерского ателье и члена дирекции имеете в нём постоянное место и голос (прочие смертные избираются в него на три года). К сожалению, деятельность этого органа сводится почти лишь к тому, чтобы давать отзывы о коллегах, страдающих муками о титулах или орденах; реже встречается оценка какого-нибудь сочинения, приобретения для библиотеки, где тогда обыкновенно избирается референт. «Греха в том нет, да и красы немного» — сидеть в нём; быть может, вы поможете сделать это покрасивее: я думаю, можно было бы кое к чему подвигнуть! Времени это, впрочем, отнимает немного — в среднем одно заседание в две-три недели, часа на полтора-два.

В нашу преподавательскую деятельность Сенату вмешиваться нечего; мы как главы наших отделений ответственны единственно перед господином министром. Вы можете изолировать сколько угодно; можете выбирать себе учеников или распределять их одному из трёх других учителей композиции — словом, вы совершенно вольный господин! Но мне лично совершенно из души сказано то, что вы говорите о способе содействовать ученикам, — это я добавляю как коллега, если вам угодно это слышать. Семинар, на котором предпринимался бы, скажем, разбор какого-нибудь шедевра (Мессы си минор, сонаты до минор Бетховена, «Идоменея», какой-нибудь гайдновской симфонии), — этого недостаёт, и мне кажется, что это было бы весьма развивающим. — В целом при пожизненном назначении в Пруссии имеется в виду 18 рабочих часов, что, однако, разумеется, не означает, будто вы должны давать столько часов! Занятие работами, заседания, экзамены: вы вряд ли обойдётесь меньшим. —

Общий отпуск приходится на месяцы август и сентябрь. Что вам понадобится сверх того для отдыха, должно быть оговорено особо. Вы не выскажете пожеланий, не совместимых с благополучием института, это я знаю наперёд.

Киль, если память меня не обманывает, должен быть уволен на пенсию первого января; сохранение его деятельности было бы невозможностью. На первые три месяца нам придётся, верно, обойтись так: быть может, вы переедете в Берлин и раньше, чтобы во всём осмотреться.

Я с ужасом замечаю, что чернила пристают; надеюсь, не до нечитаемости этого беглого радостного возгласа, который должен завершиться здравицей вам и вашей чтимой супруге! Я ещё сегодня напишу радостную весть в Берлин. Сердечно преданный Й. Й.

Генриху фон Герцогенбергу

[Гастайн], 22 августа [1884 г.]

Чтимый друг!

Истинным кошмаром стало для меня сегодня ночью то моё сообщение к вам, что при пожизненных назначениях рассчитывают на занятость в 18 часов. Это верно для «ординарных» учителей (в отличие от экстраординарных), но вас никак не касается, ибо ваша деятельность зависит от чувства долга перед вашими учениками и вашею должностью. Вас призывают как главу «мастерской школы» композиции (по аналогии с мастерскими ателье Менцеля, Кнауса и прочих у живописцев) и в качестве такового назначают министром руководителем преподавания композиции в Кор. высшей школе музыки. Ибо по статуту руководитель теоретического преподавания, входящий в нашу дирекцию высшей школы, должен быть взят из числа мастеров, имеющихся при Кор. академии. Время, которое вы посвящаете ученикам, зависит единственно от вашей совести, и вы можете при вашем назначении на худой конец внести оговорку, что не желаете быть обязаны более чем к стольким-то учебным часам, например к 10–12 (моя норма).

Что на экзамены, заседания дирекции и прочее иногда уходят целые дни, вы знаете; но это бывает не слишком часто. К вашему жалованью (которое составит, верно, 6000 марок, не меньше) прибавляется за те годы, в которые вы председательствуете в дирекции (каждые четыре года по алфавитному порядку), 1500 марок. Об этом я, кажется, никогда не рассказывал. Я вчера послал радостную весть о вашем согласии тайному советнику Йордану, нашему докладчику. Ваш Й. Й.

От Генриха фон Герцогенберга

Лизелей, 25 августа 1884 г.

Чтимый друг!

По совершенной ясности и покою, что во мне обитают, я хорошо вижу, что хорошо сделал, отложив пока моё прежнее суждение о берлинском месте к предрассудкам! Итак, меня призывает, несмотря на то что я австриец и им остаюсь, Кор. прусская Академия художеств, отделение музыки, с условием, что я буду держать открытым ателье для учеников подотделения Б, Высшей школы музыки. Понял ли я теперь эту для дикаря, каков я есть, всё же изрядно сложную организацию? Только говорите вы мне слишком уж много о деньгах, и о слишком уж больших деньгах! Когда позаботился ими о своей берлоге, насытился и оделся, тогда, по мне, пусть чёрт берёт остальное. Но так как мне ведь приходится жить на свете, который не знает иного мерила, то я, мечтая, суну тот остаток в карман.

Прошу теперь лишь сказать мне, что я должен делать. Придёт, верно, большое письмо, на которое мне придётся отвечать в неком более торжественном стиле. Должен ли я при этом поставить моё условие, чтобы мне позволили давать столько часов, сколько я сочту необходимым (но не менее 12) или сколько выдержим я и ученики? Или это пойдёт лишь позднее? И должен ли я купить себе на рынке красивую бумагу in folio? Вы ещё доживёте до того, чтобы увидеть, какого неотёсанного медведя вы изловили! Теперь уж вам придётся собственноручно продеть мне кольцо в нос и научить меня плясать!

И ещё кое-что пришло мне в голову, раз уж вы так добры и наверняка не захотите выставить ваше новейшее открытие на посмеяние: если бы вам пришлось пожелать снова от меня избавиться, то вам нужно лишь исподтишка велеть предложить мне приятное, жирное концертное место; мне тогда и понимать намёка не придётся, а я всё равно ему последую.

Бедные мальчишки, мне их, однако, жаль, тех, кому последние годы так хорошо жилось! Вытаращат же они глаза! Чем меньше таланта, тем суровее, чем больше таланта, тем строже за них возьмутся, но всех — с любовью и бодростью. Неряшества в манере письма не потерплю ни у кого. Должен ли я в таком случае самого ученика брать в оборот, или это превышает мои полномочия, будучи одновременно вторжением в сферу моих «низших» коллег? Прошу об обстоятельном ответе на это, ибо для меня это очень важно. Сделать мои теоретические воззрения по возможности сходными с воззрениями прочих, мне думается, в Высшей школе будет не так уж трудно.

Я много спрашиваю, но думаю спросить ещё больше, ибо полагаю, что у вас теперь между двумя купаниями больше времени для ответов, чем позднее в Берлине.

На сегодня, однако, довольно! К первому января мы во всяком случае будем на месте; что станет с нами до тех пор, мы не знаем. Сердечный привет от нас обоих! Ваш Герцогенберг.

Моё замечание насчёт австрийца, каким я есть и хочу остаться, относится, разумеется, лишь к, может быть, необходимой натурализации, а не к «чиновничьей присяге» на время моей деятельности! Но прошу об ответе и успокоении! Мне это снилось!

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн (Ганновер), 27 августа 1884 г.

Дорогой Иоахим!

… Что Герцогенберг хочет принять должность при школе, — это, конечно, лучшее, что могло случиться. Если и не ко всему, что он мыслит в искусстве, можно сказать «аминь», то мне всё яснее становится, что из всех, кто мог бы приниматься в расчёт, он самый выдающийся. За Кана я особенно рад, что он станет учеником Герцогенберга; значительное и одухотворённое в нём наверняка должны его в высокой степени побудить и подвинуть вперёд, а здоровой природы в нём довольно, чтобы снова отделить ту примесь серого, крохоборческого склада, какая могла бы передаться ему при этом случае. Неужели в состоянии Киля наступил столь решительный поворот к худшему, что уже теперь можно всерьёз браться за назначение преемника?

Исполнением моей симфонии, о котором ты упоминаешь, я и вправду имел совсем большую радость. Оркестр усвоил музыку с такою лёгкостью и живостью, что на первой репетиции я едва понимал, что со мною происходит. Более долгого времени потребовало, разумеется, Adagio, пока оно не было по-настоящему прочувствовано и не зазвучало соответственно. Но затем оно удалось совсем особенно хорошо и встретило особый успех. Иные изменения, которые я внёс — во всех частях — после исполнения два года назад, впрочем, сослужили добрую службу, и для меня самого вещь через это исполнение и через сочувствие, какое оно нашло, снова стала новой. — …

От Генриха фон Герцогенберга

Лизелей, 2 сентября 1884 г.

Глубокоуважаемый друг!

Я был в большом и понятном волнении из-за «национального трения», как выразилась одна кухарка, и почерпнул из вашей телеграммы, а теперь из вашего письма некоторую надежду, что эта часть трудностей разрешится. Иначе обстоит дело, судя по пришедшему тем временем письму Шпитты, с кардинальным вопросом.

Кардинальным не только потому, что от него зависит всё прочее, но и потому, что прежде всего надлежит склонить конклав Академии к тому, чтобы избрать меня в кардиналы!

Шпитта говорит, и, я думаю, с полным правом, что на это мало надежды. Но что же тогда? Вы можете передать преподавание в высшем классе композиции лишь члену Академии, которому ею поручена «мастерская школа» (вагнеровское влияние); господа из Академии не усмотрят никакой причины, почему им избирать меня туда, — и дело в колодце. Об одном лишь я сожалею: что вы мне об этом ненадёжном и менее всего уже проясненном положении дел не сделали ни малейшего, даже самого тихого намёка! Я ведь могу молчать как могила и молчал бы, пока вы сочли бы это за благо. Но так, ничего не подозревая, как я был, я совсем спокойно всё устроил, чтобы скоро и с достоинством можно было сняться из Лейпцига: сообщил о предстоящей перемене правлению моего бедного Баховского общества, отказался от квартиры, осушил иным друзьям слёзы — словом, распоряжался и хозяйничал делом, как будто имел все права считать его своим.

А теперь у меня волосы становятся дыбом! Я, может быть, в наилучшей вере оказал вам этим дурную услугу! Чего доброго, до бедного Киля дойдёт слух, что ему роют не ров, а могилу, и мы оба окажемся самыми жалкими лемурами, какие только бывают!

Я сразу по получении письма Шпитты разбросал по всем четырём ветрам пачку открыток, чтобы задушить возникновение слуха в зародыше, а в случае нужды преследовать его и убивать вплоть до десятого колена. Но что это поможет? Хотя я и не нахожу в себе никакого чувства вины, всё же я очень сожалел бы, если бы вы хоть в малейшей мере пострадали оттого, что дело стало известным.

Очень радует меня услышать, что вы в пятницу приезжаете в Зальцбург. Я в субботу утром явлюсь собственной персоной к вашему порогу и постучу (приеду с халляйнским поездом).

Это самое разумное! В тревогах и волнении ваш Герцогенберг.

Кларе Шуман

[Зальцбург], 12 сентября [1884 г.]

… Вчера я очень много говорил о вас и должен был много рассказывать о вас и обо всех ваших близких! Добрая королева Мария Ганноверская в Гмундене, где я у неё гостил, вспоминала о вас так тепло и сердечно, что вас порадовало бы это услышать, хотя вы ведь и привыкли к тому, что вас носят на руках. Но было нечто столь простое и трогательное в том, как она вызывала в памяти прежние прекрасные дни в нынешнем, более бедном, и с верностью помнила также о вас и о вашем чудесном искусстве! У этой женщины тёплая душа, а испытания её углубили; я рад, что наконец решился исполнить давнее намерение этого посещения. Вам следовало бы тоже когда-нибудь это сделать! …

Генриху фон Герцогенбергу

Веймар, 28 сентября [1884 г.]

Чтимый друг!

Одно слово я должен написать отсюда под впечатлением проведённой здесь вчера репетиции к Баховскому празднеству, что я всё же живо сожалею о том, что вас и вашей милой жены не будет в Эйзенахе. Дело в том, что здешние люди сделали своё дело совсем превосходно; с любовью подготовленное, всё прошло чисто и с подъёмом. А эрфуртский хор в восемьдесят человек, который я завтра хочу осмотреть, должен, поскольку он исполнял Мессу ещё в прошлом году, быть в ней ещё более дома, чем здешние сто двадцать. Сегодня я провожу с веймарским оркестром ещё репетицию Сюиты и Скрипичного концерта. К исполнению пойдут мои четыре oboi d’amore и три трубы. Рождественской симфонии с двумя английскими рожками и двумя гобоями д’амур я особенно радуюсь.

Что до вашего дела, то Йордан, ввиду бросающегося в глаза всем ученикам и учителям душевного состояния Киля, счёл почти неизбежным, что дело стало известным. Все мы держимся за вас как за преемника и радуемся, что можем делать это с вашего разрешения. Правда, Киль говорит, что чувствует себя настолько лучше, что хочет преподавать; но немыслимо, чтобы это вышло. Шпитта его видел и находит, что лучше ему не стало, хотя его врач и отказывается выдать свидетельство о непригодности. Чтобы школа не страдала, прибегнут, верно, к средству затребовать заключение у незаинтересованного врачебного авторитета.

Когда я обсуждал состояние здоровья Киля с его прежним учеником, органистом Шульцем, который среди учителей композиции школы занимает видное положение, он по собственному почину заметил, что вы были бы для него желаннейшим начальником отделения. А ведь он знает вас лишь по нотам, не лично! Я не премину держать вас в курсе наших дел по моём возвращении. — К сожалению, не «до свидания в Эйзенахе»!

Оставайтесь нам верно расположены и передайте вашей чтимой жене много милого и доброго от вашего весьма преданного Йозефа Иоахима.

Генриху фон Герцогенбергу

Веймар, 1 января 1885 г.

Мой дорогой господин фон Герцогенберг!

Должно быть, я весьма ненадёжный деловой человек; если это так, то отнесите это теперь на счёт моих тысячи домашних хлопот: дела по опеке, денежные обязательства, газетные утки обо мне — ах, и так много прочего! Я полагал, что ответил на ваше предпоследнее письмо так, чтобы вы заметили, сколь незаменимым я считал именно вас (при моём желании добросовестно заботиться об основанном мною институте) и буду продолжать считать. Но я и в глубине души удручён тем, что один несу ответственность за то, что так долго вожу вас за нос относительно положения дел. Я слишком хорошо к вам отношусь, чтобы принуждать вас к чему-то, о чём вы потом могли бы пожалеть, — к потере дирижёрской деятельности, если вам не могут сделать положительного предложения. И вот я после вашего предпоследнего письма ещё раз совещался с Грайфом и Йорданом (министериальным директором и докладчиком) и убедил их, что при всей гуманности положение с Килем не может более длиться; совершенно независимо от вас. Наносится ущерб институту, ради любви к которому я добровольно отказался от своего директорства, чтобы через Киля создать в дирекции новый элемент развития. Лишь невыгоды принёс этот шаг делу до сих пор. И я раздосадован, что при моей готовности к жертвам не нахожу более горячей поддержки у управления. Я очень живо обрисовал опасность вас потерять, возбудил и должный страх перед этим (что при добром мнении всех причастных о вас было нетрудно), и Йордан обещал мне написать вам напрямую. Вам хотят предложить временно замещать Киля, если необходимое увольнение на пенсию в исполнении покажется слишком жёстким, — но замещать за жалованье, что, даже если вы будете и против, потому необходимо, чтобы государство показало, что на вас полагают достаточный вес.

Вот как обстоят дела; так что о высвобождении меня и всех желаний удержать вас не может быть и речи. Но без положительных предложений ловить вас на вашем великодушном намерении захотеть подождать — этого никто и помыслить не должен. Дело должно теперь в ближайшие недели созреть для решения. Висбаден с его курортной публикой и его роскошным существованием — не место для вас, для этого вы мне слишком дороги! Если только здоровье вашей жены этого не потребует, чего все добрые духи да отвратят! …

Эрнсту Рудорфу

[Франкфурт-на-Майне, 21 января 1885 г.]

Дорогой Рудорф!

Из прилагаемой программы ты увидишь, что я играл твои шумановские переложения в Эльберфельде: Бутс — хороший музыкант, и потому пьески прошли очень отрадно, да и понравились изрядно. Я играю их теперь ещё только в Базеле, где в тот же вечер исполняют вдобавок твою увертюру к «Экберту», 25-го, что меня радует. С Хиллером я виделся, он очень сердечно о тебе вспоминал; но было весьма горестно, хотя он, несмотря на свои страдания, держался и даже настоял, чтобы я остался к столу. Ужасное существование, которому пожелаешь поменьше телесной сопротивляемости. Голова его ясна; но о работе и думать нечего: бедный друг!

Скажи же мне, как обстоит дело с Филармонией и школой; мой адрес для Базеля (25 и 26-го) — Риггенбах-Штелин, член комитета, у которого я живу. Читал ли ты бранный отчёт Икса о Девятой? К тому же там есть и ложь, ибо фрейлейн Ментер пропустила два такта, и мы перескочили вслед за нею. — Что только делать с этим сбродом? Уехать прочь из Берлина было бы, пожалуй, самым разумным! Прощай! Я хочу сегодня музицировать у госпожи Шуман; здесь хорошо играют камерную музыку. Старая музыкальная культура! …

От Филиппа Шпитты

Берлин, 28 января 1885 г.

Дорогой Иоахим!

… Ты желал от меня более точных сведений о деловой стороне этого литературного предприятия. Вот они:

С самого начала должно было быть твёрдо установлено, что «Ежеквартальник» может выходить лишь у Брейткопфа и Гертеля в Лейпциге. Всё ещё существующая репутация этого издательства и его далеко простирающиеся связи доставляют ему перед всеми прочими фирмами безусловное преимущество. Гертели, отпугнутые весьма скверным деловым опытом, который они имели с «Ежегодниками» Хризандера, согласились, правда, взять издание, но сочли нужным отказаться платить издателям и сотрудникам гонорар.

Мы всё же отважились на это предприятие, рискуя не только делать даром нашу собственную работу, но и платить гонорар нашим сотрудникам из собственного кармана. Правда, у нас была и надежда, что удастся собрать скромную субсидию в 1800 марок в год от любителей музыки и меценатов, какая нам была бы нужна, чтобы оплачивать работу над «Ежеквартальником» умеренным гонораром в 30–50 марок за лист и дать редактору за его труды и издержки небольшую отступную сумму.

Надежда эта до сих пор и отдалённо не сбылась. К большому моему неудовольствию, у состоятельных знакомых и иных людей, на чей интерес я полагал, что могу рассчитывать, я попал не в ту дверь. Извинялись, что в данную минуту, к сожалению, не в состоянии, и так далее. Не более чем около 500 марок я собрал. Адлер выхлопочет небольшую субсидию у австрийского правительства, может быть 300 марок. Тогда всё ещё остаётся раздобыть тысячу марок.

Итак, если бы ты знал одного или нескольких меценатов, которым доставило бы радость здесь поучаствовать, мы были бы тебе за это очень благодарны. Звучит, быть может, самонадеянно, но вовсе не должно так звучать, если я скажу, что считаю предприятие у нас в хороших руках и что, кроме Хризандера и меня, теперь ведь никто в Германии не имел бы мужества хотя бы начать строго научный музыкальный журнал. Это, правда, заслуга небольшая, но всё же заслуга. Если же нам придётся не только работать даром, но ещё и приплачивать, то охота со временем, пожалуй, пропадёт, или по крайней мере иссякнет состояние. …

Сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

[Берлин, 9 апреля 1885 г.]

Дорогой мой Стэнфорд!

Ваша увертюра вчера вечером прошла очень хорошо и была очень хорошо принята. Она мне очень нравится, и я с большим удовольствием разучивал её с оркестром. Мы репетировали её дважды; так что, думаю, вы остались бы довольны. Я дирижировал по оригинальной партитуре, так как у Поллини не хватило времени дать её переписать; сегодня я отослал её обратно и попрошу отдельную партитуру, поскольку оркестр будет играть увертюру в обычных концертах.

В субботу я играю мой Венгерский концерт в Ганновере. Ваши планы на будущий год меня очень радуют. Дайте мне поскорее знать добрые вести и передайте мой сердечнейший привет вашим милым домашним. Искренне ваш Йозеф И.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 28 июня 1885 г.

Дорогой Иоахим!

К сожалению, мне пришлось сегодня покинуть репетицию, не успев ещё раз с тобою переговорить. А у меня было ещё кое-что на сердце по поводу Шютца, и я прошу тебя позволить мне изложить это письменно. Это необязательные мнения, которые, быть может, лишь тем приобретают несколько большую ценность, что покоятся на наблюдении обычаев, господствовавших во времена Шютца.

Я полагаю, что отдельные напевы отнюдь не следует петь вне такта. Это не речитативы, а ариозо. Собственно современный речитатив появляется лишь полстолетия спустя, с А. Скарлатти. Тактомерное пение, разумеется, и здесь не исключает свободной манеры исполнения, но, чтобы её применять, наши певцы должны были бы владеть делом внутренне и внешне совершеннее. То, что сегодня довелось услышать, было по большей части бесстильным месивом; большинство не имело и понятия о потребной здесь манере исполнения. Они её до среды едва ли обретут; и тут мне кажется вдвойне необходимым, чтобы они по крайней мере пели правильно.

Шютц во многом ещё применяет манеру декламации фигуральной музыки XV и XVI веков, происшедшую из григорианского хорала. Ударный слог стоит иногда на слабой доле такта и имеет малую длительность, безударный стоит на сильной и имеет бо́льшую длительность. Но из этого вовсе не следует, что теперь и петь надо по мерке кажущихся нам необходимыми тактовых черт. Места вроде

[нотный пример]

он, однако, говорил, ибо они не ведают, что творят

имеют, согласно нашему словесному ударению, акцент на «а(бо)» и на «что», несмотря на то что слоги оба раза падают на четвёртую четверть. По отношению к ним всегда нужно помнить, что и Шютц знает, пожалуй, тактовое предначертание в общем, но ещё не тактовые черты. Четверти такого построения можно, правда, в конце концов разделить на четыре, но по ходу ритм меняется сообразно речевому ударению. Это относится и к хору. В заключительном хоре, например, место

[нотный пример]

кто Божью муку чтит во славу

сегодня всё пели так, что на слоге «му(ку)» был слышен толчок синкопы, тогда как желаемая Шютцем ритмизация такова:

[нотный пример]

Кто Бо-жью муку во сла-ву

Где в генерал-басе вступает так называемое bassetto, то есть инструментальный бас примыкает к тенорному или альтовому голосу как к самому в данный момент низкому, там, я думаю, контрабасы должны молчать. Если они идут вместе, то иногда делают голосоведение неясным и ослабляют действие вновь вступающих певческих басов. На до в 12-м такте вступительного хора мне это сегодня всё время было очень ощутимо.

Я полагаю, что вступительный и заключительный хоры в целом требуют более бойкого движения Andante. Как их сегодня пели, они звучали — в особенности заключительный хор — тягуче и устало. Сильное вступление и свежее, мужественное существо кажется мне, однако, в особенности для последнего совершенно необходимым. При этом, по моему мнению, и орган должен бы играть сильнее, чтобы певцы сами его слышали и так предохранялись от понижения строя. При сопровождении отдельных напевов Шульц мог бы ещё больше менять регистры.

Будь у нас лучший Христос, я был бы уверен, что вещь действовала бы потрясающе. Надеюсь, она и вопреки господину Иксу удержится на воде собственной своей силой.

Сердечнейше приветствующий тебя твой Филипп Шпитта.

Кларе Шуман

Вилла Тун, Гмунден, 11 сентября [1880 г.]

Дорогая, чтимая госпожа Шуман!

Без моего приветствия к тем многим, что принесёт вам ваш день рождения, не должно пройти тринадцатое! Он наверняка из самых задушевных! Я от всего сердца надеюсь, что доброе начало послелечения даст вам отпраздновать совсем безоблачно прекрасный день с милыми дочерьми и внучатами. На Зальцберге я сердечно радовался тому, как свежо и мужественно вы смотрите навстречу зиме, и дай Бог, также и нам, прочим чадам человеческим, чтобы вы исполнили все добрые замыслы. Да будете вы ещё долго на радость себе и нам черпать из чистого, полного источника вашего чудесного искусства! —

Жаль, что вы не наслаждаетесь ещё прекрасным горным воздухом; я нахожу, несмотря на дождливую погоду, на здешних прекрасных холмах величайшее благо и думаю, что восемь дней, которые я проведу у доброй королевы Ганноверской, дадут мне очень хорошо отдохнуть после гастайнского лечения, которое меня всё же несколько утомило.

Я здесь с седьмого сентября, хотел сперва нанести лишь короткий визит, но был так сердечно приглашён остаться подольше, что продлю своё пребывание по крайней мере до тринадцатого. Затем поеду через Мюнхен домой к Паульхену и надеюсь прибыть туда семнадцатого. Я едва ли могу впопыхах дать понятие о прелестном гостеприимстве, какое здесь оказывает высокая хозяйка. Полнейшая непринуждённость, и при этом мне доставляет величайшее удовольствие та сердечная, понимающая радость, какую особенно принцесса Мария находит в лучшей музыке. Вчера я сыграл ей сонату ля минор Шумана и сонату соль мажор Брамса с Лабором, и она тотчас же прочувствовала всё прекрасное. Она и сама играла, но, к сожалению, беглость не равна музыкальному чувству, что она, впрочем, прекрасно знает и высказывает с величайшей скромностью. — Вас и всех ваших дорогих многократно приветствуя, пребываю в сердечном почтении ваш Йозеф Иоахим.

От Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин], 8 октября [вероятно, 1885 г.]

Уважаемый господин Иоахим,

мы только что по недосмотру отпустили Вашего слугу — правда, с жалкой телеграммой, но без ответа на Ваш любезный вопрос. Славочка благодарит так же растроганно, как и её хозяйка, — она вполне бодра и просит позволения весной как-нибудь насвистеть Вам что-нибудь.

Если б я только могла как следует поблагодарить Вас за вчерашний вечер — за трогательное добродушие, с каким Вы снесли моё бренчание, и за Вашу игру, о которой я ничего не скажу, потому что не могу. Потом я чувствовала себя как тот человек, что зимой по неведению переехал верхом замёрзшее Боденское озеро, — мне стало стыдно за свою дерзость, но удовольствие заглушило во мне всякую совестливость и прочие нравственные чувства. В следующий раз Вы непременно застанете меня немного лучше подготовленной, и я, быть может, отважусь на сонату ля минор. Если хотите осчастливить нас вполне, то просто объявляйтесь в следующий раз — мы ведь всегда дома. Духов, которых Вы вызвали, Вам теперь не отпустить, но, право, Вы первым произнесли слово о музицировании! Воздай Вам Бог.

Преданная Вам

Э. Г.

К Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин, вероятно, осень 1885 г.]

Уважаемая госпожа!

Вы так мило и дружески высказались о том, что мой музыкальный визит на днях доставил радость Вам и Вашему милому мужу, что я не хотел бы вовсе обойти это молчанием, как будто бы я полагал себя дающей стороной. Звучит это довольно сухо, и, пожалуй, не менее сухо прозвучит и то, что я вовсе не смотрю на Вас как на просто любительницу музыки: во мне живёт самое серьёзное, товарищеское уважение к Вашему умению, — так примите же Вы и Ваш супруг раз навсегда моё признание, как глубоко я, художник, ощущаю Ваше и его пребывание здесь осчастливливающим обогащением. А что я это высказал — простите мне на сей единственный раз: больше этого не случится!

В искреннейшей преданности

Йозеф Иоахим.

От неё же

[Берлин], пятница [28 октября 1885 г.]

Вы желанный гость, уважаемейший, в воскресенье к шести, да и хорошего австрийского кофе Вы тоже получите.

Посылая Вам вложенное письмо, Вы увидите — прошу Вас — что в нём нет ничего нескромного; я малость восторженно разошлась насчёт половинчатых и цельных, тонких и грубых музыкантов, истинных и деланных приверженцев Брамса вообще и в частности, и не сердитесь на меня за то, что в частностях я ухватилась за Вас как за лучший пример и, раз уж Вы не слушали, разок дала себе волю! А что он, немногословный Брамс, так сочувственно на это отозвался, Вас, может быть, всё-таки порадует, хотя это и само собою разумеется.

Итак, до воскресенья. Финал великолепен, а уж адажио!

Только нет у нас ещё инструмента, а ведь это жестоко трудно — свести эту вещь к двум жалким рукам, труднее, чем из партитуры.

Сердечно преданные

Генрих и Э. Герцогенберг.

От неё же

[Берлин], понедельник [26 октября 1885 г.]

Дорогой господин Иоахим,

я только что славно позанималась пару часов с Вольфом, и когда мы теперь сыграем симфонию в следующий раз, выйдет хотя бы сколько-нибудь ясная картина. Охотно сыграли бы мы Вам её ещё раз в более опрятном виде, чем вчера, и я спрашиваю, не пожелаете ли Вы прийти к нам ради этого в среду или четверг вечером и, может быть, по известной Вашей доброте захватите и скрипку — я скажу и Хаусману, который наверняка тоже охотно послушает симфонию, а Вы, быть может, осчастливите меня тем, что сыграете со мной ре-минорное трио Генриха, что, помимо нас двоих, было бы большой радостью для моего старого отца! А если останутся ещё силы, то мы, пожалуй, попробуем и трио милого Юлиуса Рентгена — думается, он этого очень желает!

Видите, я смело пользуюсь Вашими легкомысленно повторёнными уверениями, что Вы охотно музицируете. А что Вы охотно доставляете радость, я знаю достаточно и оттого надеюсь на Ваше благосклонное согласие. …

Письмо Брамса, заказное, мне нравится — несмотря на то что я так сокрушаюсь о нём — той безусловной правдивостью, что в нём высказана. При убеждении, которое у него однажды сложилось, он, пожалуй, и не мог написать иначе. Однако к дальнейшим осложнениям я никакого сочувствия в себе вызвать не могу. … Неужели у всех искренних людей так, что они часто не находят меры и в своих переходах за неё становятся резки, а порой и грубы?

И мне это не раз ставили в упрёк. …

От Генриха фон Герцогенберга

[Берлин, конец октября 1885 г.]

Уважаемейший друг!

Одно нам ясно (что ясно и Вам): приложенный набросок никуда не годится! Если Вы с Брамсом уже не можете переписываться на прежней ноге и в том прежнем тоне (хотя бы и не как привычное облачение мысли), то Вам, собственно, вовсе не следовало бы ему писать, ибо изменившийся тон именно по случаю художественного сближения вдвойне мучительно контрастировал бы.

Моя жена уже начала в прошлый раз; подождите, может быть, итога нового письма, в котором она от Вашего имени поставит некий определённый предварительный вопрос, чтобы Вы не подвергали себя отказу (которого, впрочем, мы все, разумеется, не можем и помыслить возможным после последнего письма Брамса).

Если он в принципе согласится на симфонию, но мы заметим по обороту его слов, что он ожидает соответствующего письма с Вашей стороны, тогда — по нашему мнению — Вам следовало бы написать ему как обычно, что Вам должно быть тем легче по случаю, который с самого начала вовсе не затрагивает Ваших личных, внехудожественных отношений с Брамсом.

Ещё лучше было бы, если бы Вы сразу написали сами, ибо Брамс — великий враг всяких окольных путей и не усмотрит необходимости в каком-либо посредничестве после его последних, наверняка задуманных ещё сердечнее, чем высказанных, слов. Вы знаете: он сучковат и прост, но очень легко становится нетерпелив в вещах, которые кажутся ему окольными.

Я, например, обратился бы к нему как всегда, сосредоточил бы на самом произведении ту теплоту, что в прежней переписке была и личной, и тем самым, с одной стороны, ничего бы себе не уронил, а с другой — не дал бы получателю письма того зрелища, что я одновременно с тёплыми словами высказываю некое желание, тогда как стилистическое построение письма — может быть, впервые! — избегает всякого, хотя бы и условного, оттенка личного отношения.

Советовать легко, скажете Вы, — но мы ведь и к любому деятельному содействию от всего сердца готовы, какого Вы от нас потребуете!

Сердечнейше преданный Вам

Герцогенберг.

От Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин, 30 декабря 85 г.]

Уважаемый, милый друг,

прошу прощения! Это было так гадко с моей стороны вчера — то бегство! Но, право, оно выглядело грубее, чем было задумано, в сердце своём я имела в виду скромность: госпожа фон Бойльвиц, когда Вы скрылись в цветочной лавке, сказала: ну вот, профессор несёт Вам цветы, — и тут мне стало неловко вроде бы стоять там снаружи и ждать, что Вы вернётесь с цветами в руке, когда Вы и без того, а в последние дни особенно, так жестоко избаловали нас любовью и добротой. И есть во мне маленькая аскетическая черта: как раз там, где мне что-нибудь доставляет наибольшую радость, я не хочу вкусить её сполна. Но как только я убежала, я тут же так об этом пожалела, что охотнее всего повернула бы назад, если бы не устыдилась этого ещё больше. И теперь будьте добры и принесите мне завтра шесть фиалок в знак примирения; я написала бы вчера — видите ли, но и это показалось мне дерзким, ведь я не могла знать, заметили ли Вы вообще моё бегство. Но когда Генрих рассказал, что Вы на меня сердиты, я совсем загрустила и убедительнейше прошу, чтобы Вы мне это забыли.

И не смейтесь надо мной из-за этого письма, из-за пустяка — как Вам, быть может, кажется; мне же это не пустяк, если Вы на меня, хоть чуточку, гневаетесь!

Радуется завтрашнему дню

Ваша полная раскаяния

Элизабет Герцогенберг.

К Кларе Шуман

Берлин, 31 декабря [1885 г.]

Среди всех приветов от друзей Вам и Вашим детям пусть завтра не будет недоставать и моего. Он идёт от сердца и хочет лишь сказать, что Вы всегда передо мной, когда мои мысли могут воспарить из неволи будничного труда к свободе. …

Только что я совершил печальный путь — к Герцогенбергам: она внезапно потеряла отца, доброго, любезного старого господина! Наверное, она и сама Вам об этом напишет. Это так неожиданно вторглось в радостное настроение от поистине доброго успеха его симфонии. Бедные друзья!

Я всё ещё под чарами прекрасного эпистолярного крещендо в чудесных сообщениях о Шумане, которыми Вы нас одарили, перечитываю их снова и снова. …

От Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин, 2 февраля 1886 г.]

Уважаемейший, я хотела бы просить Вас, если это возможно Вам и Вашим, прийти и вправду к семи. Леви, Шёне и обе барышни Шписс явятся, видите ли, к девяти, а из уважения к Шпитте мне хотелось бы поужинать прежде, ибо он потом исчезнет; он не выносит такого скопления людей. Так что из любви к этому доброму человеку принесите, если можно, эту жертву. Я как раз пишу Брамсу, как чудесно было вчера. Хотела бы я суметь сказать Вам, как мы были восхищены этим произведением, но и в столь же высокой мере дирижёром! Есть нечто поистине трогательное и прекрасное, когда великий художник так всецело становится смиренным слугою другого великого художника; а если в его распоряжении при этом дельные силы, как у Вас вчера, то рождается нечто завершённое. Вы можете быть счастливы и горды вчерашним свершением. Оркестр, как мне показалось, поднялся ещё далеко выше собственной своей меры умения, раздутый тем могучим огнём, что горел за дирижёрским пультом! Хотела бы я, чтобы ещё много-много людей могли насладиться этим и увидеть Вас, Вы, дивный дирижёр! «So Orpheus drew trees stones and floods» — простите за кляксу.

«Дам ли где-нибудь я маху, Сдохнет мой кенарь со зла, — Я всегда ужасно рада, Что душой я так светла».

К сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

[Берлин], воскресенье, 7 февраля [1886 г.]

My dear Stanford!

Не страшно ли Вам с «Элегической увертюрой»? Я знаю, Вы столь добры ко мне, что, боюсь, делаете это, лишь бы доставить мне удовольствие. Но в делах искусства не должно быть дружбы! Говорю это совершенно серьёзно и не обижусь, если Вы перемените решение; в собственных делах никто себе не судья. Нужные партии у меня есть. Вторым моим соло пусть будет:

a) «Садовая мелодия» b) «У фонтана» } Шуман c) «Вечерняя песнь»

Две первые оркестрованы Рудорфом, № 3 — мною самим, так Вы и можете указать в программке. Парижанам очень понравились a и b. Как мило с Вашей стороны знать всё о моём успехе; он и впрямь был совсем неподдельным, все мои коллеги от души приняли в нём участие.

Чакона, разумеется, для баховского концерта! И, разумеется, я остановлюсь у Вас, если не отниму этого удовольствия у какого-нибудь друга, которому негде было бы остановиться в Тринити.

С большим интересом жду Вашего квинтета; когда же он, до Кембриджа или после? Всегда наижеланнейший!

Вам бы услышать новую симфонию Брамса; она прошла великолепно, оркестр был в ней сердцем и душою. Но и что за произведение! Один сплошной страстный порыв; анданте божественно сладостно и при том оригинально и т. д. и т. д. Я совершенно в неё влюблён. Сердечный привет всем вам и поцелуй фройляйн Стэнфорд.

Yours bruderschaftlich

Йозеф Й.

От Элизабет фон Герцогенберг

Берлин, 12 марта 1886 г.

Дорогой друг, профессор и благодетель,

я должна послать Вам хотя бы один привет из множества тех, что мы втихомолку Вам посвящаем, и сказать Вам, что в Берлине без Иоахима вовсе не хорошо и что мы очень по Вас тоскуем. Право же, здесь пусто без Вас, и мне снова живо вспомнились слова Гримма о берлинцах и о позолоченных стульях, которые ведь всё-таки только из дерева, «и червь их не щадит». Ничего хорошего не переживаешь, когда Вас нет, и недавно на «Юдифи», к примеру, мы совсем загрустили. Что же это такое, что понимаешь друг друга лишь с такими немногими, и есть ли только общение святых, а не людей? С X. мы уже не понимаем друг друга после «Юдифи» и с грустью глядим на него через эту пропасть. Эта особа форменно околдовала его, как Лорелея, но как Лорелея размалёванная, из полусвета, а он принимает её за вполне приличную женщину. К тому же поставлена она ещё неприятнее, чем в клавираусцуге: оркестр хоть и очень громок, но за немногими исключениями недейственен — там, где мерцают этакие ми-бемоль-мажорные звёзды и где он особенно собирается с силами для сцены любви; хор постыдно скучен, а соло рапсодичны и оперны, при том ещё и мало «эффектируют», как теперь говорят, ибо партия сопрано всё время мнётся в среднем регистре, а бедный Олоферн — слишком уж сильный злодей, чтобы действовать музыкально у того, кто всё время хочет характеризовать; злодеи удаются лишь наивным художникам, как Моцарт и Вебер. «Юдифь», однако, понравилась всем, и мы стоим совсем одни и держимся лишь с радостным удовлетворением за Вас. Шпитта ведь даже клавираусцуга не видел.

К сожалению, милому теперь жилось довольно неважно, снова явились одышка и отсутствие аппетита — теперь опять лучше, но бедная женщина опять была очень в тревоге. Хорошо то, что Шпитта теперь с полным сознанием радуется своему Монтрё и считает дни до отъезда.

Вашего Паульхена, которого я с его «тантинг» пригласила на лубочно-картиночную академию и шоколад, я, к сожалению, лишилась, так как у госпожи фон Бойльвиц был обед с Вашими сыновьями. Меня же простуда держала дома, иначе я уже разок побывала бы у Вас и могла бы кое-что Вам порассказать. Арбос был как-то вечером, прелестно рассказывал о своей Испании, превосходно изображал немецких юношей и был очень мил. Мы играли вместе Бетховена, и я проявила храбрость, какой никогда, наверное, не смогу располагать, когда стою с Вами под огнём! Но я с радостью приняла любезное предложение Арбоса регулярно со мной играть, потому что всё-таки надеюсь обрести хотя бы по отношению к Бетховену некоторую непринуждённость, которую смогу применить, когда мне снова выпадет счастье играть с Вами. Боюсь только, что Вы потеряли всякую охоту после последних разов, когда я так на редкость плохо играла. Вы, счастливейший! Вам не догадаться, как такой бедный человек, как я, часто втихомолку страдает — тот, кто соединяет художественное понимание с дилетантским умением и ни от чего, что делает сам, не имеет радости, а лишь от того, что делают другие. Это печальное состояние.

Зато я открыла сюиту Баха для фортепиано и скрипки, которой Вы, может статься, ещё не знаете, и потом у меня на сердце куча желаний, и с тех пор, как я открыла, что у Вас «Дьявольскую трель» и прочие мелочи можно просто-напросто выпросить, Вам предстоит изрядно потерпеть от меня, а когда Вы заиграете, мне будет хорошо.

Лабору я как раз написала строго по предписанию в форме чаконы: то тема наверху, то внизу, по возможности окаймлённая приветливыми арабесками, но всю правду бедняга всё-таки услышит.

Прощайте, Гейнц шлёт Вам отменно сердечный привет, ему не терпится показать Вам два готовых хоровых сочинения и новую симфонию; не прилежен ли он, мой славный муж? X. на днях очень бойко исполнил Балладу, жаль, что терции он почти всегда берёт слишком низко, а в остальном у него превосходные качества.

Я, разумеется, не жду от Вас ответа, я лишь подумала, что Вам приятно будет услышать что-нибудь отсюда, прежде всего то, что Вы и так знаете: как недостаёт Вас Вашим друзьям. Кланяйтесь, пожалуйста, очень госпоже Бенеке.

В сердечнейшем почтении

Элизабет Герцогенберг.

От Генриха фон Герцогенберга

Берлин, 3 апреля 1886 г.

Уважаемейший друг!

До чрезвычайности странно у меня на душе оттого, что я сижу здесь, в Берлине, и должен жить на письменной ноге с обоими друзьями, ради которых этот город и казался мне желанным! Шпитта вчера вечером уехал в Вену — докладчик на концерте! Он выглядел преображённым в легкомысленном коричневом «костюмчике» и с весёлыми, сияющими каникулярными глазами! При виде этого решительно не желало возникнуть ни капельки умиления. Надеюсь, венцы обойдутся с ним по-доброму и покажут себя ему с выгодной стороны; боюсь только, что он этой стороны не распознает, несмотря на долгие наставления, которые я ему читал.

Но теперь я не могу долее сдерживать мою благодарность за то, что Вы устроили и осуществили для меня втайне такой прекрасный сюрприз! Должно быть, у Вас немного билось сердце, ведь я даже не вписан в гроувовскую церковную книгу. Я умею как должно ценить незаслуженную честь быть представленным Вами в Англии — как указание трудиться дальше дельно и весело. Удивительно, как ничего не стоит для развития похвала или порицание, внимание или невнимание людей помельче. И то и другое расстраивает, ибо при более холодном размышлении одному не вполне можешь поверить, а над другим, быть может, слишком уж упрямо возносишься. Но как только кто-нибудь из великих хлопнет тебя лапищей (простите!) по плечу, хваля или браня, чувствуешь себя просветлённым до самой глубины, ясным и свежим, как на Ватцмане! Так что благодарность моя задумана глубже и принимать её должно серьёзнее, нежели какой-нибудь простой визит вежливости после обеда!

Книжечка — Вы, добрый, что и об этом подумали! — доставила мне больше радости, чем мне хотелось бы признаться. Ведь это, во-первых, достаточно редко, а во-вторых, очень мило, когда кто-то так подробно занимается всеми намерениями и замыслами, которые тобою, более или менее осознанно, руководили в работе. Воздействия на публику я, правда, представить себе не могу; следует ли это читать до, после или во время концерта?

Моя жена толком не знает, в чём могло выразиться недовольство Берлином. Она говорила лишь о нашей жаркой битве за «Юдифь», которой нам пришлось отрубить голову.

Мой издатель посылает Вам несколько хоров, правда, только по-немецки. Но если интерес окажется прочным, то легко найдётся случай для английского перевода.

Возможность представлять Вас на экзамене наполняет меня гордостью; но Вы найдёте и милый, подробный протокол, и, надеюсь, совсем немного, зато много обещающих учеников! Шпитта некоторое время назад сообщил мне, что моё несколько неловкое положение заместителя покойного теперь вскоре прекратится. Дальнейшего ещё не последовало; но я больше ни из-за чего не делаю затруднений и охотно искупаю всё же несколько роскошную мысль стать музыкантом тем, что даю теперь связать себе руки и нахожу удовлетворение в идеальной красоте моего нового поприща. Покуда оно так близко придвигает меня к Вам, я и вправду счастлив!

Милой, уважаемой госпоже Шуман наши сердечнейшие приветы, равно и госпоже Бенеке; а фройляйн Циммерман — мою наилучшую благодарность!

Сердечнейше преданный Вам в почтении

Герцогенберг.

К Максу Бруху

Берлин, 26 июля [1886 г.]

Уважаемый господин Брух!

С радостью слышу, что Вы не желаете долее таить от публики Вашу новую симфонию (в ми мажоре, если я верно помню). И вот мне приятный долг спросить Вас, не пожелаете ли Вы доверить Ваше произведение Филармоническому обществу для одного из дирижируемых мною концертов и какие условия Вы при этом, возможно, поставите. Едва ли нужно уверять, что я с полной охотой и любовью посвятил бы себя разучиванию симфонии и почёл бы Ваше художественное доверие за особенную честь. Мне было бы приятно, если бы Вы смогли почтить меня ответом ещё на этой неделе, ибо в воскресенье я хочу уехать на продолжительное время. Впрочем, письма мне будут пересылать вслед.

С выражением искреннейшего почтения преданный Вам

Йозеф Иоахим.

От него же

Эльгерсбург (Тюрингия), 10 августа 86 г.

Уважаемый друг,

позднее, чем мне хотелось бы, я добираюсь до того, чтобы в дополнение к моей беглой открытке написать Вам слово о новой (III) симфонии. Она ещё в рукописи и есть моя неограниченная собственность; так что досадные и трудные переговоры с издателями сами собою отпадают! Я с удовольствием предоставлю её Вам для исполнения в одном из проходящих под Вашим управлением концертов; комитету пришлось бы лишь обязаться приобрести её позднее, по выходе из печати. …

Ваш Венгерский концерт, да ещё в Вашем исполнении, был бы 21 декабря в Бреслау особенно желанным даром. Так напишите же мне при случае, остаётся ли это в силе.

Если мы сможем заранее получить партии, то я основательно разучу концерт с оркестром на одной из предварительных репетиций, так что Вы, когда приедете, не найдёте уже слишком много работы. …

Моя жена и моя свояченица Фелиция Тучек, которая здесь с нами, шлют поклон Вашей дружеской памяти. Присоединяюсь с наилучшими приветами как Ваш

всегда преданный

М. Брух.

От Юлиуса Отто Гримма

Мюнстер-в-Вестфалии, 7 декабря 86 г. Дорогой Иоахим!

Я должен поблагодарить тебя за твои добрые, верные советы. Фройляйн Витровец доставила мне Концертом Брамса большую радость — она умеет на удивление много и превосходный музыкант, — имела здесь большой, редкий для здешних мест успех, но в своей спокойной сосредоточенности вполне его заслужила. Своего образца, тебя, она ни на мгновение не отрицает. И лично она стала нам дорога, в том числе и моей жене, — мы сердечно и беззаботно посмеялись вместе. — …

К Максу Бруху

[Берлин], пятница, 10 [декабря 1886 г.]

Уважаемый коллега!

Хотя мне сейчас и приходится уезжать в Гамбург, я всё же не хотел бы выразить свою благодарность лишь через телеграф, я должен ещё особо сообщить Вам, как глубоко обязаны Вам оркестр и дирижёр за радость и честь иметь возможность представить публике в рукописи столь значительное произведение. Последняя, к слову, была весьма признательна, и при таких располагающих мотивах, мастерском построении и дивно прекрасном звучании иного и нельзя было ожидать! Так как я надеюсь скоро увидеть Вас лично, то прочее отложу до встречи в Бреслау, на которую утешаюсь со всеми подробностями.

Препоручая себя Вам и Вашей милой супруге наиусерднейше

Иоахим.

От него же

Бреслау, 11 декабря 86 г.

Уважаемейший коллега,

Вы Вашими вчерашними строками доставили мне поистине большую радость. Когда мастер, подобный Вам, которому во все времена была дорога чистота искусства, пишет мне столь дружеские и почётные слова, то я, пожалуй, смею надеяться и верить, что произведение проложит себе путь. Ведь начинает оно его при самых благоприятных предзнаменованиях. Во всяком случае, я сделал для произведения по наилучшему разумению всё, что было в моих силах, — а ultra posse nemo tenetur! И хотя я не думаю, что тем самым утвердился на поприще симфонии, мне всё же радостно, что я, по-видимому, создал жизнеспособное симфоническое произведение. — Примите ещё раз сердечную благодарность за то, что Вы проторили симфонии путь. Обо всех частностях поговорим, когда Вы приедете. Я хотел бы, между прочим, ещё спросить Вас, не показалась ли Вам в середине адажио некоторая растянутость и не хорошо ли было бы кое-где в финале убрать тромбоны и тубу? — Частности я ещё могу изменить, так как до начала гравировки состоятся ещё два рукописных исполнения (в Гамбурге и Бремене). — Итак, остановимся на моём Романсе ор. 42 (вторым номером 22 декабря). Если потом публика станет Вас сильно осаждать, то Вы, может быть, добавите ещё короткую вещь Баха для скрипки соло. —

Всегда

Ваш весьма преданный

М. Брух.

От Элизабет фон Герцогенберг

Б[ерлин], воскресенье, 16 января 87 г.

Уважаемый друг,

… Как охотно узнала бы я о Вашем житье в Париже, где, слава Богу, кажется, царит наилучшее настроение, — я уже радуюсь, что в следующий вторник услышу что-нибудь через Иоганнеса и добрую госпожу фон Бойльвиц. Я ведь даю в этот день раут, весь мой берлинский haute volée, 18 персон, и уже побаиваюсь, потому что в целом я больше за скромную инструментовку и теряю своё и без того такое слабое чувство ритма при столь сильном оркестре.

… Будь у нас теперь музыка, я могла бы спокойно глядеть всему в глаза, но Вы, к сожалению, далеко, да и Хаусман, на которого я ещё тихонько надеялась с его виолончелью, уезжает во вторник вечером. Так что выйдет, боюсь, «скучновато», и мы впервые в нашей жизни подумываем о ломберных столах!!

«Новую заповедь» мы наконец повидали с Гансом Мюллером и четой Рейс, которая вот уже три дня как здесь. Она, к сожалению, выдержала не больше, чем я себе обещала после чтения. У меня под конец было всё же чувство, что я побывала в посредственной опере, в опере с тремя финалами и двумя совершенно независимыми друг от друга конфликтами, которые взаимно крадут друг у друга половину действия, и прежде всего мне было ясно, что я не смогла бы посмотреть эту вещь второй раз, а это, пожалуй, самое печальное из всего, что можно ощутить. Ибо тебя занимают лишь положения, а не люди и не то, что заставляет их говорить поэт, и как только первые тебе известны, пропадает и интерес. Мне так жаль — Вильденбрух такой серьёзный человек, так мощно проникнутый собою и своей задачей, но я не могу скрыть от себя, что характер его устремления занимает меня больше, чем то, чего он этим достигает.

И вот не сердитесь на нескромно длинное письмо, но Вы ведь знаете, как трудно уйти с Фридрих-Вильгельм-штрассе и как охотно ещё всё болтаешь и болтаешь с Вами. А перо моё к тому же сломалось и страдает насморком. …

Генрих шлёт Вам задушевнейший привет, у него уже довольно сомнительные отношения с его «графиней», и сердце его раздвоено между сочинением и верховой ездой. Чем это кончится?

Передайте от меня самой себе в Париже наилучший привет; поймут ли они там вполне наш лучший кусочек Германии?

Возвращайтесь скорее к Вашим старым друзьям.

К Кларе Шуман

[Париж], 31 января [1887 г.]

Дорогая, уважаемая подруга!

Я с 14-го, с перерывом на поездку в Лион, нахожусь здесь, в Париже, где трижды играл с оркестром и дал три квартетных вечера (с берлинцами). Две последние оркестровые программы посылаю Вам. Вам будет приятно, что Фантазия Шумана была сопровождена совершенно превосходно и очень понравилась. Мы дважды её репетировали, всякий раз по часу, но зато нигде всё и не вышло так тонко.

И мои Вариации вчера тоже прошли весьма хорошо и были дружески приняты.

Из квартетов мы играли пять Бетховена, один Моцарта, по одному Мендельсона, Шумана (ля минор) и Брамса (си-бемоль мажор). У последнего особенно понравилась третья часть. Публика состояла почти из одних художников, которые невероятно восторженно нас приветствовали: госпожа Виардо, Гуно, Леонар и т. д. и т. д. У первой я провёл прелестный вечер, где мы и о Вас много вспоминали. — Завтра я еду в Берлин, а оттуда 15-го в Лондон. Может быть, мы всё же ещё свидимся на Темзе? Это было бы прекрасно. Скрипичную сонату Брамса я узнал через Герцогенбергов; две первые части понравились мне совершенно особенно, последняя показалась мне пока несколько скупой, хотя мотив прелестен. Совершенно же восхищён я был сплошь Фортепианным трио, которое так пленительно по выдумке и столь общедоступно при всей тонкости, как немногое — включая и самого Брамса. — …

К Эрнсту Рудорфу

Лондон, З[апад], 22 марта 1887 г.

Дорогой Рудорф!

При всём добром желании я ещё не успел ответить на твоё отрадное письмо; но думаю, мои строки придут вовремя, чтобы дать тебе воспользоваться вложением от Колонна. Я живу здесь в настоящей концертно-разъездной гонке, ибо и тут из-за моего филармонического дирижёрства всё стиснулось в шесть недель. Твоим планам путешествия я очень рад, от души желаю тебе вдохновения в прекрасном Лиссабоне, который так чудно описывает Байрон («Чайльд Гарольд»). Экзамены для твоих классов охотно возьму на себя. Мне очень недостаёт того, что сегодня я не в Берлине, с любовью и почтением думаю о старом верном долгу господине. — Любопытно мне, какое впечатление произведёт кантата Салливана: я нашёл её талантливой, но хорошее в ней слишком эскизно, а вкус не везде чист. Много берлиозовского и вагнеровски слащавого, при ином оригинальном и непосредственном в трактовке. Мы изрядно опустились, если это считается первоклассным. — Совместная игра с госпожой Шуман доставляет мне большую радость; она играет идеальнее, чем когда-либо, — отрада! Дай о себе знать, если сможешь. Я прибуду в Берлин примерно в Светлый понедельник. В Страстную пятницу играю в Париже, еду туда отсюда 5-го. — …

К Генриху фон Герцогенбергу

Берлин, 12 [вернее, 11] июня [1887 г.]

Уважаемый друг!

Через Шпитту я узнал ещё достаточно вовремя о прекрасном дне, который вчера посвятило нам Провидение, чтобы поздравить и передать привет от всех нас. Дай Бог отпраздновать его в будущем году здесь вместе, в прежней безоблачной свежести! Я слышу с большой радостью, что Вы на наилучшем к тому пути; милая Ваша супруга пишет весьма утешительно, и я сердечно поздравляю и её. Мне поручено, помимо приветов от всех в доме, ещё передать и наказ от Марты, которая вчера утром въехала и весьма легко отделалась от пореза пальца, что она ясно доказала шоколадным пудингом и отменной штирийской кашей. От её имени я должен, вместе с почтительнейшим поклоном, спросить у милостивой госпожи, как же звать того скорняка у Штралауэрского (или Шпандауэрского?) моста и какой у него номер дома. Вы-то наверняка знаете; мне не хотелось бы переспрашивать у Марты, не то покажусь ей таким же бестолковым, какой она была мне обрисована. — В конце концов, может, имеется в виду и вовсе торговец пушниной, и я мог бы спросить у госпожи X.!

Жаль, что вас обоих сегодня здесь нет, будет хорошенькая программа ученического вечера, которую я пришлю.

Герман Леви, этот архивагнерианец, был всё же весьма опечален, не застав вас уже здесь. Он пробыл два дня, нашёл оперный институт ужасным, рад, что в Мюнхене у него всё гораздо лучше, и отправился отсюда в Байрейт. Я был с ним в Сан-Суси, потому что ему хотелось взглянуть на комнату Фридриха Великого. — В остальном, пожалуй, не много нового, кроме того, что Вам кланяется Ваш новый вице-президент Королевской академии художеств, Ваш

покорнейший

Йозеф Иоахим.

Множество приветов, вернейших, Вашей милой супруге, а также уважаемым Гауптманам.

К Рихарду Барту

Берлин, 22 июня [1887 г.]

Дорогой Рихард!

Ко всем твоим тяготам в Крефельде прибавляется теперь и горькая скорбь! Я сердечно сочувствую всему, что тебя постигает, и чувствую, как печальной должна делать тебя утрата отца. Да дадут тебе твой счастливый дом с любимыми твоими и музыка силу всё превозмочь — желаю этого от всего сердца. — В твоём марбургском деле, как я вижу из письма, ещё ничего не решено. Запроса ко мне ещё не было. Когда я был в Марбурге, где люди и местность кажутся мне симпатичными, влиятельные господа, с которыми я много говорил о тебе, полагали, что преждевременно что-либо предпринимать, что мне следует подождать, пока мне сообщат, прежде чем хлопотать здесь. Так что я жду! За твои дворжаковские переложения я тоже ещё не поблагодарил! Но представь себе, что я — не тобою, а композициями — был несколько разочарован. Когда первая радость от свежести чувства прошла, я нахожу, что танцы не выносят частого к ним возвращения. Многое всё же довольно тривиально, а слащавые терции часто становятся мне несносны. Насколько же иначе с «Венгерскими» Брамса! Тут нет ничего напыщенного, всё сжато и смело без произвола. Разве ты не освежился как следует Скрипичной сонатой ля мажор и Трио (ор. 101)? Я не знаю ни одной камерной вещи за последние полвека, которая в равной мере по всякому направлению казалась бы мне столь изумительной: глубокое, органическое многообразие при всей сжатости формы, при всей выдержанности яркого настроения, пленительная выдумка — поистине шедевр до мельчайшего волоконца! Мы вправе почитать себя счастливыми, что вторая сотня начинается так.

Впрочем, твоей скрипичной технике в смелости не откажешь; всякое почтение, если ты всё это всегда уверенно и красиво выводишь! Я прямо-таки горю желанием услышать это от тебя. Ну, прощай, дорогой друг, и прими (также и от моей дочери Марии, которая познакомилась с тобою в Бонне) сердечный привет.

Твой

Йозеф Й.

От Генриха фон Герцогенберга

Теплиц, 23 июня 1887 г. Дорогой, уважаемый друг!

С запозданием благодарю за Ваше милое, сердечное письмо, которое навеяло на меня сильную тоску по его писавшему, по его окружению и по всему Берлину. Здесь, несмотря на прелестную местность и добродушных людей, не прирастаешь, потому что не можешь иметь иной мысли, кроме как опять прочь! Но желания эти пока что весьма платонического свойства. Как раз теперь, вот уже восемь дней, идёт работа над совсем тихим, постепенным ухудшением, которое завтра вынуждает меня даже к перерыву в ваннах и заставило доктора снова взяться за электрический аппарат. Я опять сильно хромаю и прекратил долгие прогулки, которые шли совершенно на удивление легко. И вот я уже стою в конце третьей недели. Четырёх недель, стало быть, не хватит.

Забавное письмо, что Вы мне переслали, доставило мне очень много удовольствия. Люди ведь всё ещё верят, будто в искусстве можно чего-то добиться декретами или единообразием. Единообразно обряженный осёл всё равно ничего не стоит, а добрая голова лучше всего сама улаживает свои дела. Оттого-то искусство и не для всех. Наука, собственно, ведь тоже не для всех; но из неё столь многое относится к хлебу насущному, что Министерство культа имеет полное право на существование и всегда его за собою сохранит, хотя в наилучшем случае оно всё же может заботиться лишь о муштровальных заведениях.

Чтобы наша милая Высшая школа таковым не стала, об этом мы все печёмся по мере сил, хотя 9/10 нашей молодёжи ничего не желали бы охотнее, чем быть вымуштрованными на маленькое верное местечко с дозволением жениться. Немного юмора помогает нам сохранять нашу человечность бодрствующей и по отношению к ним.

С вице-президентством (наконец-то!!) мой сердечнейший поздравительный привет, если он Вам на что-нибудь нужен. Я уже давно ощущал как унижение, что с Вами обходились так наивно. За это я прошу Вас, если вдруг сочинение в честь императора падёт на меня, объявить от моего имени, что я с радостью взялся бы за прекрасную и возвышающую работу, хотя и боюсь, что её придётся застраховать в обществе страхования жизни. Последнее недомогание императора было всё же более серьёзного свойства, чем поначалу признавалось. От полноты сердца говорю: храни Бог моего нового императора!

О музыке, к сожалению, у меня всё ещё нет и речи; весь день уходит на уход и присмотр за моим расхлябанным телом. Но после столь долгих пауз дело обыкновенно идёт дальше бойко и весело. Это как хорошо удобренное поле озими, которое при первом солнечном луче начинает гнать маленькие зелёные ростки.

Рудорфа я полагаю уже вернувшимся, во всяком случае на днях ему напишу.

Сердечный привет всему Вашему дому — за исключением Марты — о, как мило было бы, если бы Вы теперь могли оказаться у наших дверей! Право же, это сердце живит, когда Вы входите, и делает мне Берлин дорогим и милым.

Ваш верный

Герцогенберг.

От Элизабет фон Герцогенберг

Теплиц, 10 июля 87 г.

Дорогой, уважаемый господин Иоахим,

это было так мило с Вашей стороны напомнить мне, и так гадко с моей — дать себе напомнить. Но, право, времечка на письма у меня всегда в обрез, а особенно было в последние дни особой беспомощности моего бедного любимого и присутствия нескольких родственников, которые забрали в аренду и ту малость свободного времени, что оставалась.

Дела идут совсем неважно, и порой меня готово одолеть малодушие, но сам Генрих всякий раз снова умеет добрым словом вытащить меня из него и поставить на ноги мою хромую отвагу. …

24-го Г. примет 35-ю ванну, среди них изрядное число грязевых, и мы всё ещё храбро уповаем на то, что хотя бы грязь сослужит свою службу. Действие ведь иногда остаётся скрытым во время ванн и вдруг потом обнаруживается чудеснейшим образом. Для общего укрепления после всё же расслабляющих горячих ванн здешний врач желает ещё холодноводной возни — закаливания обтираниями и присницевскими компрессами, и мы должны об этом посоветоваться с невропатологом в Мюнхене, либо с молодым Штинцингом, либо со старым Цимсеном. Мне, собственно, милее неименитые врачи. Будем надеяться, довольно того, чтобы тамошний водолей точно нас наставил, а я затем в Лизели сама возьму Г. в обработку, в противном же случае мы покоримся ещё и дальнейшему лечению в каком-нибудь целебном заведении, которых под Мюнхеном, говорят, есть превосходные. Не упустить ничего, что может вернуть Генриху подвижность, а тем самым свободу и радость, охоту к творчеству и к жизни, — вот теперь единственный долг. Он всё время говорит: если бы он знал, что должен таким остаться, то мог бы устроить жизнь сообразно этому и мог бы и с негнущимися ногами снова учить и работать; но пока он может надеяться вернуть прежнюю свежесть, к этому устремлены все его помыслы и чаяния и так его поглощают, что он не может наряду с этим сочинять! Да и откуда взяться времени при этом вечном одевании и раздевании (четырежды в день), электризации, массаже, ваннах и сне, еде и питье. Пока что нам приходится смириться с тем, чтобы и дальше служить больному телу, покуда оно снова не послужит моему мужу, и как же радостно тогда будет думать о другом — милом, высоком и прекрасном. …

К сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

Берлин, 23 июля [1887 г.]

My dear Stanford!

Хотел бы я, чтобы мне пришлось дирижировать чередою концертов — единственно ради того, чтобы прийти и попросить у Вас Вашу новую симфонию! Но Вы знаете, что по причинам, слишком долгим для пересказа, я отказался от концертов с «Филармоническим оркестром». Я буду давать только концерты с хором в церкви (кантаты Баха, псалмы Шютца и т. д.). Что же до Вашей симфонии, я говорил с импресарио Х. Вольфом, который взял на себя Филармонические концерты и ангажировал дирижировать ими Бюлова. Он говорит, что Бюлов, вероятно, не возьмёт никакого нового произведения, не увидев партитуры. В хороших ли Вы отношениях с Бюловом? Уверен, что если он симфонию даст, то сделает это хорошо, ибо, хотя я никогда не слышал исполнения под его управлением, я знаю, что в работе над разучиванием он добросовестнейше строг. Когда выйдет Ваша партитура? Очень жажду её увидеть; дайте мне знать, прошу Вас! Я останусь здесь ещё неделю, а после поеду сначала в Силезию, а затем в Гмунден в Австрии. Но письма, адресованные в Берлин, Фридрих-Вильгельм-штрассе, 5, всегда меня настигают. Дайте знать мне о Ваших планах; полагаю, они великодушны: Monte generoso.

Не должен я забыть и поздравить Вас с возведением в рыцари; уверен, Hausfrau непременно этому радуется. Кланяйтесь от меня леди Стэнфорд и поцелуйте за меня дорогих малюток

от

любящего Вас

Biggier Joe.

К Хортензе фон Араньи

Берлин, 1 августа 1887 г.

Дорогая Хортензе!

Вчера я говорил госпоже Мендельсон, что хочу написать тебе сегодня, перед отъездом на каникулы, потому что тревожусь о твоём отце, — а сегодня утром получаю скорбную весть! Я очень испугался, ибо хоть я и знал, что покойный свояк хворал, я не считал недуг столь острым и верил в крепость его сложения, которое уже не раз его поднимало. Что и говорить, старость — неумолимый тиран! Бедная Хортензия, как же ты и твоя сестра Кристина в последние недели тревожно бдели у дорогого отца; я сердечно соболезную, разделяя ваше горе. Утешением вам послужит взгляд назад, на всё то прекрасное, что усопший совершил и создал в науке и в кругу друзей. Многие соотечественники будут вместе с вами оплакивать благородного человека. Передай, прошу, твоим милым братьям и сёстрам мои задушевнейшие соболезнования; я сожалею, что мне не дано отдать отошедшему свояку у могилы как скорбящему последнюю честь. Мир праху его! …

К Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин, 14 или 15 октября 1887 г.] Дорогой Герцогенберг!

Не могу и сказать, как сильно мне будет недоставать вас в воскресенье на первом квартетном вечере! Вот прекрасные вещи: Гайдн ми мажор, последний в тетради, и т. д. и т. д.; воспользуйтесь ими с госпожой Лизель в воскресенье в 12 часов как своего рода телефоном во время генеральной репетиции. Я буду играть на Страдивари, которую недавно купил, потому что она звучит ещё прекраснее моей прежней и я не мог устоять. В понедельник вечером у нас в Кёльне репетиция нового Двойного концерта Брамса, во вторник — исполнение. Так как он, к моей радости, как я слышал, навестил вас в Нойвиттельсбахе, то вы, наверное, видели партитуру. Первая часть всё же особенно прекрасна и мощна. В последней части мне мешает, что побочные темы не столь значительны, да и некоторые жёсткости меня не порадовали; но у Брамса я охотно дожидаюсь второго впечатления. Уже не раз обманывался! …

Гансу фон Бронзарту

Эрфурт, 4 ноября [1887]

Почтенный друг!

Одному моему маленькому, то есть юному, прежнему ученику, Вилли Бурмейстеру, я обещал — раз уж он явится к Вам с рекомендацией от госпожи Доннер — замолвить о нём словечко: он и вправду заслуживает, чтобы Вы как-нибудь его послушали. Немногие достигают в его возрасте такой степени виртуозности, да и в музыкальной одарённости у него нет недостатка. Галир, как мне сказали, в Гёттингене, иначе я попросил бы и его послушать молодого артиста. Хотел бы я не быть так стеснён во времени; но завтра мне предстоит играть в Готе, а в воскресенье поутру у меня в Берлине заседание. Передайте, прошу, и Вашей почтенной супруге, как от души мне жаль проезжать мимо Веймара. Нравится ли Вам, однако, в Веймаре? Не недостаёт ли Вам оркестра побольше? Я очень охотно услышал бы, как Вам живётся.

С дружеской преданностью

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Элизабет фон Герцогенберг

[Мюнхен,] 21 декабря 87.

Дорогой, почтенный друг,

мы не исполнили Вашего поручения, ибо на пятах за Вашим письмом пришло весьма настоятельное указание от Брамса — немедля отправить Двойной концерт в Мейнинген. Никакого недоразумения тут, право, нет, а в любом случае оставалось бы ещё довольно времени, чтобы всё выяснить до новогоднего концерта. Брамс вечно в разъездах: Пешт, потом Мейнинген, потом Лейпциг — каким же это нам кажется, нам, бедным вмёрзшим в лёд! Сколько мы в этом году мыслями переносимся в Берлин, к милым друзьям, — этого Вы, при всей Вашей доброй, верной преданности, и вообразить не можете; ведь как живёте Вы там, в чаду и угаре трудов и общения, сколько всего рвёт и тянет Вас, чтобы занять, развлечь, — между тем как моих бедных больных рвут одни только боли, а у нас всегда есть время помянуть тех, кто вдали, пусть мне, увы, и не удаётся, как хотелось бы, выбраться написать, ибо ни на чём день не расточается так неумолимо, как на уходе за больным, — и с тех пор как я снова здорова и на ногах, я уж и подавно ни до чего не доберусь. Дело, увы, идёт совсем медленно, едва ли можно сказать — вперёд, с моим мужем; он лежит уже десятую неделю, и маленькие попытки посидеть полчаса даются дорогой ценой. Как весело и уютно были мы вместе в прошлом году двадцать четвёртого, и как хорошо было нам на Фридрих-Вильгельмштрассе. В этом году у Герцогенбергов будет особенно тихое Рождество. …

Верно Ваша старая, преданная

Элизабет Герцогенберг.

Прошу очень дружески кланяться Арбосу, написавшему мне столь милое письмо; также Мозеру и Шустеру, но прежде всего прошу поклониться Крузе. Прошу и Леви передать сердечный поклон, а госпоже Эноле[?] [Мендельсон] меня препоручить.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин,] 24 декабря [1887]

Почтенный друг!

Самая тёплая благодарность за Ваш псалом, видеть который напечатанным — большая для меня радость. Как прекрасно, что хоровые Ваши вещи столь быстро нашли распространение! Я твёрдо вознамерился было услышать в Кёльне исполнение «Ночи»; но тут, к сожалению, помешал здешний концерт сестёр Дэвис, в котором я обещал играть и для которого никакой другой даты подыскать было нельзя. Письмо Вашей милой жены было мне истинным утешением — дело всё же, пусть и медленно, движется вперёд! Поблагодарите её от меня сердечнейше и дайте обоим этой лампочке, которую я подобрал, памятуя о комнате больного, светить вам как можно уютнее в праздничную неделю и нести весть о многих, многих верных дружеских помыслах из вашего берлинского соседства. Завтра мы устраиваем у себя ёлку, но — ах! — без двух старших, которым не дали отпуска. И Иоганнес покамест не сможет к вам выбраться; бедный малый недавно надел штатское платье и схлопотал за это четыре недели казарменного ареста. Не слишком ли это сурово? —

Брамс изначально поручил концерт мне, а потом сам всё устроил; первого мы играем эту вещь в Лейпциге. Пятого я начинаю в Амстердаме лечение у Мецгера из-за пальца, который при игре всё ещё болит. Как скучно; но мне стыдно жаловаться перед Вами, дорогой мой героический страдалец!

Мецгер, однако, относится к делу серьёзно и полагает, что может стать опасно, если я тотчас за это не возьмусь. Напишу как-нибудь из Амстердама. — У Шпитты в целом всё хорошо; хотя здешние обстоятельства (со скаредным министром финансов, не дающим хода никаким планам) его расстраивают.

У меня ещё много всякого по хозяйству, потому спешно — «good bye»!

От всего сердца преданный

Й. Й.

От Элизабет фон Герцогенберг

[Мюнхен,] 30 декабря 87.

Дорогой, почтенный друг,

Вы доставили моему бедному, столь омрачённому болезнью и неподвижностью мужу этой приветливой лампой так много удовольствия, и мы так Вам благодарны, что Вы столь любовно о нём подумали! Как сторицей мы всё это возвращаем мыслями, как всецело мы духом теперь среди вас и представляем себе — без зависти, но всё же с сильной грустью — вашу радостную полноту наслаждений. Чего бы я не дала за один час вместе со всеми друзьями и хоть за одну репетицию концерта! Ясное, отчётливое представление есть у меня лишь о бесконечно прелестном Andante, на то же, чтобы как следует изучить прочие сложные части, мне просто недостало времени, и оттого в голове у меня лишь главные мотивы да много тоски по знакомству со всем целым. Как счастливы будут Энгельманы, да и Вы с этими милыми людьми. Мой Генрих сердечнейше Вам кланяется; идёт всё по-прежнему ровно, о вставании и думать нечего, только бодрее он стал и недавно в большом споре так и засыпал Леви прекрасными доводами, отчего я испытала двойную радость — и о самом предмете, и как о доказательстве его растущих сил! Это прежде всего домашняя пища, после скучного, расслабляющего корма в лечебнице.

Прощайте, и пусть новый год станет нам милосердным, а Вам — весьма благодатным; в милых Ваших детях Вы, слава Богу, переживаете столько радости, — да и Вашему четвёртому пальцу под началом Мецгера наверняка будет так же хорошо, как он того заслуживает!

Поклонитесь друзьям и самому себе от Вашей тепло и верно преданной

Элизабет Герцогенберг.

Эдуарду Бендеману

[Лейпциг, 1 января 1888]

Глубокоуважаемый друг!

Из всё ещё милого мне множеством юношеских воспоминаний Лейпцига, где я ведь и с Вами, и с Вашей дорогой супругой познакомился у Мендельсона, шлю я нынче к новолетию самые тёплые приветы и пожелания дорогому дому Бендеманов. Встретили ли и Вы, подобно мне, вчера новый год бодрствуя за пуншем? Я был здесь, в гостинице, вместе с Брамсом, Вахом, Энгельманами, Хаусманами, госпожой фон Бойльвиц и несколькими музыкантами, отчасти прежними учениками, но прошу винить в остром почерке не пунш, а гостиничное перо и чернила. В новогоднем концерте нам предстоит играть новый Брамсов концерт, который, мне думается, и Вам пришёлся бы по душе. … Насчёт Шопенгауэра и Гёте Вам надлежит услышать из Амстердама: профессор Энгельман, знаменитый утрехтский физиолог, намерен точно всё разузнать. Покамест же он и его тесть Дондерс, когда я расспрашивал в Утрехте, полагали, что речь идёт лишь о юношеском воззрении Шопенгауэра, которое и им было известно.

Гельмгольца я ещё не запрашивал, хотя видел его в обществах. Храни Вас Бог, дорогой друг, Вашу милую, почтенную супругу и многих ещё ваших, и да пребудете вы ещё долго столь же бодры, каким я Вас застал недавно.

Верно преданный

Йозеф Иоахим.

От Герцогенберга получил я несколько более утешительные вести, нежели до сих пор, хотя и всё ещё не вполне добрые.

Эрнсту Рудорфу

[Амстердам,] среда, 11 января [1888]

Дорогой Рудорф!

Амстел-отель, Амстердам — вот мой адрес. Завтра (в четверг) будет восемь дней, как я сюда прибыл; покой мне вовсе не во вред. Мне дважды в день массируют руки, недуг, по-видимому, подагрической природы. Перемены я ещё не очень-то чувствую, но врач полагает, что нащупывает, как костные наросты в суставах размягчаются, и думает их рассосать. Хорошо хоть, что мне дозволено играть, и притом я должен делать это как можно больше, так что много играю на скрипке, чего давно уже не делал! Доктор Мецгер полагает, что это помогает лечению, и говорит, чтобы я не обращал внимания на боли: чем отчаяннее, тем лучше.

В Рёнтгенах и концертмейстере Кунене, отце нашего прежнего ученика, я обрёл приятных коллег, которые делают всё возможное, дабы скрасить мне моё пребывание, так что, несмотря на внешний туман, мне здесь очень нравится. Несколько ясных послеполудней я употребил на музей и зоологический сад; оба в своём роде в высшей степени увлекательны. На какой высокой ступени стояли радость созидания и образованность в Голландии триста лет назад — это постигаешь лишь по множеству неизвестных мне по имени мастеров, которые показывают, сколь широко были тогда здесь распространены величие замысла и послушное мастерство. У ван Дейка и Рембрандта жизнь, правда, преображена до особой тонкости, до особого жара, но без той дельности, без той свежести, что царили вокруг них в их ремесле, они не стали бы тем, что они есть. (Жаль, что удобство наслаждения впоследствии их огрубило!) …

Если бы ты знал, какую большую радость мне всякий раз доставляет известие о тебе, дорогой друг, ты бы поскорее прислал мне симфонию и несколько строк. Я во всяком случае остаюсь здесь ещё две недели. Сердечный поклон тебе и милым твоим — жене и детям. И Крузе кланяйся от

твоего

Йозефа Иоахима.

От Эрнста Рудорфа

Гросс-Лихтерфельде, 14 января 1888.

Дорогой Иоахим,

что мой вопрос о твоём адресе принесёт мне столь милое, длинное письмо, я и не думал; ты доставил мне им большую радость, и да будешь сердечно за то благодарим. Высказывание твоего врача, что палец поражён подагрой, кажется мне весьма правдоподобным, и, надо надеяться, отчётливо распознанный недуг удастся и устранить сравнительно легко. Дай-то Бог! —

Ты получишь теперь вот при сём мою симфонию, и я доволен, что твоё побуждение подвигло меня наконец осуществить ту перемену, что я задумал в этой вещи, так что могу считать её завершённой — хотя это, разумеется, при любых обстоятельствах остаётся понятием относительным. Пусть тебя не смущают многочисленные кресты и линии красным карандашом, они должны лишь обратить внимание копииста на то, что там находятся какие-нибудь исправления, дополнения, изменения, которые ему ещё надлежит внести в партии, уже несколько лет как набело переписанные и лежащие готовыми. —

Меня весьма заинтересовала твоя радость от голландских картин; я и сам во время моего голландского путешествия два года назад был полон изумления перед этой плодовитостью! А что у страны есть своеобразие, которое доныне, от тех времён, не удалось стереть, что физиономии из музеев на улице ещё живы, что городки всё ещё выглядят так, будто там вот-вот должна разыграться жанровая сценка семнадцатого столетия, — это совсем отрадно среди всеобщей нивелировки. Импонировало мне в этом отношении и то, что хватает самосознания и силы вновь обращаться в больших городах к национально-самобытному в зодчестве и исключать чужеродные, произвольные, космополитические элементы. С этого следовало бы и нам взять пример — нам, что строим в двадцати стилях со всех концов света вперемешку. У Государственного музея, говорят, есть-таки кое-какие изъяны; мне же он за свой характер и за то, что в нём есть притом нечто живо-фантазийное, очень понравился. — …

Вчера Блюмнер дал «вереницу кантат» — самолично составленный набор из целых, половинных и четвертных кантат; я едва не пошёл, но потом всё же не было охоты. Я не выношу подобной мешанины, хотя — чтобы не быть превратно понятым, прибавлю тотчас — самого Блюмнера я, собственно, всё больше начинаю любить, за его честность, дельность и добросердечие — свойства, которые идут на пользу и художнику. …

Шпитте пришлось худо. Уже с середины прошлой недели он чувствовал себя скверно; в понедельник я услышал о плеврите, теперь установлено воспаление лёгких. Однако болезнь имеет вполне обычное, доброкачественное течение, и улучшение идёт своим ходом. Я видел его дважды — последний раз вчера — в постели, между прочим, и чтобы обсудить с ним всякие дела. Он говорил с усилием, но был так оживлён и участлив, что я вовсе не вынес тревожного впечатления. — У него же нашёл я в «Дойче Рундшау» напечатанным письмо Мендельсона к Давиду, в котором тот пишет о помолвке моей матери. Меня очень тронуло, что её отношениям с Мендельсоном так непреднамеренно воздвигнут памятник. Сегодня ей исполнилось бы восемьдесят лет. —

Позволь по этому случаю раз сказать тебе, с какой совсем особенной любовью она была к тебе привязана. Всякий раз, как я рассказывал о тебе, о чём-нибудь добром, что я с тобою пережил и от тебя узнал, черты её выражали живейшее участие, а случись когда-нибудь что-либо, бросавшее лёгкую тень, она этого не могла снести и не желала о том и слышать. Мне и поныне больно, что я сам должен был стать тем, кто прошлым летом помешал тебе исполнить твоё намерение к ней выехать. Но хоть радость услышать, что ты хотел приехать, она по крайней мере успела пережить. —

Прощай, кланяйся дружески Рёнтгенам, а себе самому прими от нас сердечнейшие приветы.

Всегда твой

Э. Рудорф.

Карлу Маркесу

Амстердам, суббота [14 января 1888]

Дорогой господин Маркес!

…Что до меня, то мне теперь и самому кажется, будто с пальцем моим дело несколько подвинулось вперёд: сегодня при игре боль была меньше, что приходится тем более кстати, что нынче вечером я участвую в камерном вечере, между прочим в ля-мажорной сонате Брамса и до-мажорном квинтете Бетховена. Господа все играют превосходно, особенно Рёнтген за фортепиано. Это одна из подлиннейших артистических натур, какие я знаю, и тем ближе это мне, что я ведь видел, как он ещё крошечным ребёнком в доме своего деда становился музыкантом; я годами жил в его семье в Лейпциге.

Посылаю ещё программы двух других концертов, чтобы Вы увидели, как много здесь всего происходит. На вчерашнем вагнеровском концерте я, несмотря на сносное исполнение, выдержал лишь первое отделение: никогда ещё скука не терзала мне нервы мучительнее, чем на «Парсифале». Когда же отступит эта повсюду свирепствующая болезнь? Впору отчаяться, что она отчасти захватила столько добрых организмов; и здешний дирижёр Вагнеровского общества — человек одарённый, независимо поставленный, красивый человек, который превосходно дирижирует, со всей энергией пускает в ход всё своё влияние и, точно пророк, окружён сонмом верующих, мужского и женского пола. Хор принадлежит к лучшему обществу и пел всё наизусть!! — …

Филиппу Шпитте

Амстердам, 17 января [1888]

Дорогой мой Шпитта!

К большому моему огорчению я узнал о твоей жестокой простуде, приковавшей тебя к постели. Не неволь себя, раз уж, к счастью, дело идёт на лад, слишком рано браться вновь за школьную работу! Меня утешает, что сердце твоё в этом не пострадало. Я много о тебе думал, имея на столе три баховских тома, которыми обязан милой заботе Рёнтгенов. Чем глубже я погружался в «истинного Бога и сына Давидова», тем больше мне было жаль, что Блюмнер у нас его отнял, и я едва ли не готов сказать: давай дадим эту кантату как раз поэтому, право же, не из какого-либо мирского побуждения, а потому, что те немногие, кто услышал бы её во второй раз, лишь тогда и обрели бы истинное наслаждение, тем более в церкви и с органом. Во всяком случае нам следовало бы её, пусть и не весной, всё же вскоре дать. Как чудесно должно звучать «Очи всех на Тебя уповают» после могучей терпкости начала! Когда погружаешься в Баха, охватывает поистине тоска по осуществлению наших планов церковного хора. Да удастся нам всё же, viribus unitis, провести их в верном терпении. — Надеюсь, дело с де Виттом улажено окончательно, Йордан сказал на прощанье, что рассчитывает добыть деньги для задатка и без займа. Но с тех пор я ничего не слышал. От всего сердца надеюсь, что к моему возвращению ты уже настолько поправишься, чтобы четвёртого февраля насладиться твоей моцартовской симфонией и «Фингаловой пещерой», а назначенный на шестое у Бюлова Двойной концерт Брамса хотя бы услышать на репетиции. Последний, по-видимому, очень желал исполнения в Берлине, и я полагаю, что мне нечего опасаться его бесцеремонности в этом деле. …

Твой

Йозеф Иоахим.

Эмануэлю Вирту

[Амстердам, 19 января 1888]

Дорогой коллега Вирт!

Очень мило с Вашей стороны, что Вы дали наконец о себе знать. Я к великому удовольствию Мецгера объявил ему, что он «головорез»: с тех пор он истязает меня ещё пуще и спрашивает потом, «не слышу ли я, как поют ангелы?». Но я и впрямь уже чувствую улучшение и питаю к нему доверие, так что хочу ему повиноваться и в сентябре снова приехать сюда ещё на шесть недель, когда он намерен взяться за моё брюшко: ведь там-то оно и сидит, полагает он. На сей раз он отпускает меня двадцать седьмого, так что мы могли бы, если Вы и прочие захотят и смогут, репетировать двадцать восьмого в десять часов у меня, коли Бог даст! Спросите наших партнёров. Остаётся Шуберт (ля минор), Керубини (ми-бемоль мажор или ре минор, смотря по тому, какой из двух дольше не был в программе), Бетховен (до-диез минор); я уже заранее этому радуюсь, ибо нахожусь в хорошей форме, оттого что играл на скрипке как можно больше, по предписанию врача. Вы, надеюсь, не слишком мучаетесь с моими учениками. Ваш Тимнер тут отлично себя показал, играет прекрасным тоном и весьма музыкально; Вы порадовались бы на него. Скажите, прошу, NN., чтобы он снова взялся за Двенадцатый концерт Шпора и сыграл его на вечере исполнения: он его уже довольно хорошо знал и пусть докажет, что прилежно думает обо мне за упражнениями. Без донтиад!! …

Кларе Шуман

Амстердам, 20 января [1888]

Дорогая, почтенная госпожа Шуман!

С пальцем моим дело идёт лучше; я думаю, те три недели, что в пятницу подходят к концу, когда я возвращаюсь в Берлин, проведены здесь не напрасно. Неудобства не вполне ещё миновали; но хорошо то, что я знаю: игра не вредит; я даже должен много упражняться по желанию доктора, который хочет в сентябре снова заполучить меня на шесть недель.

Как жаль, что Вы устаёте от Вашей дивной игры, о которой я слышал и от других! С великим нетерпением жду я Вашего решения насчёт Англии, которое ведь теперь скоро должно быть принято. Я ещё надеюсь на Ваш приезд; я отправляюсь туда десятого февраля. Шестого дело всё-таки дошло до Двойного концерта Брамса у Бюлова. И Брамс, и Хаусман, по-видимому, очень того желали, а Бюлов был так любезен, даже сердечен со мною, что я не мог толком сказать «нет», тем более что отпала причина приберегать вещь для нашего концерта. Берлинцы имеют право услышать новейшее произведение Брамса, по крайней мере я не желаю быть тому помехой. — С милыми Рёнтгенами я очень много бываю, то есть главным образом с ним, ибо она всё ещё не вполне оправилась. Но ей с некоторых дней лучше, я уже раз ей поиграл.

Дружески кланяясь Вам и милым детям

Йозеф Иоахим.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 21.1.88.

Дорогой друг,

прими сердечную благодарность за твоё участливое письмо. Болезнь моя была воспалением лёгких, которое, должно быть, развилось ещё в первые дни января, но распознано было лишь позднее и тогда несколько дней кряду наблюдалось врачом с весьма озабоченным лицом. Теперь оно почти преодолено, я уже не в постели и, может быть, завтра смогу уже немного выйти на воздух. …

Болезнь помешала мне посетить баховский концерт Блюмнера, который, говорят, произвёл сильное впечатление. Я всё же полагаю, что кантату «Истинный Бог» нам исполнить нельзя, теперь нельзя, а поскольку Блюмнер наверняка повторит свой набор, то и позже. Это опять один из тех случаев, когда другой предвосхищает у нас плоды того, что мы начали было сеять, да только, увы, не продолжили. Вернуть баховские кантаты миру казалось тебе, как и мне, высочайшей целью, для достижения которой мы хотели приложить все силы. Но трудились мы под несчастливой звездой; почти всё, что было построено, снова распалось, и нам впору начинать сначала. Что до Баха, то Блюмнер теперь явно сорвал главный куш, и критика сопровождает его успех злорадными косыми взглядами в сторону баховских исполнений «для музыкальных филологов». Из глупо-овечьей размазни некоего NN. проглядывает, что основной мысли — баховские кантаты суть законченные в себе произведения искусства, но как таковые опять-таки образуют составные части высшего произведения, а именно церковной литургии, отчего и полного своего действия достигают лишь в этой их связи, — что этой основной мысли он даже отдалённо не угадывает. Нам теперь недостаёт того, чем Высшая школа в семидесятые годы временами обладала в избытке, — толики благоволения и участия со стороны нашего королевского дома. Кайзер стар и безучастен, кронпринц далёк и бессилен; так могут вагнеровские устремления известных кругов беспрепятственно процветать, а NN. и NN. — par nobile fratrum — выкидывать свои коленца.

Лучом света в этом безотрадном тумане, что стесняет грудь, не давая дышать, служит наконец-то и впрямь удавшаяся покупка собрания де Витта. …

От Элизабет фон Герцогенберг

[Мюнхен, 17 февраля 1888]

Мне ужасно — так долго ничего о Вас не слышать; я вообразила, что после моего последнего письма к Шпитте он или Вы тотчас напишете мне строчку, и теперь прошу об этом, прежде всего чтобы вновь услышать о Шпитте подробнее; его собственным словам о себе ведь доверять нельзя, а Рудорф писал очень обеспокоенно, нашёл его сильно изменившимся, и какая-то решительная мера казалась ему, по всей видимости, необходимой. Неужели желание Шпитты — работать в Риме по поручению правительства — не может наконец сбыться, и не сулит ли ему там полный отдых после последнего тяжёлого приступа, исцеление и восстановление сил? Разве не в интересах министерства культа найти на это деньги, и разве человек, как Шпитта, рабочая сила такого калибра и такой тонкости, как Шпитта, разве такой не стоит больше, чем старые инструменты? На те, что добрый Шпитта счёл нужным вновь приобрести, деньги выделены — так не должно ли, собственно, в тысячу раз легче выделить их для живого, дивного инструмента, как Шпитта? Рудорф писал нам, что был так испуган видом Шпитты и опасается, что тот слишком рано после воспаления лёгких снова принялся за работу. Что скажете, что находите Вы, и не полагаете ли и Вы, что можно было бы похлопотать, дабы добыть Шпитте прекрасную, целительную, вполне заслуженную долю свободы?

Вечером. Меня прервали, я тем временем получила милое письмо Шпитты в ответ на моё последнее, унылое, и смогла уже сообщить о том Генриху, ибо врач тем временем уже совсем открыто говорил с ним о будущем и о ближайшей зиме. Как тяжело у меня на душе и как я теперь часто падаю духом — не стану Вам описывать; да и что пользы ещё и Вас печалить, а раз Вы нас любите, то это бы Вас опечалило. Напишите мне доброе слово для моего бедного Генриха, но прежде всего о себе самом и Вашем наполовину излеченном пальце, и что сказал Мецгер, и как Вам понравилось в Амстердаме, какое впечатление вынесли Вы о бедной Аманде Рёнтген, и так далее, и так далее. …

От всего сердца Ваша верно преданная

Л. Герцогенберг.

Филиппу Шпитте

Лидс, 14 марта [1888]

Дорогой Шпитта!

Твоя телеграмма переслана мне сегодня вслед сюда. Она не побуждает меня ехать в Берлин, как ни тяжело мне отказаться от того, чтобы проводить в последний путь сердечно чтимого покойного. Я не убоялся бы ни тягот, ни денежного убытка, могу смело сказать; но здесь такая метель, что я, в связи с иными известиями, опасаюсь, как бы под конец не прибыть даже не вовремя. Да и на самом погребении нас наверняка не будет, ибо мавзолей вмещает, верно, лишь особ владетельных. К тому же я должен сказать себе, что не вправе на авось причинять убыток и неудобство и другим людям, чьи дела зависят от моего появления на загодя объявленных концертах: исполнение долга — в духе почившего старого государя! В двух концертах, где у меня в программе были «Венгерские танцы», я их, разумеется, отменил. В пятницу концерта у меня нет. Неужели мы в школе и академии ничего не предпримем, дабы выразить наше благоговение и участие? Прошу, напиши мне об этом в Лондон. Траурный гимн Генделя? Брамсов «Реквием» требует слишком долгого разучивания. Утешительно, что есть и добрая сторона — что довелось ещё увидеть кронпринца носящим корону; бесконечная скорбь наполняет меня о его трагической участи, которую он несёт столь достойно. — …

От всего сердца преданный

Йозеф Иоахим

Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин,] 3 мая [1888]

Дорогая, почтенная госпожа фон Герцогенберг.

Я не в силах в достаточной мере отблагодарить Вас за Ваши добрые строки и дивные вести; мне поистине на душе как «Фернанду верному», у которого один железный обруч за другим отскакивает от сердца при счастье его господ. Это теперь, Бог даст, прекрасное начало, и добрый, милый ассистент в Ной-Виттельсбахе, который так меня утешал, когда я в последний раз видел Вас и Герцогенберга, и к которому доверие моё никак не желало угасать, всё же оказывается прав. Да последуют же прекраснейшие весенние дни и добрые вести! Я только что разучил в школе две прекрасные вещи: сперва в квартетном часе струнный квинтет Брамса, потом мотет Шютца с хором; теперь я приятно устал, но хотел ещё наскоро послать этот привет. Шпитты теперь, верно, уже в Швейцарии; они обедали со мной в последний раз, как раз восемь дней назад. С тех пор я был в Ганновере и Веймаре, исполнял старые обещания. Если бы я мог сыграть вам обоим что-нибудь на моей новой скрипке, которая звучит ещё лучше старой.

С сердечным поклоном

Ваш

верно преданный

Йозеф Иоахим.

Ей же

[Берлин, середина мая 1888]

Дорогая госпожа фон Герцогенберг!

Как печально новое испытание, ниспосланное на Герцогенберга и на Вас! Но вы оба так мужественны и так истинно набожны, что в этом заключено утешение для друзей, которые сердечно и верно сопереживают вашему горю. Только что была здесь Ваша горничная, чтобы взять ключи, и госпожа фон Бойльвиц была так добра, что прислала её ко мне в комнату, где я как следует её обо всём расспросил и многое узнал о комнате больного и о здоровом духе, что веет там вокруг Вас и хранит. Помоги Бог и впредь! — … Не соберётесь ли Вы под конец, если у Гейни всё пойдёт совсем хорошо, послушать концерт Брамса и осчастливить Вашим посещением нашего Пауля Кленгеля? Этому человеку под конец, верно, пошёл бы на пользу свежий рассказ о музыкальных впечатлениях, да и он наверняка не пожалеет Вам нового произведения Брамса, хоть ему самому, увы, и не дано его услышать. Это, право, слишком хорошо, чтобы я поверил, будто оно и вправду сбудется. …

Филиппу Шпитте

[Берлин,] суббота, 20 июля [1888]

Дорогой Шпитта!

Я пишу из школы и начинаю прямо с приветов твоим верным помощникам Мюллеру и Фогелю. Лучше всего мне было бы прямо тут поставить мою кровать, столько я бываю в нашем временном застенке — нынче проверяю учеников Крузе. На прошлой неделе я, считая мои уроки, провёл в школе никак не меньше сорока часов за музицированием. По крайней мере могу утешиться тем, что исполнение очень удовлетворило. Его считают лучшим драматическим из всех, что у нас до сих пор были; даже господин фон Шольц соизволил выразить своё участие и удовлетворение, что ведь ничего не стоит. Очень дельным и милым оказался Кролоп, который, несмотря на свои каникулы, приехал из Праги на неделю, чтобы вести режиссуру! …

Что вот так, в короткое время одно за другим, столь хорошо удались и кантатное, и оперное исполнения, — это, верно, и тебя порадует, и я только огорчён, что ты не разделил с нами наслаждения. — Наши планы насчёт гарнизонной церкви подвигаются вперёд постольку, поскольку Фроммель их подгоняет и недавно вместе со мной и архитектором из министерства культа установил на месте всё необходимое для нового хорового пристроя. Я должен ещё до отъезда получить чертёж, чтобы высказать возможные пожелания. Должно найтись место для двухсот шестидесяти певцов и семидесяти инструменталистов — для обычного случая; устройство же боковых углублений позволяет для чрезвычайных оказий увеличить эстраду. Сделана и смета для органа; я побудил Франца Шульца донести Йордану о необходимости электрического устройства, которое должно быть принято в расчёт. В понедельник в Строительной академии будет совещание со мной и Флейшером, дабы предпринять шаги к лучшему сохранению собрания инструментов. Флейшер тебе доложит. Писание даётся мне нелегко, ибо на первом суставе правого мизинца выступил настоящий подагрический узел (как установил Зонненбург), который мне нельзя растирать, иначе он мог бы вскрыться и вызвать на этом месте затяжное нагноение. Я ношу кожаный напалечник и лишь порхаю по бумажной поверхности. Тебе доставит удовольствие услышать, что Герцогенберг прислал мне действенное переложение моцартовского ля-минорного рондо

[нотный пример]

для скрипки и малого оркестра, которое я хочу во вторник попробовать на репетиции. Стойкость душевной свежести нашего тяжко испытанного друга прямо-таки феноменальна, он сочинил и новую легенду для альта. При этом юмор не покидает его и при описании его попыток ходить! Дай Бог, чтобы телесных сил хватило.

Что я говорил с нашим кайзером по случаю депутации от академии в Мраморном дворце, ты, верно, знаешь: он расспрашивал меня об английском музыкальном положении дел и о «Легенде» Салливана. О первом я сказал доброе, о второй — что она при всём проявляющемся таланте вещь неровная. Впечатление от его личности было мне отрадным: подтянутый, живой, внушающий доверие, сердечное рукопожатие его отца при встрече.

Крузе зовёт; итак, дай ещё только сказать тебе, как искренне я обрадовался твоему милому поздравительному привету, и прими за то мою самую тёплую благодарность. Твоим милым — вернейшие приветы от твоего

Й. Й.

Филиппу Шпитте

Мариенбад, 19 августа [1888]

Дорогой Шпитта!

…По дороге сюда я послушал в Байройте «Мейстерзингеров», большей частью оттого, что госпожа фон Б[ойльвиц] и её дочь так сильно желали услышать торжественные представления; решиться же послушать и «Парсифаля», как сделали обе дамы, я, памятуя об исполнении три года назад, не смог. Несмотря на превосходную игру оркестра и роскошную постановку целого, я и на сей раз вынес скорее утомление, нежели наслаждение; широкая многоречивость в серьёзном и в шутливом, расплывчатость мелодического строения и гармонических последований портят мне всю картину, хотя многим увлекательно-гениальным я не могу не восхищаться и так охотно предался бы тому энергическому духу, что правит в целом. Невозможно! Тебе приятно будет услышать, что я нашёл время провести и несколько дней в Гмундене, где добрая королева и милая принцесса Мэри по-прежнему пребывают в старой своей любезности. …

От Генриха фон Герцогенберга

Вильдбад, 26 авг. 1888

Почтеннейший друг!

Ваше милое письмо мы ставим Вам в большую заслугу! Я знаю, как трудно прийти к чему-нибудь лучшему, когда приходится латать своё тело. Я и сам урываю лишь несколько минут, чтобы дать Вам весточку, и нахожу их сегодня лишь потому, что небо обложено тучами. В хорошую погоду я сижу с двенадцати до шести в своей колясочке на открытом воздухе, что мне очень на пользу. Я преображённый человек, трижды в день прогуливаюсь на своих ходулях и возбуждаю зависть иного, более бедного «коллеги» своей бодростью и милым придворным штатом, что меня окружает: матушка и жена, до вчерашнего дня ещё и милые Фолькланды, а к кофе — Баргиль с дочерью. Музыки тоже делается много, между прочим и до-мажорная симфония Баргиля, у которой очень красивое Andante и которая посвящена Вам. Ему здешний воздух тоже идёт на пользу — он очень мил и в спорах с Фолькландом был всегда более мягкой, тёмной субдоминантой, тогда как у Фолькланда не всегда обходилось без «альтерированного» аккорда.

Что Вам приходится лечить столь дорогой нам всем палец окольным путём через желудок, было нам диковинным объяснением Вашего мариенбадского пребывания. Как хорошо, что студиозус Пауль и госпожа фон Бойльвиц ещё с Вами и заслоняют от Вас то ужасное общество, что обыкновенно населяет подобные курорты. Здесь всё идёт тихо и скромно; моя жена, например, обладает наконец-то красивейшим платьем во всём местечке! Хорошая музыка тоже делается то тут, то там одним совсем недурным оркестриком. …

Наш выбор на зиму колеблется между Каиром, Алжиром, Ниццей и Висбаденом. Мне всего милее последний, но воли у меня нет, и я предоставляю случаю делать, что ему угодно. В середине сентября мы во всяком случае, верно, будем в Висбадене; не пролегает ли Ваш путь мимо? …

От Филиппа Шпитты

Клостерс, 27.8.88.

Дорогой Иоахим,

…Исполнение в Байройте и я охотно послушал бы как-нибудь. Мы ведь с тобою единомышленники насчёт ценности произведений Вагнера. Но что эта байройтская сцена существует — меня радует; ибо всё же множество людей вновь приучается к тому, чтобы подходить к произведению искусства серьёзно и сосредоточенно. Театральное же состояние в больших городах, и в Берлине прежде всего, прямо-таки никудышно и возмутительно, и в нём мало что изменится, хотя бы, может быть, когда-нибудь и нашлись на месте лучший интендант и более искушённые капельмейстеры. Как с этим в Берлине будет в скором времени, разве что слегка любопытно мне или интересно из-за сопутствующих побочных обстоятельств. — …

Вернейше твой

Филипп Шпитта.

От Элизабет фон Герцогенберг

Ницца, 18 ноября 88.

Дорогой, почтенный друг,

я послала Вам нынче несколько цветочков как маленький знак сердечной памяти и в надежде наконец-то снова услышать о Вас; у нас грустное чувство, будто мы в Берлине совсем забыты, и когда мы снова туда приедем, «нас там уже никто не узнает». В прошлом году нет-нет да и приходил дружеский привет, а теперь никто уже не думает о Герцогенбергах. …

Что дело, слава Богу, наконец так гигантски подвигается вперёд, Вы, верно, слышали через Шмидтлейна и нашего милого общего Юлиуса; не могу сказать, как я этим счастлива и как избавленной себя чувствую. Гейнц с головой ушёл в большую партитуру и свеж как никогда; на будущий год он снова будет совсем прежним, только с негнущейся ногой, с которой вам придётся примириться. Поздравляю Вас с новой сонатой Брамса, дивной вещью, которой Вы порадуетесь. Что Брамс послал её сперва нам, изгнанникам, Вы на нас не пеняйте, у бедного Гейнца ведь и без того жалкая жизнь. Органный пункт в первой части единственно прекрасен, и большой поток проходит через всю вещь, которая стоит для меня куда выше, нежели две последние сонаты для скрипки и виолончели. Как мы вдвойне рады, оттого что последние песни нас мало удовлетворили, — а Вас? За исключениями, разумеется! (прежде всего «Кирхгоф»!).

Будьте добры и напишите снова как-нибудь, Вас здесь на три голоса столь сердечно чтят и любят, и нам не хотелось бы быть Вами покинутыми. Прошу, сохраните и Вы к нам любовь. …

От Филиппа Шпитты

Берлин, 27.11.88.

Дорогой Иоахим,

прошу, взгляни на вложенный листок и пометь мне на нём, как ты мыслишь себе партию генерал-баса к этим частям. Это фрагменты одной части из флейтовой сонаты Фридриха Великого.

Пауль граф Вальдерзее доставил мне совершенно невероятный аккомпанемент и упирается на каждой ноте, что вытекла из-под его пера. Быть может, музыкальные построения подлинных мастеров ещё образумят его; я охотно избежал бы полного разрыва ради самого дела, хотя его дубовое, упрямое как козёл сопровождение, которое мне навязали Хертели, заслуживало бы того, чтобы его — по крайней мере на закрутки для трубок употребить.

Как прекрасно ты играл на репетиции, я уже узнал. Во всяком случае и вечер, верно, до некоторой степени опроверг утверждение, будто ты «уже не привлекаешь».

Сердечнейше

твой

Филипп Шпитта.

Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин,] воскресенье, 2 декабря [1888]

Дорогая госпожа фон Герцогенберг!

Едва верится, что я ещё не ответил на Ваш прелестный букет, который меня так обрадовал, а вестями о Вашем Гейнце так осчастливил. Какая прекрасная перспектива — считать Вас обоих теперь снова принадлежащими Берлину! Что я не поблагодарил тотчас, было виной необычного даже для меня наплыва исполнений. Со времени Ваших милых строк я дважды дирижировал брамсовским «Реквиемом» и «Илиёй», совершил поездки в Штеттин и Бреслау, разыскал и публично сыграл старый мой скрипичный концерт, дал квартетный вечер, и всё это при непрерывной школьной работе, — словом, я просто не добрался до писания, и Вы не должны на меня за это сердиться, ибо мысли мои, как Вы знаете, весьма часто с Вами. …

Вы сильно меня раззадорили насчёт новой партитуры Вашего мужа; неужто это и впрямь третья симфония? С сонатой Брамса № 3 я, верно, познакомлюсь в Вене, куда нарочно еду двадцатого, чтобы двадцать третьего сыграть с Хаусманом Двойной концерт у филармоников. Так я ведь и заслужу её в награду! Я было сперва надеялся сыграть её здесь публично с госпожой Шуман, ибо ей хотелось в декабре дать оркестровый концерт и один с фортепиано; но после долгих надежд и тревог ничего из этого не выходит, ибо она, увы, из-за болей в руке откладывает это на следующий месяц. Дай Бог, чтобы почтенная добрая женщина смогла тогда приехать. — Теперь у Вас, почтенная подруга, есть кое-какие вести; если хотите услышать больше, скажите. Будьте сердечнейше поприветствованы с Вашим дорогим Гейни и милой матушкой от

Вашего верно преданного

Йозефа Иоахима.

От Генриха фон Герцогенберга

Ницца, 27 дек. 1888.

Дорогой, почтенный друг!

Как мило с Вашей стороны, что Вы так прекрасно подумали об изгнанниках! Так называемая симфония уже однажды проглочена с величайшим удовольствием и величайшим восхищением; истинная жемчужина композитора и его обработчика! Как непосредственно течёт эта музыка из богатейшего, свежайшего источника, и как сумели Вы прочувствовать сокровеннейшие инструментальные намерения и возможности. Я бы очень-очень хотел как-нибудь услышать эту вещь; обещаете мне это в Берлине?

На многообещающие демелевские лакомства лакомые члены нашей маленькой колонии уже облизываются и навостряют рты и ротики — но их, верно, ещё обыщут на границе на предмет динамита, ибо до нас они пока не дошли. — Праздник наш был очень мил и уютен, сперва наверху у Рёнтгенов на шведский лад с настоящей елью, которая здесь слывёт экзотическим растением, потом у нас на немецкий лад, с прелестным увешанным плодами лавровым деревцем, а лучшим из всего — милый, трогательный, свежий Юлиус, который прямо-таки пожирал глазами своих близких и теперь полдня кувыркается на полу с обоими своими мальчишками, чтобы всё разок с ними переиграть, сам дитя по чистоте и безобидности. Разумеется, попутно делается очень много музыки, играется выученная обеими дамами наизусть соната, разбираются многие рёнтгеновские и герцогенберговские новинки. Совсем сбивают нас с толку лишь прелестная весенняя погода и смеющийся зелёный ландшафт!

Если бы я только мог хоть раз услышать Двойной концерт! Одними глазами я никак не обретаю настоящего отношения к этой вещи, что мне, разумеется, очень жаль. Терпение, которому я так хорошо выучился в этот диковинный период моей жизни, начинает теперь у меня рваться по всем концам, и как охотно я бы вскоре испытал, гожусь ли я уже на моём залатанном велосипеде в жизнь и в люди! Надеюсь это сделать осенью в Берлине, а прежде того твёрдо рассчитываю на благоприятный случай, который сведёт нас в Ваши края, или Вас — в наши. Скажем, в Лизелее? Моя жена, которой я так желаю моего выздоровления, сердечно Вам кланяется, и мы оба шлём наилучшие пожелания к новому году Вам и Вашим!

Ваш весьма верный

Герцогенберг.

Гансу фон Бронзарту

Берлин, 7 января 89.

Дорогой, почтенный друг!

Я намеревался четвёртого из Мейнингена телеграфировать Вам, чтобы напроситься к Вам на воскресный послеполудень, до отхода поезда на Берлин.

К сожалению, весьма прискорбное известие, о кончине дорогой, глубоко чтимой подруги, госпожи Энолы[?] Мендельсон, отозвало меня раньше в Берлин, ибо я не хотел отсутствовать хотя бы на погребении благородной этой женщины. Так благодарю я теперь письменно за Ваши милые строки и за содержащееся в них приглашение на концерт и шлю Вам и Вашей почтенной супруге множество добрых пожеланий к новому году, да принесёт он Вам и всем дорогим Вашим много отрадного и в доме, и в отправлении призвания, пусть нам, чадам человеческим, и не всё удаётся так, как нам того хотелось бы! Да пребудет всё между нами по-старому, почтенный друг! Я охотно прибавил бы к этому последнему пожеланию за себя и то, когда я смогу навестить Вас в Веймаре ради прекрасного художества; но, к сожалению, до Пасхи всякий день, без преувеличения, заполнен у меня каким-нибудь долгом перед музыкальным делом, в Берлине, Австрии и Англии. После же будет наверняка слишком поздно для Вас, ибо Пасха в этот раз падает очень поздно, далеко в весну, и нам, верно, придётся утешиться веймарскими концертными помыслами до осени, когда я прежде всего стану думать о Вас. Не правда ли?

Что Вы приняли пост президента Собрания музыкантов, обещает быть плодотворным для его хода. Знать бы мне только побольше прекрасного, нового, чтобы предложить! Весьма достойными внимания кажутся мне во всяком случае некоторые вещи Рудорфа: его вторая симфония (соль минор, рукопись) и его оркестровые вариации (ре минор, Брайткопф и Гертель) доставили мне при разучивании много радости, в особенности последнее из названных произведений. Только тут решительно потребовались бы от одной до трёх репетиций; вещи трудные! Предложил бы я и симфонию Герцогенберга (соль минор, Ритер-Бидерман).

Прощайте, и живите, и впредь меня поминая, Вашего в искреннем почтении

сердечно преданного

Йозефа Иоахима.

От Элизабет фон Герцогенберг

Ницца, 12 января 89 г.

Дорогой, почтенный друг!

Как же Вы нас всех к Рождеству избаловали и одарили без меры! Я просто не знаю, что и сказать на это; кажется, мне бы следовало даже немножко Вас побранить за такую расточительную щедрость, да не выходит — ведь Вы доставили нам столько радости; прежде всего своею добротою, тем, что подумали о нас, а потом и сладкими дарами для нас самих, ибо все мы — слабые, легко соблазняемые создания, и «кого не обольстит привет Демеля, льстивые сахарные штучки!»

Думаю, Вас бы и самого позабавило, доведись Вам понаблюдать, как действовали Ваши баснословные приношения в Carabacel. Когда мы, рассевшись вокруг обеденного стола, доставали к послеобеденному часу свои большие коробки (Хутцельбейнов щенок, туда-сюда снуёт, неси мне Иоахимову коробку сюда!) и научно-обстоятельно взвешивали венскую и берлинскую выучку одну против другой, когда у милого Юлиуса музыкантский лоб озабоченно и испытующе морщился, а глаза его пытливо покоились на всех этих сладких пёстрых рядах, словно на строчках прекрасной партитуры, — порой можно было умереть со смеху, но он в своей серьёзности и в кондитерском деле никак не мог нас постичь, спокойно выбирал и грыз себе дальше и то одну из больших чёрных «фунтовых нот», то одно из розовых задержаний, именуемых fondants, давал растаять у себя во рту, как дитя. Милый человек! Не правда ли, он — прелестная смесь ребёнка и мужа, серьёзной мужской дельности и самой детской беззлобности и способности радоваться? Мы и прежде всегда его любили, но теперь, видя, как он на свой единственный лад выдерживает тяжкое испытание, все заботы, что обрушились на него, мы испытываем перед молодым другом самое настоящее почтение — он в своей врождённой житейской мудрости иного многоопытного старца за пояс заткнёт. И как трогательно он наслаждался здесь воссоединением с женою и детьми! Как сияли его глаза, как горячо покоились они на любимых, словно он хотел внутренне запастись впрок на пору лишений, которая ведь так скоро снова настала. …

Надеюсь, у Вас порой звенело в ушах. На днях, когда мы как-то особенно разговорились о Иоахиме, я ещё сказала Юлиусу: как жаль, что самому Вам этого никогда вот так не скажешь и Вы никогда вполне не узнаете, чем Вам все обязаны и как сердечно это сознают. И как живо всё это держится даже при сколь угодно долгой разлуке — не только человеческое, не только художественно-этическое, но и чисто музыкальные, чувственные впечатления, что собраны через Вас, — всё это так свежо хранится в памяти, ведь все истинные впечатления бессмертны. Недавно я описывала Юлиусу, как Вы однажды сыграли ту маленькую гайдновскую побочную тему в ми мажоре, и пока я так вслушивалась в себя, было, будто звуки снова, как тогда, ударяют в моё ухо в их неописуемой мягкой определённости и силе, и радость от прекрасного так мощно вновь меня охватила, что слёзы навернулись на глаза, и я перестала говорить, не сказала больше ни слова и совсем тихо умолкла, как сказано где-то у Гримма. Да, дорогой почтенный друг, так живёте Вы и единственная сила, что от Вас исходит, всё длится во мне — и тут Вы, верно, можете представить, как радуешься новой встрече с Вами.

Слава Богу, теперь-то уже можно в это верить, и мыслями мы беспрестанно этим заняты и, несмотря на всё здешнее экзотическое великолепие, радуемся серой, зимней и всё же такой тёплой родной жизни. О, как бы здесь со временем зачахнул, одичал и изголодался человек — немыслимо было бы здесь строить жилища, здесь разумный и прилежный человек может быть лишь гостем. Но, слава Богу, это гощение идёт на пользу моему дорогому мужу, он всё ещё заметно поправляется, и Рёнтген тоже был от этого совсем в восторге. Так что всё тут кончится добром.

Прошу Вас, если сможете, исполните скорее Ваше милое обещание писать мне больше по моей просьбе и расскажите немножко о ре-минорной сонате, и так ли она Вам понравилась, и как вообще было в Вене. Гансли́к опять напечатал прескверно-поверхностные статьи о Брамсе, особенно первая, в которой всё свалено как попало, вышла возмутительной.

Расскажите и о Шпитте, и как ему, собственно, живётся, — жена писала не совсем довольно. Поклонитесь от меня сердечнейше госпоже фон Б. и Вашему милому Гансу, чей верный визит прошлой зимою мы часто вспоминаем. И Паульхену, которого я, надеюсь, не обидела недавно своими детскими песенками. Они, разумеется, предназначены для его будущих детей. Я написала их годы назад, а так как они полюбились нескольким детям, а у меня не осталось больше ни одного автографированного экземпляра, я из бережливости отдала их теперь в печать. Прощайте, почтенный друг, и думайте о нас немножко, в том числе и когда услышите о какой-нибудь хорошей квартире, освобождающейся будущим сентябрём! Мы говорим, как жених с невестою, о нашем близком хозяйстве! После всей этой долгой цыганской жизни мы прямо-таки истосковались по собственной милой утвари и по чувству домашности. Прошу Вас, скажите мне, как поживает госпожа Мендельсон, — от Лили [Вах] я слышала, что она была совсем больна. …

Но теперь и впрямь — прощайте!

В вернейшей привязанности Ваша

Элизабет Г.

Карлу Галиру

[Берлин, около 15 января 1889]

Дорогой друг!

После долгих колебаний я при исполнении ля-минорного квартета снова и снова возвращаюсь [нотный пример] — и пришёл к тому же, как и Вы его играли. Право, ничего более подходящего не сыщешь, если рассмотреть это место в связи [нотный пример]; [нотный пример] при столь страстном характере нарастания звучало бы вяло. Надо мыслить себе гармонию [нотный пример], а соль — как оправданную аффектом апподжиатуру.

У меня есть оригинальные партии, что Бетховен послал Голицыну в Россию, с поправками его руки; но, к сожалению, всё же остались кое-какие описки, так в этом самом месте даже [нотный пример]. Стало быть, ссылаться на них мы не можем; однако нашему музыкальному чувству я доверяю больше, чем чувству Вашего критика. «Кто хочет понять поэта, должен в страну поэта вступить», — так ведь, кажется, говорит Гёте. —

Спешно Ваш

Й. Й.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 27 февраля 89 г.

Дорогой Иоахим,

вчера вечером мы непредвиденно разминулись. Оттого теперь письменно то, что я хотел вчера сказать тебе устно.

Прошу тебя одолжить мне одну из двух твоих скрипок, ту, на которой ты сейчас как раз меньше играешь, дня на три. В пятницу ты узнаешь, для какой цели, а нынче скажу лишь то, что её будут беречь руки разумные и благоговейные.

Если ты исполнишь моё желание, то посланница, быть может, сразу сможет взять инструмент с собою.

Всецело твой

Филипп Шпитта.

От Элизабет фон Герцогенберг

Ницца, 14 марта 89 г.

Дорогой, высокочтимый друг!

Нашу телеграмму к берлинскому предпразднеству Вы, надеюсь, получили; не быть на нём — для нас истинная боль; но сегодня мы всё же хотим послать ещё несколько приветов, что в самый исторический памятный день должны сказать Вам, что мы чувствуем. Думаю, Вы и сами никогда вполне не можете себе представить, каково на душе, когда хочешь сказать Вам что-то милое, дать Вам понять, какое значение имеет в нашей жизни Ваше художническое явление, чем мы все Вам обязаны, и при этом так ясно чувствуешь, как всё, что ни скажешь, остаётся позади того, что чувствуешь. Это совсем печальное ощущение, ибо когда столько получил от кого-нибудь, как мы от Вас, то истинная и очень сильная потребность — благодарить, и Вашим законным правом было бы за всю радость, за все благодеяния, что Вы расточили, что-нибудь получить взамен. Но, увы! мы, получающие, всё снова и снова играем роль короля в гётевском «Певце»; ни золотыми цепями, ни словами тут не обойтись; певец опускает глаза и всегда может вознаградить лишь сам себя песнью, что рвётся из горла. И всё же, дорогой почтенный друг, всё снова хочется сделать попытку, и так хотелось бы, чтобы Вы знали, как далеко вы воздействуете на всех нас и каждому из нас даёте запасы, которые, кажется, не убывают, а растут, столько в них таится силы. Когда я в темноте закрываю глаза, я слышу Вас так ясно, так присутственно, словно воспоминание моё — от вчерашнего дня, и на том, что однажды услышал от Вас, Вы навеки оставили свою печать, вдохнули в него своё существо. А уж косвенно! тут Вы всегда присутствуете, всегда незримо рядом с нами, поддерживая и проясняя, проповедник и увещатель красоты, какого нет другого ныне и не было никогда! Если Вы теперь примете в соображение, что мы и как человека Вас тоже так любим, как другу столь многим Вам обязаны, то Вы легко можете представить себе, что значит для нас такой праздник, как предстоящий. Что мы не могли быть при этом в Берлине — было оттого несправедливостью судьбы, какой мы не заслужили, ибо никто не мог бы радоваться больше, чем мы двое, это я знаю, а не бросилась ли бы я Вам на шею — того не знаю!.. Если мы и приходили Вам на память, то, надеюсь, с чувством сострадания, ибо печальны были мы.

Мой дорогой Хайнц, слава Богу, снова здоровый человек с негнущейся ногою и весёлый работник, как никогда. Видели бы Вы, как он теперь, работая над концертной пьесою для скрипки, ставил перед собою Ваш портрет (тот прекрасный большой, от добрых Вендхеймов) и подымался по нему ввысь, в ту область, что была ему нужна, — это бы Вас немножко тронуло, и Вы бы почувствовали то, что, надеюсь, давно уже знаете, — какое место Вы у нас занимаете.

Аманда Р[ёнтген] и я послали Вам несколько цветочков, которые, надеюсь, дойдут сносно; Ваша госпожа невестка, быть может, возьмёт их в уход и подрежет стебельки, — тогда они в тёплой воде скоро оправятся; я собрала эти милые создания все на дивном цветочном рынке нынче ранним утром и думала при этом неотступно о дорогом почтенном человеке, для которого они предназначены.

А теперь прощайте и скажите мне, что Вам по душе, что будущей осенью мы снова будем вместе (но прежде мы увидимся в Лизелее), мы так радуемся возвращению домой и Вам, что и Вы непременно должны хоть немножко обрадоваться.

Вы легкомысленно обещали мне в Вашей последней записочке «больше», но я понимаю, что не могло так выйти; моё благодарственное письмо за те милые строки и за незабвенную коробку конфет Вы, надеюсь, получили.

Аманда, к сожалению, на этих днях не совсем здорова; если она не пишет, Вы должны её за то извинить.

А теперь храни Вас Бог, дорогой юбиляр, и да сохранит Вас столь молодым, столь дивно крепким, столь образцовым, столь дорогим всем нам как художника, человека и друга, и да подаст Вам самому истинную радость,

«ибо Вы радостей многих творец, каждому — мера, что льётся через край».

В верном, тёплом почитании Ваша

Лизи Герцогенберг.

Какой болью должна была быть для Вас смерть Франца Мендельсона и то, что его рукопожатия 1 марта Вам недоставало. …

От Генриха фон Герцогенберга

Ницца, 14 марта 1889 г.

Дорогой почтенный друг!

Мы, двое Герцогенбергов, благоразумно положили себе праздновать Ваш юбилей лишь в настоящий его день. Издалека голосок до того слаб, что слишком легко отзвучит неуслышанным, когда захочет прозвучать среди столь прекрасного и обширного торжества, как то, что было 1 марта. У нас было совсем смущённое и глупое чувство оттого, что мы не могли быть при этом, когда все те люди, до которых Вам может быть дело, окружали Вас в любви! Теперь мы надеемся найти положение для себя более выгодным, ибо Вы — хотя и среди старых, испытанных друзей, но всё же на чужбине — празднуете настоящий пятидесятый юбилейный день! И вот позвольте раз сказать Вам, что мы Вас любим и почитаем от всего сердца; что лучшее, что мы носим в себе из звука и красоты, идёт от Вас; что мы благодарим Вас за это не меньше, чем благодарим Моцарта или Бетховена; что, сколь ни непостижим нам «человек» Моцарт или Бетховен, мы имеем радость в человеке Иоахиме постичь художника, а в художнике — человека, схватить, постичь, полюбить! И Вы ещё говорите о Вашем юбилее! Это наш юбилей, и мы настоятельно просим, чтобы Вы нас с ним поздравили.

Наибольшую радость — и этого Вам, верно, ещё никто не говорил — Вы доставили в эти пятьдесят лет себе самому; против этого отступает всё прочее; никто не может насладиться Вашим звуком так, как Вы сами, и за это Вы должны благодарить Бога, который в этом смысле и есть единственная Ваша истинная публика. Но от Него я ожидаю также, что Он в этот день прольёт на Вас все благословения, не дожидаясь, чтобы Его о том просили!

Эти излияния Вы, быть может, находите очень «юными», и это меня порадует. Я не знаю, что люди разумеют под «старением»; чем-то дурным оно быть никак не может, если я думаю о Вас и гляжу на самого себя; и если уж и впрямь когда-нибудь придёт противоположность юности, настоящая «старость», то да настигнет она нас соединёнными, как доселе, тогда не будет в том ни беды, ни погибели.

Пьеса, которую я для Вас написал, есть, в некотором роде, та самая дыра, вокруг которой можно отлить пушку; я как раз над нею тружусь и охотно получил бы от Вас ободряющее слово, если можете и вправе. Тогда — если выйдет хорошо — мы выпалим, не правда ли?

В вернейшем почитании и благодарности

Ваш

Герцогенберг.

Филиппу Шпитте

[Лондон], 17 марта [1889]

Дорогой Шпитта,

Хаусман передаст тебе мои приветы и кое-что относящееся до моего пребывания в Кембридже. Там было очень славно, и я бы очень рад был иметь тебя за обедом, который дал мне Университетский музыкальный клуб, и не только потому, что было очень вкусно. Говорили тоже хорошо. Нынче, 17-го, здесь почти так же оживлённо, как было 1-го; но именно поэтому я должен послать тебе строчку, чтобы сказать, как я всё ещё тронут, когда думаю о твоей деятельной, любящей манере делать мне добро. О, если бы можно было оказаться достойным столь благородных, тепло-сердечных друзей! — От Герцогенбергов пришли сегодня, вернее, вчера вечером, очень милые письма, скрипичная пьеса (сочинённая 8–10 марта) и цветы; они говорят об осени в Берлине. Как отрадно. Покажи мне по возможности строчкою, что рука твоя снова в порядке, и сердечно кланяйся всем твоим от

твоего вернейше преданного

Йозефа Иоахима.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 20 марта 89 г.

Дорогой друг,

меня очень обрадовало получить от тебя письмецо с добрыми вестями. Хаусман доставил мне вчера ещё кое-какие дополнения и пришлёт дальнейшие, касающиеся Кембриджа. Эти недели будут ещё утомительны, но, с другой стороны, как надеюсь, и освежительны для тебя. Желаю, чтобы господа англичане сумели показать тебе как следует, что они знают, чем владеют в тебе. Тогда им не поставится в укор, что они так надолго лишают тебя нас.

Мы работаем здесь своим обычным чередом и заключаем в субботу наше полугодие исполнительским вечером, программу которого прилагаю. На действие мессы Палестрины я очень любопытствую. Часть публики она, верно, наскучит, но в том и хорошая сторона наших исполнительских вечеров, что нам до этого нет надобности печься. Намедни мне пришла мысль, которая мне самому чрезвычайно понравилась. Не мог бы ты в будущем полугодии исполнить как-нибудь двойную симфонию Шпора «Земное и Божественное в человеческой жизни»? Составить оба оркестра мы можем, ведь один лишь малый, и я, кажется, припоминаю, что особенно первая часть симфонии очень хороша.

Верно твой

Филипп Шпитта.

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], воскресенье [13 мая 1889]

Почтенный друг!

Мой Венгерский концерт я в последние месяцы играл здесь, в Вене и в Лондоне: стало быть, не могу сказать, что он у меня не в пальцах! Однако я против него по двум причинам: во-первых, из-за его длины, во-вторых, из-за репетиций, что он требует. Берлиозова вещь длится почти полтора часа и тоже очень трудна. После неё я бы не хотел играть свою пьесу вечером; в нынешнюю пору года музыкальный вечер не должен длиться свыше двух часов; с этим Вы и Лассен, верно, согласитесь! Итак, возьмём какой-нибудь шпоровский концерт, а именно ми минор № 7, который играется реже Gesangsszene. Или же № 22 (ля минор) Виотти, который я очень люблю, несмотря на кое-где миленькую старомодную косичку. Вторым номером возьмём 4 венгерских танца, если это не слишком противоречит «Enfance du Christ», что, впрочем, надо обдумать. В последнем случае — фа-мажорный романс Бетховена. Не хотите ли начать концерт ре-минорным концертом Баха в исполнении Галира и моём? Я охотно готов. Сообщите скорее, что Вы решите. …

Ваш верный

Й. Й.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин], воскресенье, 19 мая [1889]

Мой дорогой, сердечно чтимый друг!

Вы и не знаете, какое я бедное, замученное «горемычное созданьице», у которого что ни день, то что-нибудь, отрывающее от вещей куда более милых, чем те, что приходится улаживать. Завтра у нас по случаю приёма Умберто, короля Италии, совсем незначительное музыкальное торжество, которое, однако, потребовало уймы совещаний и хлопот, и так всякая неделя что-нибудь приносит, например, с тех пор как я вернулся, — поиски квартиры и т. д. и т. п. Мы теперь нашли одну, Бендлерштрассе 17, прекрасную, но, к сожалению, на третьем этаже, что мне так жаль ради Вашей ноги! Я хочу нынче лишь сказать: прошу Вас, пришлите Ваш концерт чем скорее, тем милее, Вы получите его назад в Грац к началу июня, а потом мы его, надеюсь, летом совсем con amore пройдём: я несказанно этому радуюсь, ради Вас и ради музыки. Что мы всегда держим Вас среди нас, да скажет о том прилагаемая программа; первая и третья из песен прошли совсем превосходно, и первая своею красотою и теплотою особенно меня пленила. На № 2 певцы чуть-чуть опустились; может быть, ей следовало бы стоять в си-бемоль миноре, а не в си мажоре. Мне совсем невероятно кажется, что я не сказал Вашей дивной супруге, как горжусь её письмом от 17 марта; но я это ещё сделаю. Так решено ли уже с пребыванием в Лизелее? Не находит ли и врач, что там хоть чуточку слишком сыро, так близко от озера? На сей счёт мне хотелось бы быть спокойным, когда Вы будете присылать музыку. Над Adagio Вашего концерта, столь прекрасным по настроению, у меня есть кое-что обдумать насчёт некоторых гармоний, о чём позже больше.

Ваш

Й. Й.

От Рудольфа Гримма

Потсдам, среда [около мая 1889]

Дорогой Иоахим!

Я вчера говорил с Германом об этом деле и вкратце сообщаю тебе, что он мне сказал:

Мне очень жаль, что я не могу сейчас видеть Иоахима, это слишком сильно меня бы потрясло: я и впрямь не могу, я должен собрать всю мою малую силу для лекций.

Гизела всегда оставалась его подругою: именно чтобы дать Иоахиму в этом отношении уверенность, я и высказал это в предисловии.

Если он хочет посвятить Гизеле музыкальную пьесу, то это меня очень обрадует.

Твой

Рудольф.

От Генриха фон Герцогенберга

Флоренция [26 мая 1889]

Дорогой почтеннейший друг!

Сердечная благодарность за Ваше милое письмо! Только не истолкуйте слишком дурно ту маленькую настойчивость, на которую я отважился; я ведь очень хорошо знаю, какой летучий газ есть у Вас время и сколь сильным должно быть сжатие, чтобы сгустить его до письма. Что Вы сочли меня достойным труда вспомнить обо мне в жаркие дни, наполняет меня гордостью и радостью!

Не без искреннего трепета вверил я итальянской почте мой концерт, хоть он и есть единственный экземпляр; право, мне было бы милее, чтобы он пропал, чем чтобы он Вам, чего доброго, не понравился! Ибо что мне делать с этой — пока ещё очень мною любимой пьесою, — если она не покажется Вам чем-то путным и хорошим?

Я не только жду от Вас единственно верного и драгоценного для меня суждения, но и вовсе не хотел бы дожить до того, чтобы она понравилась кому-нибудь меньшему, если Вам она не по душе. — Это лишь к объяснению моего несколько взволнованного и напряжённого настроения, которое и побуждает меня нынче лучше закончить покороче, не то под конец я впал бы в речь pro domo — а как неуместно было бы это перед судьёю, в доброте которого я столь сильно убеждён!

Что Вы при Вашей новой квартире с сокрушением думали о моих ногах, очень меня тронуло; но дайте мне только разок взбежать наверх, чтобы убедиться, что три этажа мне вовсе не помеха! — За программу сердечная благодарность, и ещё больше за то, что Вы той или иной пьеске дали ход; у меня-то они совсем выпали из памяти.

О Берхтесгадене мнения теперь так сильно расходятся, что всё дело надо ещё раз обдумать заново; вполне возможно, что моему телу нынешним летом понадобится курс более последовательный, чем я мог бы устроить себе на лоне природы. В этом случае на первый план выступил бы Баден-Баден, где существует превосходное лечебно-гимнастическое заведение. …

Ему же

[Берлин], 20 июня [1889]

Почтенный друг!

Я адресую эти строки в Грац, хотя и не уверен, что застану Вас там. Но принц Рейс сказал мне, что Вы теперь, верно, там. Дайте скорее о себе знать, когда получите мои строки, чтобы я мог послать Вам партитуру скрипичного концерта. Скрипичную же и фортепианную партии я охотно оставил бы у себя, чтобы так усвоить вещь в голове и в пальцах, что мы летом сможем её вместе пройти, а я при том хорошо сделаю своё дело. Признаюсь Вам прямо: я свыкаюсь, если не считать последней части, которая мне сразу далась, с этой пьесой труднее, чем с другими Вашими вещами. Места, например, как [нотный пример], или второй мотив столь полного настроения в остальном Adagio, при котором я никак не могу прийти к ясному сознанию тональности, мне не даются. И всё же я сознаю, что именно эту пьесу я разглядывал с особенной любовью; ведь мне такая сердечная радость, что Вы постоянно думали обо мне, когда её записывали! И не во мне будет дело, если Вы захотите меня к ней обратить. Я во всяком случае радуюсь основательно пройти её с Вами. Но где? Остаётся ли ещё в силе Берхтесгаден? Что до меня, то я на сей раз покину Берлин уже 21 июля, прежде всего чтобы навестить брата в Англии и провести две недели в Шотландии. Затем я отправлюсь либо в Вильдбад в Вюртемберге, либо в Гастейн, и на это определяюще повлияют Ваши планы, ибо я твёрдо положил себе навестить Вас и Вашу милую жену. Итак, дайте мне поскорее знать, что Вы затеваете, чтобы я мог вовремя устроиться. Надеюсь, эти строки Вас достигнут и застанут в добром здравии

Преданно верный

Йозеф Иоахим.

От Генриха фон Герцогенберга

Грац, 24 июня 1889 г.

Дорогой друг!

Что мой концерт не может вполне Вас удовлетворить, я часто говорил себе в робкие часы; но, правда, по иной причине: я стыдился предлагать Вашему мастерству столь слабую скрипичную музыку и казался себе со своими пассажами — как ни предпочитал я музыкально-выразительное технически-занятному — весьма жалким и ослеплённым.

Не на шутку, однако, встревожен я тем, что музыка как таковая Вам не по нраву, что в иных местах Вы даже не находите определённого и верного музыкального чувства! Думаю, что смогу оправдаться, и горю желанием суметь пройти с Вами эту пьесу.

Наши летние планы между тем совсем изменились; лечебная гимнастика, которой я занимался во Флоренции, так мне помогла, что мы сочли на сей год более уместным отказаться от Лизелеи и лучше работать дальше в избранном направлении. Итак, мы едем в Баден-Баден, где существует превосходное механическое лечебно-гимнастическое заведение, которому я доверчиво вверю свои члены. — Как прекрасно было бы, если бы Вы теперь выбрали Вильдбад; тогда нас будет разделять лишь горный кряж, и мы наверняка будем иметь радость видеться с Вами при приезде или отъезде вдоволь.

Если же Вы решитесь в пользу Гастейна, то не забудьте, что из Англии красивейший путь в Гастейн ведёт через Баден-Баден, Базель, Арльберг, Вёргль, Целль-ам-Зее! Мы, верно, прибудем в Б. около 15 июля и останемся, пока возможно, то есть до второй половины сентября.

Мы оба бесконечно радуемся свиданию с Вами и врезаем Ваше обещание в память и в сердце! Партитуру прошу велеть адресовать сюда; клавираусцуг и скрипичная партия мне не нужны.

От сердца

Ваш

Герцогенберг.

Элизабет фон Герцогенберг

Берлин, 3 июля [1889]

Дорогая, высокочтимая госпожа!

Вы ведь позволите мне послать Вам концертный пакет; мне хочется повода послать Вам прямой привет, а до настоящего писания писем я ведь, увы, никогда не доберусь. Как я благодарен Вам и буду всю жизнь, помимо всей сердечной приязни к Вам и к Вашему Хайни, ещё совсем особенно благодарен за милый привет, что Вы послали мне в Лондон ко дню рождения моему как концертирующего скрипача. Среди многих добрых — едва ли не прекраснейший! Не приноси такой день и многих мыслей о том, чего хотел бы и должен бы достичь, право, у меня был бы повод гордиться Вашим письмом. Так я, однако, хочу со всей скромностью и смирением радоваться Вашей дружбе: сохраните мне её, почтенная госпожа.

Я обрадовался, услышав, что Вы едете не в Берхтесгаден, а в солнечный Баден-Баден; меня при всяком чересчур смелом напряжении сил дорогого мужа берёт страх, что мы коллегу опять напрасно будем чаять к осени. Как я снова жажду его в Берлин!

Надеюсь, госпожа Шпитта найдёт что-нибудь хорошенькое не слишком далеко от Бендлерштрассе, где Вы уютно расположитесь. Мы переезжаем туда 1 октября, в № 17. Свои каникулы, которые на сей раз начинаю 21 июля, я расположил так: сперва визит к брату под Лондоном, который, быть может, будет сопровождать меня в двухнедельной поездке по Шотландии. (Шотландцы потешаются тем, что 25 июля произведут меня в Глазго в доктора прав! LLDr.!!!) Около 7 августа я хочу пуститься в обратный путь и, вероятно, через Париж, во всяком случае через Баден (если Герцогенберги тогда уже там), поеду в Берлин, чтобы спокойно пробыть там с Паулем и госпожою фон Бойльвиц до середины сентября, ибо мой бедный мальчуган из-за школы должен быть дома. В сентябре я думаю ещё дней на восемь поехать к доброй королеве в Гмунден. Я, собственно, радуюсь тихой поре в Берлине; Шпитты тоже остаются здесь, а мне так редко выпадает время спокойного сосредоточения. …

Генриху фон Герцогенбергу

Берлин, 11 июля [1889]

Дорогой Герцогенберг!

Благодаря любезности Шпитт я познакомился с Вашей третьей симфонией и поистине горю желанием услышать звучание этой полной жизни и свежести пьесы, которая совсем чрезвычайно освежила мне дух при чтении. Как весело, тепло и задушевно в ней всё идёт.

Расписаны ли партии? Или мне (ради чего я и пишу) отдать их перед моим отъездом (21-го сего месяца) ещё Розину, чтобы осенью я застал их готовыми, надеюсь, для нас обоих! Слишком уж охотно взял бы я её в октябре сразу для исполнительского вечера. Итак, дайте мне знать, как Вы распорядились. Скажите Вашей милой жене, что я в своей рассеянности недавно забыл, что Вы уже сообщили мне дату Вашего переезда в Баден. Тысяча приветов, и, коли Бог даст, до свидания в Бадене!

Ваш

Й. Й.

От Элизабет фон Герцогенберг

Б.-Баден, 30 июля 89 г.

Глубокочтимый друг,

надеюсь застать Вас ещё вовремя, чтобы сказать Вам, что нам здесь, на вилле Блюхер, превосходно, и что мы очень надеемся, что нам можно будет и для Вас тут взять комнату — ведь когда живёшь в одном доме, имеешь куда больше друг от друга, и Вы тогда без напряжения сможете куда безусловнее быть нашим гостем — не правда ли? Хоть это и весьма скромная домашняя стряпня, какую мы можем Вам предложить, но вкушённое вместе всегда лучше приправлено, чем «изысканнейшее яство», говоря словами Лютера, в одиночку.

Надеюсь, и Вы так находите, не побрезгуете и позволите себе нас вдоволь, вдоволь, дорогой почтенный друг!

Фолькланды, которые тоже живут на вилле Блюхер, тоже очень радуются Вам, а изящное новое фортепьянце, на котором мы хотим играть милую ре-минорную, уже сейчас навостряет уши; оно ещё такое юное, оно вообще ещё не слыхало никакой скрипки, не говоря уж об Иоахимовой.

Прошу тотчас известить, когда нам можно встретить Вас на вокзале, и повторяйте себе непрестанно, как сильно радуются Вам

Ваши вернейшие

Герцогенберги.

От Генриха фон Герцогенберга

Баден-Баден, 3 сент. 1889 г.

Любезнейший друг!

Большое спасибо за Ваш поход к нашей квартире, добрый Вы человек! Теперь мы совсем успокоились и начинаем и с этой стороны радоваться Берлину.

Что Вам по нраву шведские машины, слышу с радостью, а пожалуй, и с некоторой гордостью; ибо льщу себя мыслью, что бодро Вам это насоветовал. Радуйтесь, что Гмунден через это пристойным образом сводится к разумной мере. Мы, верно, прибудем в Берлин едва ли раньше 20 сентября, так как нам хотелось бы несколько дней побродить по Лейпцигу. — Концерт теперь настолько готов, то есть основательно выправленная партитура у копииста, который изготовит и удобочитаемую партию солиста; я тем временем сделал практичный клавираусцуг и предпринял кое-что новое: так, например, перед последней стреттой вымарал глупую реминисценцию из Брамса (которая уже и у него была реминисценцией), хитроумнейшим образом забредя немножко в Andante, из которого затем совсем гибко вырастает Presto на три восьмых. Чего бы я ни дал, чтобы сделать Вам когда-нибудь пьесу, при которой Вам не понадобилось бы никакой доброты, чтобы охотно её полюбить! — Энгельманы приедут завтра или послезавтра; они на месяц пропали в форарльбергских горах; оттого, верно, и его молчание. Госпожа Шуман, которая прибыла дней восемь или десять назад совсем измученной, теперь несколько оправилась и очень мила и приветлива. — Розенхайн пока что стал моим закадычным приятелем; у него несколько мягкая, но любезная и тонкая натура, и он для меня — нечто вроде исторического компендиума, в котором я охотно полистываю. Ведь есть же у него — среди многого прочего — портрет Керубини с собственноручным посвящением!! В старости всякий человек становится ценен — и в этом есть что-то столь примиряющее. Кто знает, что ещё из меня когда-нибудь выйдет! — Затеянному «Союзу музыкантов» я очень радуюсь и, при той малой занятости, какую дадут мне мои ещё не рождённые телята-ученики мастерской школы, предоставляю себя для всего возможного. К тому же у меня есть в этом кое-какая практика, то есть я очень хорошо знаю, на чём этакое дело может погибнуть! —

Наилучшие приветы от матушки и жены; примечательного орфографа во Флоренции она не забудет, она записала его адрес.

В вернейшем почитании

Ваш

Герцогенберг.

Юлиусу Шпенгелю

Гмунден, 27 сент. [1889]

Дорогой Шпенгель!

Прими в счёт моей дружеской прямоты, если я скажу тебе, что, читая твою сонату, не смог проникнуться этой вещью, хотя и должен признать в ней тонкие черты и полифоническую природу. О добром стремлении я не говорю, ибо это разумеется само собою. Но чего мне недостаёт, так это естественной изобретательности как в мотивах, так и в гармоническом движении. Дар сложно и красиво мыслить, в связанной речи развивать свободный поэтический размах, мастеру Брамсу, увы, нелегко даётся другим. — Охотно надеюсь, что твою пьесу, проиграв её (до чего я, впрочем, пока не доберусь, так как на будущей неделе у меня экзамены и переезд), сумею себе приблизить. Покамест я не хотел бы её ещё объявлять. Неужто и впрямь нужна эта старая прогнившая рассылка списков? Делает ли так Бюлов на гамбургских концертах? Мне это сердечно претит, и не будь тут замешан ты, я бы лучше отказался от концерта!

Когда ты приедешь в Берлин? Я возвращаюсь туда в воскресенье и с 4 октября меня можно найти на Бендлерштрассе 17.

Сердечно кланяясь тебе и твоей милой жене,

Йозеф Й.

Филиппу Шпитте

Женева, 9./7. нояб. [1889]

Мой дорогой Шпитта!

… Очень несчастным почувствовал я себя от того, что ты пишешь о нашем исполнительском вечере, и так как я прибыл в час ночи, то с досады не мог спать. Я ведь всё точнейшим образом условил… Речь шла не о баховском скрипичном концерте, а о фортепианном, который был у Раифа наготове и которым он сам должен был дирижировать. Кроме того, Баргиль с величайшим упорством уверял меня, что соната его ученика вполне заслуживает быть сыгранной и что он берёт на себя ответственность. Вместо этого вдруг капризно-кокетливые «Венгерские песни» Эрнста, сыгранные девицей, которая даже не может выявить их виртуозно-задорной природы, как бы сносно ни одолевала она трудности, да к тому же в исполнительском вечере, освящаемом Палестриною!! Это мне кажется ужасающим. Неужто во всех фортепианных классах не нашлось никого, кто мог бы выступить с чем-нибудь более достойным! Разве наше заведение — пансион для играющих на скрипке девиц? Этими мыслями я мучился всю ночь и нынче совсем расстроен. Будем надеяться, что хоть шубертовский квинтет вышел хорошо. —

Мне очень мила перспектива Фолькландов, у которых я послезавтра вечером прибуду и пробуду три дня, играя 1-го и 2-го концерт и квартет. 3-го я музицирую в Цюрихе, а 4-го отправляюсь домой. Радуясь свиданию, кланяюсь тебе и твоим.

В верности

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 10 дек. 89 г.

Дорогой Иоахим!

Совсем без слова мне не хочется отсылать к тебе квинтет Керубини. Я недавно справлялся о нём в библиотеке; автографа недоставало, но имелась хорошая копия, которую я взял домой, чтобы познакомиться с музыкой. Пьеса эта не на высоте квартетов в ми-бемоль мажоре и ре миноре, в особенности недостаёт столь разительной части, как Scherzo в тех двух; известные паузы ожидания, в которых у Керубини редко бывает недостаток, встречаются особенно часто; первая часть к концу изрядно растянута, так что подмывает сделать купюру, и т. д. Если я всё же не захотел упустить случая дать тебе её переписать, то хочу надеяться, что чувство, будто речь всё-таки идёт о Керубини, не соблазнило меня на нечто совсем излишнее. — Быть может, ты не захочешь исполнять эту пьесу публично, но в ней, право, кажется мне, слишком много остроумного во всех частях, чтобы ты не взглянул на неё с интересом и не сыграл бы потом, может быть, в комнате. Надеюсь, она тебе понравится больше, чем я порой опасаюсь! — …

Госпоже Бендеман

Берлин, 1 января 1890 г.

Высокочтимая, дорогая госпожа Бендеман!

Что могут сказать Вам Ваши верные в Вашей жестокой скорби!

Едва могу выразить, как много я потерял в дорогом человеке и великом художнике, который всегда являлся мне идеалом высокой духовной сосредоточенности и глубочайшей сердечной доброты, когда я в важные минуты держал совет с самим собою. И с ним ушёл один из последних остававшихся в живых, кто напоминал мне о прекрасной поре, когда я сидел у ног его друга Феликса, моего незабвенного благодетеля. Эти двое были достойны друг друга. —

Сохраните мне, почтенная госпожа, Вашу благосклонность и будьте уверены в вернейшей преданности

Вашего благодарного

Йозефа Иоахима.

Гансу фон Бронзарту

Берлин, 4 февраля 1890 г.

Почтенный друг!

Я должен тотчас написать Вам слово о совсем необычайной радости, которую доставила мне присылка большой медали великого герцога, исполнение которой я нахожу чрезвычайно изящным и тонким. Овал и оправа действуют совсем прелестно и благородно. Я, разумеется, выскажу Его Королевскому Высочеству мою прочувствованнейшую благодарность прямо; но, быть может, Вы найдёте случай рассказать моему высокому покровителю, как я был тронут и обрадован.

Что я вообще охотно снова буду у Вас музицировать, Вы знаете; речь будет лишь о том, чтобы найти подходящий день. К исполнению моего обещания, данного Тюро, мой визит присоединить не удастся, ибо тогда здесь идут приёмные экзамены и начало учебного года, и я лишь с трудом смогу выкроить день. Но так как ведь и май тоже подходит для одного из концертов, легко можно будет назначить дату, о чём мы позже сговоримся подробнее. Сыграть ли мне тогда мой недавно вышедший (посвящённый памяти Гизелы Гримм) концерт? Он, быть может, по этому обстоятельству заинтересует великого герцога. Ну, об этом позже! Извините это спешное, у дел отвоёванное письмо, и примите с дорогими Вашими сердечный привет, почтенный друг, от

Вашего

всегда преданнейшего

Йозефа Иоахима.

От Генриха фон Герцогенберга

Б[ерлин], 21 февр. 90 г.

Дорогой друг!

За прекрасные дни мне приходится тяжело расплачиваться: инфлюэнцного или, вернее, грубого свойства грипп схватил меня тотчас в субботу и совсем оглупил. Весь внешний мир слышится словно сквозь сурдину, и в каждом, сколь угодно отдалённом пузырьке моего мозга кипит вязкий, одуряющий насморк, который пока ещё никак не может толком выйти наружу. Даже только что образумившийся кишечник снова принимается «чихать» — ну, будь у меня к тому ещё и жар, это было бы, верно, oeuvre posthume старой инфлюэнцы, и я мог бы взяться готовить к печати собственное наследие. Слава Богу, однако, при некотором терпении с этим удастся справиться. Если бы только я мог последовать своему порыву и поехать с Вами странствующим энтузиастом, кто знает, как хорошо бы мне это пошло! Душе моей во всяком случае, ибо она, кажется, как отдача после великих волнений, хочет немножко спрятаться.

Но что совсем живо во мне осталось, так это чувство благодарности к Вам! Как хорошо и тепло Вы повели дело; как велика моя радость, что эта пьеса могла так на Вас подействовать! Оставайтесь мне лишь всегда другом и водителем в этом смысле!

Я как раз посылаю трио и квинтет для духовых на Ваш адрес и очень благодарю за Ваше любезное посредничество. Я охотно узнал бы, есть ли у Стэнфорда мой псалом; кажется, да, но точно уже не помню. Если нет, то я пошлю его Стэнфорду прямо, чей адрес Вы мне для этого, верно, откроете.

Как зовут главу духового общества в Париже! Я хочу послать ему трио прямо, так как квинтет он уже знает и даже исполнял.

Трам-тарарам идёт в моей голове, как старый треснувший колокол, — мне стыдно, что я предстал перед Вами столь физически и духовно en compote, и заключаю сердечнейшими приветами от моей жены,

Ваш благодарнейший

Герцогенберг.

Эмануэлю Вирту

Ньюкасл, 20 марта 1890 г.

Дорогой Вирт!

… Я нынче беспрестанно должен думать о канцлере; с озабоченной душою, ибо привыкли чувствовать себя в безопасности под его защитою. Что теперь будет? Хоть и не всегда были со всем согласны, впечатление чистейшей воли и превосходства мысли всегда было. Что ж, храни Бог кайзера и империю и впредь! Охотно был бы я 23-го с вами; теперь же должен удовольствоваться тем, чтобы послать сердце своё с теплейшими поздравлениями из этого дымного гнезда, где преобладают уголь и пушечное производство, но которое ничего не может отнять у моих мирных, дружеских приветов от их светлого, солнечного настроения в сердце. Я играю нынче вечером здесь до-мажорный квартет Бетховена, квинтет Шумана и шпоровское соло. При [нотный пример] я вспомню о твоём альте. …

Гансу фон Бронзарту

Лондон, суббота, 29 [марта 1890]

Почтенный друг!

При поистине необычайных напряжениях, которые налагает на меня пребывание в Англии, Вы уж по-дружески извините запоздание моего ответа. Я ещё до моей поездки сюда написал доброму великому герцогу, то есть в феврале, дней через восемь по получении медали, которую очень высоко ценю, послал ему также программу траурного торжества Академии по его сестре, которым я дирижировал и при котором поминал его в сердце. Мне теперь уже не трудно писать милостивому государю, ибо я могу быть уверен в его благосклонном участии. — Я охотнее всего приеду в мае, разумеется, если и Вы при этом будете! Итак, 5-го; тогда и парк будет в своём цветущем великолепии, и я радуюсь предшествующему воскресенью. С 12 по 19 мая у меня в Бонне камерная музыка — торжество Дома Бетховена: пять исполнений с Берлинским квартетом и другими художниками. Не могли бы Вы приехать? Это было бы так прекрасно! — Подходит ли Бурмейстер, который чрезвычайно талантлив, как раз для моего соль-мажорного концерта?! Это я смог бы сказать лишь тогда, когда услышу его в нём. Нежность и тонкость доселе не были его сильною стороною; впрочем, Бюлов, кажется, недавно много им занимался и подействовал хорошо. — Тысяча благодарностей Вам и Вашей милой жене за приглашение. …

От Макса Бруха

Воскресенье.

С 12-го по 19-е мая у меня в Бонне камерная музыка — торжества Дома Бетховена: пять выступлений с Берлинским квартетом и другими артистами. Не могли бы Вы приехать? Это было бы чудесно! — А подходит ли Бурместер, который чрезвычайно даровит, как раз для моего соль-мажорного концерта?! Это я смогу сказать только тогда, когда услышу его в нём. Нежности и тонкости за ним до сих пор похвалить было нельзя; впрочем, кажется, Бюлов недавно много им занимался и подействовал хорошо. — Тысяча благодарностей Вам и Вашей милой супруге за приглашение. …

От Макса Бруха

Бреслау, 27 апреля 90 г.

Дорогой Иоахим,

надеюсь, Вы благополучно вернулись и совершенно оправились от Вашего недомогания.

Пусть вечер 22 апреля останется у Вас в добром воспоминании: я никогда его не забуду, ибо Вы оказали мне большую дружескую услугу, за которую я навсегда останусь Вам благодарен. Слишком уж охотно поднёс бы я Вам на память о нынешнем нашем совместном музицировании рукопись частей моей мессы; но Хертели отказались вернуть партитуру, хотя я и говорил доктору фон Газе, что она предназначена для Вас; они с сожалением не могли пойти навстречу моему желанию, потому что «весьма тщательно берегут свой архив». Эту причину мне пришлось уважить — но всё же мне было жаль. Точно так же не удалось мне вернуть у другого из моих издателей рукопись «Песни трёх святых королей» — пьесы, которую Вы тоже любили и которую много лет назад в Ганновере так прекрасно исполнили. Так что не остаётся мне ничего другого, как при случае снова написать какую-нибудь пьесу для скрипки с оркестром и, если она выйдет удачной, предложить её Вам. …

— Снова совсем покинуть Германию было бы самым худшим; и должен сказать, эта мысль наполняет меня известной горечью. Как же глубоко я всем своим существом, всем своим мышлением и творчеством укоренён в почве отечества — как ясно сознаёт немецки чувствующий художник, что «здесь крепкие корни его силы»! Но где бы я ни был — я надеюсь всегда время от времени Вас вновь видеть! Время и люди вокруг нас переменились — мы стареем и стоим уже гораздо ближе к могиле, чем к колыбели — наши воззрения на истинные цели и задачи искусства уже не те, что господствуют ныне; но будем же тем крепче держаться вместе и впредь действовать ко благу. Каждый на своём месте! — …

От Клары Шуман

Франкфурт-на-Майне, 12 мая [правильнее: июня] 1890 г.

Любезнейший Иоахим,

как же это было хорошо с Вашей стороны — снова однажды, как в старые времена, меня навестить! как я буду питаться этими, ах, лишь слишком короткими днями! несмотря на то, что телесно я терпела изрядные боли, в Вашей игре я всё забыла! Теперь, правда, я пишу лёжа и, верно, ещё несколько дней так выдержать должна. Но сквозь множество печальных мыслей Ваше присутствие всегда светит приветливо, как солнечный луч сквозь тучи. Как же чудесно было, что мы Вас снова однажды услышали, как восхищены были все, кому довелось внимать. Но не были ли мы слишком уж нескромны? я ведь не причинила Вам неприятности в тот понедельничный полдень? —

Теперь Вы снова в полной дирижёрской деятельности — как давно я не видела, чтобы Вы дирижировали!

Письмо лёжа меня утомляет, потому я должна довольствоваться, но делаю это с самым тёплым рукопожатием — и дочери шлют благодарнейшие приветы.

Скажите же милому «Роби» (письменно это легче выходит), какую сердечную радость доставило мне пребывание вместе с ним — в его натуре есть нечто столь достойное любви, и многим он напоминает мне своего незабвенного отца, особенно.

Дайте о себе знать, а также — что Вы наметили на лето. …

Карлу Галиру

[Берлин,] четверг 19 июня [1890]

Дорогой друг!

Ничто не может быть мне приятнее, чем услышать от Вас! И потому хочу тотчас ответить на Ваш вопрос, дабы доказать своё усердие. Уже одни без конца возвращающиеся тридцать вторые запрещают в моей последней части быстрый темп: [нотный пример]

Мне тут важнее энергия, нежели быстрота. Разумеется, живые акценты и пламенное исполнение исключаться не должны!

Верен ли мой метроном, не знаю, ибо почти никогда им не пользуюсь: четверть = 104 с ним совпадает. Маленький медленный темп в последней части лишь чуть-чуть сдержать, но нежно. Теперь мне только жаль, что я не могу услышать свою пьесу в Вашем исполнении; но из-за подготовки к нашему драматическому исполнительскому вечеру мне как раз не вырваться. Кланяйтесь Вашей супруге, Бронзартам, Мильде, Лассену, и сами примите сердечный привет от

преданнейшего Вам

Йозефа Иоахима.

Кларе Шуман

[Берлин,] 16 [июня 1890]

Почтенная, дорогая госпожа Шуман!

Это совсем в Вашем духе, в той доброте, в какой Вы нам являетесь, — что Вы первая взялись за перо, чтобы поблагодарить меня, который ведь столько радости и истинного отдохновения получил от своего посещения у Вас. Вы и Ваши милые дети были так благотворно-сердечны со мною и так восприимчивы к тому, что я способен предложить, что я ещё долго буду упиваться этим в воспоминании. Вот уже и восемь дней, как я Вас оставил! я сразу же попал в самую работу, плод которой — исполнение прилагаемой программы — был, однако, весьма отрадным, так что местами я мог бы пожелать, чтобы Вы были рядом для сорадования, например при Рапсодии. Как же она великолепна! и какое глубокое впечатление она вновь на стольких произвела. Стоит мне раз из-за чего-нибудь, что Брамс сказал или сделал, до огорчения уязвиться, как мне довольно лишь подумать о до-мажорной, чтобы вновь увериться в его высокой ценности как человека.

Из Баргилева псалма мне особенно понравился первый хор, хотя у него, к сожалению, и тут не обходится без известной скованности в ходе сочинения. Я просил его самого продирижировать, потому что замечал в нём желание это сделать, и думаю, это доставило ему радость. Его нельзя не любить за чистоту его характера, и я твёрдо решил сделать со своей стороны всё, чтобы по возможности оберечь его от ожесточения. …

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 1 июля 1890 г.

… Сердечное прости и наилучшие пожелания освежения тебе на каникулах говорю я тебе от имени нас обоих — ещё раз письменно! это слишком уж скверно, как мало удаётся человеку по-человечески, лицом к лицу друг с другом, общаться.

В субботу я предложил бы в Академии, чтобы выпустили публичное заявление против поношений спиттовского издания сочинений Фридриха Великого. Но теперь меня, к сожалению, нет; не сделаешь ли ты этого? я думаю, это весьма желательно!

Всегда твой верно преданный

Эрнст Рудорф.

Преллер из Дрездена, который недавно был на открытии памятника Ричелю в Пульснице, поручил мне передать тебе самые сердечные приветы.

Кларе Шуман

Флоренция, 11 сентября [1890]

Дорогая, почтенная госпожа Шуман!

Первоначально, строя летние планы, я положил себе быть 13 сентября в Бадене, но вышло иначе! В снегах и льдах Энгадина охватила меня тоска по Италии, в которую я, несмотря на свои без малого шестьдесят лет, никогда не заглядывал дальше Милана и Венеции. И вот сижу я теперь и вправду с понедельничного вечера во Флоренции! Слишком далеко, чтобы явиться к Вам с моими поздравлениями лично, но с самыми тёплыми мыслями о Вас и милых Ваших. Когда я представляю себе, как прекрасно будет у Вас и что, верно, и Брамс явился в праздничном настроении, я охотно отдал бы пару дней божественной Флоренции, если бы мог обменять её на Баден. Но это ведь невозможно, и потому мне остаётся утешаться поздней осенью во Франкфурте. Божественна эта Флоренция и в самом деле при дивно ясной и отрадно мягкой погоде, без всякого зноя, и мне решительно везёт до сих пор! Богатство всего того, что обыкновенно видишь лишь неорганически нагромождённым по музеям, — на площадях, в церквах и палаццо — имеет в себе нечто чарующее, и я надеюсь всё более переходить от изумления к наслаждению всем этим великолепием, к пониманию. Притом эта дивная природа! вчера пополудни я был в Фьезоле. Знаете ли Вы всё это? Я от души желал бы Вам подольше побыть здесь в прекрасную пору. Если не ошибаюсь, Вы здесь были, но погода Вам не благоприятствовала. — До 20-го думаю здесь остаться, затем путь домой через Мюнхен. По дороге я на день-другой навещу в Гмундене королеву Ганноверскую; так как добрая дама всегда зовёт меня проводить каникулы у неё, хочу хотя бы наведаться. 13-го прибывают сюда Бурнанды, чему я рад. Скульптора Хильдебранда, к моему огорчению, здесь нет, я застал лишь его жену с прелестной группой девочек.

Пусть же Ваш день рождения сложится так, как в старой верности и почтении желает, дорогой друг,

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Макса Бруха

Фриденау, 22 октября 90 г.

Высокочтимый друг,

… Что до «Фритьофа», то по самым разным причинам я отказался от мысли исполнить здесь это произведение особым концертом; трудности, расходы и прочее были бы всё же слишком велики. Поэтому мне было бы большой и истинной радостью, если бы Вы теперь ближе подошли к этой мысли, ибо «Фритьоф» не мог бы быть введён в Берлине более почётным образом и впервые поставлен так, как он задуман, нежели через Вас — это разумеется само собою, и мне почти не нужно это высказывать! — …

С сердечным приветом

всегда Ваш

весьма преданный

Макс Брух.

От Эрнста Рудорфа

Лихтерфельде, 9 ноября 1890 г.

Дорогой Иоахим!

сегодня мне попался на глаза двойной квартет Шпора, ор. 65 ре мажор, и я не могу удержаться, чтобы не написать тебе, как прелестно мне многое в этой пьесе. В конце первой части первого раздела я нашёл то самое место, о котором говорил тебе, что оно у меня в памяти осталось от одного слышания много лет назад. Я думаю, Кёнигслёв играл эту пьесу в Кёльне. Но не только это место мне очень нравится, а ещё и многое другое, о чём ты сам догадаешься, когда прочтёшь пейновскую партитуру. Напиши мне строчкой на открытке, посылать ли тебе её и куда; я тогда сразу её и доставлю. — …

От Макса Бруха

Фриденау, 12 ноября 90 г.

… А теперь ещё одна просьба! Я с трепетом приступил к этому новому концерту, ибо никто не знает особых трудностей подобных работ лучше меня. Но теперь, когда Вы решительно полагаете, что дело и впрямь может выйти хорошим, я смотрю на работу как на окончательную. Поэтому я хотел бы просить Вас принять посвящение этого концерта вместо посвящения Adagio appassionato. Ведь концерт — произведение более крупное и значительное, он возникает, как и Первый концерт, при Вашем важном участии, он целиком и полностью задуман для Вас и возник под воздействием Вашей игры, — он уже и теперь принадлежит Вам в высшем смысле. Так что моё сердечное желание — чтобы он нёс Ваше имя во главе. …

Дружественнейше

всегда Ваш

сердечно преданный

М. Брух.

От него же

Фриденау, 21.12.90, вечером

Дорогой Иоахим,

при сём посылаю Вам третью версию финала; из составных частей первой и второй она срослась воедино. Так, быть может, и могло бы пойти — что Вы скажете? Тема напирает и стремится вперёд и к тому же, пожалуй, скрипична. Характерная смена между мажором и минором должна была бы в ходе части повториться раза два. При таком устройстве части мне кажется форма рондо наиболее подходящей —

Если Вы вполне согласны с этим началом, то на этой основе я буду работать дальше; всё прочее уж само собою кристаллизуется вокруг этого ядра. Если же нет, то прошу Вас сказать об этом откровенно. Тогда, надеюсь, в добрый час мне придёт в голову что-нибудь иное и лучшее. Не так-то ведь легко создать хороший финал! — К 10 января у Вас в доме будет новая, переписанная по Вашим указаниям сольная партия. К 20 января будут начисто выписаны оркестровые партии первой части; адажио уже выписано. Так что концерт, то есть эти две части, мы могли бы между 20 и 30 января впервые услышать с оркестром. Финал, правда, до Вашего отъезда в Англию (6 февраля, как Вы сказали) ещё не сможет так далеко продвинуться. Так что весь концерт мы сможем прорепетировать только в апреле. — Совместная работа с Вами над этим новым произведением делает меня счастливым и радостным, и за нею я впервые забыл все мрачные переживания последних лет. —

С наилучшими пожеланиями к праздникам (которые, быть может, принесёт Вам одна из дочерей?) сердечнейше и благодарнейше приветствуя

Ваш

М. Брух.

Гансу фон Бронзарту

[Берлин,] 21 декабря 1890 г.

Почтенный друг!

первое каникулярное письмо — Вам; в последние недели я и впрямь был очень занят. И не так-то легко далось мне решение дать согласие на участие в «Всеобщем немецком музыкальном союзе». Не обойдётся без того, что именно здесь многие из совиного племени полезут на свет, так что душа кровью обливается! Nomina odiosa. — Так что Вам уж придётся примириться с тем, что лишь стоящий выше всякого сомнения чистый образ мыслей председателя один помогает мне превозмочь многочисленные опасения.

Прежде всего, стало быть, благодарность за то, что Вы нашли: раз уж я участвую, то нельзя игнорировать меня как дирижёра. Я нахожу это, со своей стороны, вполне достаточным и охотно уступаю дирижёрскую должность тем, кто моложе.

Что касается струнного квартета, то я предоставляю себя в Ваше распоряжение и не сомневаюсь, что мои товарищи (от Хаусмана у меня уже есть согласие) охотно присоединятся. Только прошу предоставить нам тогда одно утро или вечер, скажем, с привлечением Барта или д’Альбера, в полное наше распоряжение. Думаю, это не составит труда? Из вещей, которые могут притязать на общий интерес, я предлагаю новый соль-мажорный квинтет Брамса и фа-минорный струнный квартет Герцогенберга. Также квартет д’Альбера или Кана я с удовольствием исполнил бы, если Вы этого пожелаете. О Фирлинге я слышу, что у него лежит рукопись четвёртого, который, хоть и не гениален, но всё же, наверное, приемлем. Впрочем, я охотно подожду возможных Ваших предложений, чтобы решиться. Должен ли композитор быть членом союза? Так как при прошлой встрече игрался мой соль-мажорный концерт, я в сомнении. Охотно ознакомился бы я с уставом, и если Вы пожелаете мне его прислать, буду благодарен. Признаюсь уж: оба главных произведения, назначенные к исполнению, внушают мне немалый ужас: Гранская месса и берлиозовский Te Deum, для меня едва ли не самое неприятное в области церковной музыки. — Тут мы, пожалуй, очень расходимся в нашем вкусе; но в мужестве стоять за то, что мы считаем хорошим, мы всегда можем подать друг другу руку, и я делаю это мысленно самым сердечным образом, посылая Вам и Вашей милой супруге наилучшие пожелания к Рождеству и Новому году …

Гансу фон Бюлову

Берлин, 7 января 1891 г.

Дорогой Бюлов!

раз уж ты по-дружески настоял на том, чтобы исполнить мою увертюру «Генрих», то мне хотелось бы доставить себе радость (?) услышать её и самому спустя много лет. Быть может, ты будешь так любезен устроить дело так, чтобы она прошла до моего отъезда в Лондон 6 февраля. — Когда я писал эту пьесу, мне виделся юный герой, который, помня среди своего гениально-разгульного буйства о своей высокой миссии, нередко в задумчивости останавливается: «Так шутим мы со временем, а духи мудрых в облаках смеются над нами!» Мотивы затем позднее соединяются в нечто вроде торжественного марша, когда пламенный принц становится серьёзным королём.

Этого, правда, к сожалению, никто из моей нотной мазни не расслышит, и я говорю тебе это лишь затем, чтобы несколько закалить твоё дружеское дружелюбное терпение при кропотливом разучивании!

С сердечным приветом

Йозеф Иоахим.

От Макса Бруха

Фриденау, 1 марта 91 г.

Высокочтимый друг,

при сём посылаю Вам по уговору финал Третьего концерта, сольную партию и набросок переложения для фортепиано, без которого Вы вряд ли обойдётесь. Охотнее послал бы я Вам партитуру; но, с одной стороны, я не решаюсь посылать рукопись за море, а с другой — финал в марте должен быть выписан. Однако надеюсь, что Вы будете в состоянии по фортепианному наброску внести все необходимые изменения в сольную партию. Боюсь, Вы найдёте довольно много работы, но уже сегодня радуюсь Вашим изменениям, которые в финале, как и в обеих первых частях, только и осуществят мои намерения. … В оркестровке первой части я внёс ещё так много изменений, что партии частью пришлось писать заново. В этих вещах ведь никогда не доучишься, и я снова на новый лад нахожу подтверждение своему старому опыту, что нет ничего более тонкого, чем инструментовка скрипичного концерта. Но я думаю, что теперь всё в порядке и что отныне сольная скрипка и в патетических или страстных местах повсюду будет выступать самым прекрасным образом. —

С городскими властями в Дюссельдорфе после долгих и докучных переговоров достигнуто наконец полное согласие относительно оркестра и прочего. Праздничный концерт состоится непременно в воскресенье 31 мая сего года, и на этот день я, стало быть, твёрдо могу на Вас рассчитывать, не правда ли?! Сводный хор будет насчитывать свыше 700 голосов.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 2.3.91.

Дорогой Иоахим,

прежде всего моя сердечная благодарность за программу баховского концерта от 10 февраля. Я с особым удовольствием прочёл в ней твоё имя и порадовался, между прочим, и втихомолку, что для пояснений к пьесам так усердно использована моя книга. Быть может, она всё же оказала большее действие, чем мне мнится в часы ипохондрии. …

Также и о шлимановском торжестве я позаботился обо всём нужном. Прилагаю программу и надеюсь, ты порадуешься эллинизирующему характеру музыкальных пьес. Они звучали, исполненные двадцатью медными духовыми, весьма красиво и величаво и дали собранию верное настроение. Среди ораторов Вирхов заинтересовал предметным содержанием, Курциус — идеальным воодушевлением. Тот размах и юношеская теплота, с какими милый старый господин импровизировал свой «эпилог» (прочие ораторы читали по бумаге), имели в себе нечто захватывающее; это пришло, как весенний привет из иной поры, что была лучше нынешней.

Симфония Герцогенберга, превосходно продирижированная им самим, понравилась; в конце его даже вызвали. Что она оставила прочное впечатление, я, однако, утверждать ещё не решусь. Какое впечатление может оставить публика, которая в большинстве своём вовсе не знает, зачем она слушает музыку? Совсем без вины, правда, и само произведение не остаётся. Мастерство, благородство, дух, изобретательность, чувство звучности — всё налицо; но той единственной капли, что заставляет чашу перелиться через край, — её жестокая природа богато одарённому мужу отказала. Так я снова унёс с собою чувство, что ему, который, конечно, стоит теперь в первом ряду немецких композиторов, всё же, быть может, никогда не удастся однажды увлечь свою эпоху за собою. Но меня может привести в ярость, когда здесь известные люди желают говорить о Герцогенберге тоном благосклонной снисходительности. …

К исполнению Реквиема (22 февраля) госпожа Брейдерхофф, Хаусман и я были в Лейпциге и слышали очень хорошее исполнение. И публика, насколько я мог видеть, была полна участия и местами потрясена. Само произведение, безусловно, вершина в творчестве Герцогенберга и, конечно, одно из лучших духовных хоровых сочинений нашего времени. Оно полно прекрасных противоположностей, прекрасно нарастает до конца и звучит превосходно. Правда, над всем лежит глубокая серьёзность и известный католический аромат. В этом оно родственно Реквиему Керубини; однако заимствований я не обнаружил. Дивно прекрасна, и в противопоставлении тоже, шестиголосная часть a cappella: Hostias et preces. Sanctus обладает большой мощью и неким баховским стилем, мастерской архитектоникой при величайшей сжатости впечатляет Dies irae. Тебе следовало бы исполнить это произведение, оно того стоило бы.

Госпожа фон Герцогенберг всё никак не может оправиться, она лежит вот уже 6 недель в постели и совсем теряет силы. Бедный муж очень удручён.

Икс, которого я в последнее время чаще видел, мне тоже не нравится. Он телесно переменился и духовно вовсе уже не прежний. Недавно он как-то зашёл под вечер, и мы часа полтора проболтали друг с другом. Тут наружу вышла глубокая досада и горечь, что его наполняют, с такою откровенностью, какая обыкновенно ему не свойственна. Скверное это время, в которое лучшие люди празднуют или праздновать вынуждены. До моего слуха дошёл слух, будто Икс хочет сложить с себя должность и вовсе удалиться в частную жизнь. В ощутимой, хотя и не высказанной связи с этим тебе покажется, если я скажу, что велел составить обстоятельную записку о бюджете Высшей школы, которую, надеюсь, ты лично вручишь министру финансов. В ней указана дополнительная потребность примерно в 26 000 марок для текущего бюджета Высшей школы. Это та сумма, которую нам, собственно, следовало бы требовать, чтобы — не говоря о настоятельно необходимых новых помещениях — существовать достойно искусства. Вместо этого нам на ближайший бюджет выделено 1100 марок. Risum teneatis, amici! …

От Генриха фон Герцогенберга

Б[ерлин,] 3 марта 91 г.

Любимый, почтенный друг!

Я знаю, какое участие Вы посвящаете нашей судьбе; позвольте же мне немножко перед Вами поплакаться! С моею женою всё никак не идёт на лад; недели три как полный застой; хуже не делается, но и лучше тоже, и терпение её почти истощилось; Шмидтлейн, которого мы с середины февраля снова заполучили, утешает как может, но и сам находит дело небезопасным, хотя прямо и не угрожающим. Можете себе представить, как омрачено при таких обстоятельствах было моё лейпцигское исполнение, оно прошло, однако, превосходно, и я снова имел случай порадоваться своим физическим силам в их прежнем размахе. Я имел радость знать в публике Шпитту, Хаусмана и госпожу Брейдерхофф; те не могли нахвалиться превосходным звучанием обновлённой Томаскирхе.

Но всё это ещё не настоящий повод моего письма, а та неожиданность, которую устроила нам секция изобразительных искусств предложением четырёх почётных членов. Мне это дало укол в сердце, Икс отнёсся к этому несколько спокойнее. Раз дело обстоит так, то и мы должны вносить предложения, и притом в самом первом ряду — Гельмгольца, чей юбилей празднуется в августе, затем Шпитту и Хрисандера. Будь Вы только здесь, дело было бы скоро сделано; я сам теперь с трудом могу впрячься, ибо едва нос за дверь высовываю. Впрочем, до Вашего возвращения время терпит, но тогда нужно будет спешно и энергично вмешаться. Икс — наибольшая трудность; он так глубоко в себе доволен, что лежащее вовне едва ли сквозь его кожу проникает. Хрисандера он, впрочем, кажется, ненавидит, а Шпитту — ну, этого Вы не угадаете! — Шпитту он расценивает как чиновника Академии (стало быть, вроде Швердтфегера) и «спрашивает себя», тактично ли назначать его почётным членом! Я тут послужил ему, как мог, «но больно ему ещё не сделал»; это предоставлено Вам. Я тем временем тоже не делаю ни шагу дальше, разве что при случае перехвачу того или иного коллегу и слегка его умаслю.

Когда будет у Вас время, напишите пару милых слов моей жене, это её так обрадовало бы! И расскажите немножко о Ваших концертах и триумфах.

Ваш сердечнейше преданный

Герцогенберг.

От Макса Бруха

Фриденау, 12 марта 91 г.

Высокочтимый друг,

3 марта я отправил Вам сольную партию последней части и фортепианный набросок к ней, без которого Вы не вполне можете обойтись. Так как теперь надо выписывать оркестровые партии, мне было бы очень любо вскоре получить от Вас заметку о штрихе первой темы; первый такт её [нотный пример]

проведён, как Вы видите, весьма последовательно и часто повторяется в ходе части также и в оркестре. Если Вы будете так добры указать мне, хотя бы только на открытке, точный штрих, то его смогут тотчас же внести во все квартетные партии копиисты.

Итак, должен ли штрих быть таким: [нотный пример] или таким: [нотный пример]

или ещё как-нибудь? — Я не могу этого решить и потому был бы Вам за дружескую заметку очень благодарен! —

С сердечным приветом

всегда Ваш

М. Брух.

От Генриха фон Герцогенберга

Б[ерлин,] 1 мая 91 г.

Дорогой друг!

Я всё же не могу удержаться и снова навязываюсь к Вам завтра вечером! Мне очень уж лежит на сердце иметь случай выразить моё искреннее и тёплое почтение к М. Бруху. И хотя я, разумеется, не сделаю этого в форме «речи», всё же думаю, — раз уж Вы мне это любезно позволили, — что после концерта, в избранном собрании у Вас, мне не следует отсутствовать. …

Кларе Шуман

Берлин, 4 мая [1891]

… Очень много думал я о Вас при утрате нашего доброго, верного Артура Бурнанда; это ведь и Вам, и детям было, конечно, так же близко, как и мне. Сколь милые воспоминания связаны с уютным домом на Гайд-Парк-Гейт! — И смерть Мольтке наполнила меня печалью. Но какой прекрасный конец для великого, храброго, кроткого мужа. Завидный уход после славных деяний! Он давно был готов и шествовал, один из бессмертных, в величии спокойно среди нас, пока не был отозван, безболезненно отойдя.

В день торжества по нём была в Лондоне свадьба Гертруды; я с любовью охотно поехал бы туда, как наполовину обещал. Снова удержала меня здесь школа! На сей раз хотя бы отрадное разучивание к музыкальному вечеру, программу которого прилагаю. Прошло и впрямь прекрасно, и я только желал бы, чтобы нам можно было сыграть это Вам; та дивная симфония с истинно шумановским адажио, одним из любимейших моих напевов во всей музыке. Думаю, Вас бы порадовало, как молодые люди это играли. И разучивание «Фритьофа» было для меня большим удовольствием; я не знал бы после Брамса более порывистого произведения новейшего времени, и мне отрадно было приготовить столь много обижаемому, удручённому заботами Бруху этим почесть, что подействовала на него утешительно. Он держится храбро, и новый скрипичный концерт, который он написал в последние месяцы и который я 31 мая в его бенефис в Дюссельдорфе буду играть, снова делает ему всяческую честь. — Но теперь я Вам, верно, уже много наболтал. Хотелось бы мне всё же снова однажды получить строчку от Вас или о Вас и Вашем самочувствии. Об этом тоскует Ваш почтительно от сердца преданный

Йозеф Иоахим.

От Клары Шуман

Баден-Баден, 12 мая 1891 г.

Любезнейший Иоахим!

Ваше милое письмо пришло ко мне с опозданием, так как я была уже здесь, в Бадене. Как хорошо с Вашей стороны, что Вы снова подумали меня навестить, — и вот теперь я лишаюсь этого из-за своего нездоровья, что мучит меня с марта. Сильная простуда и ревматические страдания побудили наконец врача отправить меня сюда, ибо он очень полагается на здешнюю воду. Как было бы чудесно, если бы Вы приехали сюда, но, конечно, при столь скупо отмеренном времени я едва ли могу к этому склонять. Мои летние планы в этом году ограничиваются лишь Оберзальцбергом. Франценсбад я не посещаю, потому что здесь принимаю ванны. К сожалению, Вы ведь больше не приезжаете в эти края, скорее, быть может, если бы милые Лизелейеры были ещё в Берхтесгадене. — Смерть Бурнанда поразила нас ужасающе. Вы ведь, верно, и не знаете, что Евгения была у него в гостях, и он ещё благодушно с нею шутил, когда покидал дом. Прекрасна ведь такая смерть, но для остающихся ужасна. Но прекраснейшая смерть была всё же у дивного Мольтке, окружённого своими, ещё только что наслаждавшегося уютным домом. Хотела бы я знать этого человека, и Бисмарка тоже. Как, должно быть, потрясла последнего смерть друга! — Как прекрасно они снова музицировали, а я всё сижу и жажду хоть раз незамутнённого наслаждения. Ах, мой слух доставляет мне такую большую заботу; простуда уже более 4 недель так пала на слух, что мне всё кажется, будто голова моя под водою, день и ночь форменно бушует в ушах, как непогода. Врач меня успокаивает, что это с простудою отступит! К тому же прибавляется ещё, что от середины клавиатуры до баса я всё слышу фальшиво, двух быстро следующих одна за другою гармоний не понимаю, если не знаю сочинение наизусть. Ах, не сердитесь, что я Вам жалуюсь на свой недуг, но я знаю, Вы ведь дарите мне Ваше участие.

Слава Богу, здесь я ещё могу наслаждаться природой, что в весеннем уборе особенно волшебна. Мой зять, который тоже здесь с семьёй, устроил мне большую неожиданность, наняв мне на всё время моего здешнего пребывания удобный экипаж, так что я могу ежедневно выезжать, чего из собственных средств не смогла бы. …

Бедная Герцогенберг провела ведь скверную зиму — я так много о ней думала — тут уж в мои годы, верно, не следует ни на что жаловаться! Кланяйтесь же им обоим очень от меня — я очень жду их вестей… Примите ещё дружеское рукопожатие, дорогой Иоахим, за милые слова, что Вы говорите мне о Борвике; да, прилежный и добросовестный художник, благородный в душе он, дай ему Бог со зрелостью обрести ещё страсть и теплоту. — Последняя у него для многого всё же есть, но недостаточно для старых мастеров. Несмотря на это, он был мне любимейшим учеником, и я воистину дала ему, что могла! тут-то и радуешься, когда кто-то вроде Вас говорит столь милые слова признания. Пользуюсь теперь случаем высказать Вам и мою радость о Габриэле Витровец, которая нас поистине поразила. У неё прекрасное будущее, быть может, как раз однажды в Англии, когда Неруда уже не будет играть, только она должна больше себя беречь, не так безумно изводить свои нервы, как она это, к сожалению, делала этой зимою. Я охотно хотела бы всем молодым артисткам всегда быть полезной своим опытом, но они этого не хотят, не верят, ведь точно так же было с Зольдат. Как Вы правы насчёт Илоны [Эйбеншютц] — как тысячу раз я говорила ей то же самое, ей тоже надо сперва через опыт и переживания созреть. …

От Макса Бруха

Берг-Гладбах, 20 мая 91 г.

Высокочтимый друг,

… Господин Г. Бок подарил мне партитуру Вашего соль-мажорного концерта, и я с радостью просмотрел её по дороге из Берлина в Дюссельдорф. Если меня всё не обманывает, то тематический материал обеих первых частей остался тем же? Я узнал этот концерт много лет назад в Ганновере у Вас, и так как главные темы мне уже тогда очень понравились, то они навсегда остались у меня в памяти. Как бы я радовался, если бы мог однажды разучить этот концерт с хорошим оркестром к Вашему удовольствию, как несколько лет назад в Бреслау «Венгерский»; но эти времена миновали, и они, верно, уже никогда не вернутся! — …

Вернейше и благодарно

всегда Ваш

М. Брух.

От Клары Шуман

Франкф[урт,] 8 июня 1891 г.

Любезнейший Иоахим,

я должна сообщить Вам очень печальное известие, что мой Фердинанд позавчера тихо, но после многих страданий, скончался. Смерть была для него избавлением, ибо врачи установили, что далее он мог бы существовать лишь самым жалким образом, так как органы его были начисто разрушены наркотическими средствами. Так остаётся нам ещё один сын, которого мы должны почитать заживо погребённым! — Это тяжкая судьба. Но я говорю себе, что небу мне всё же много за что благодарить — за милых, дорогих дочерей, которые поистине стоят при мне, как ангелы-хранители, и в воспитании детей Фердинанда служат мне большою опорою, хотя, конечно, и не могут отвести денежных забот. Что ж, до сих пор шло, и небо нам поможет и дальше. Год назад в этот день Вы были у нас, дорогой, бесценный Иоахим, об этом я вспоминаю с самой тёплой благодарностью. Все добрые пожелания Вам и Вашим детям от

Вашей старой Клары Шуман.

От Макса Бруха

Бонн, 9 июня 1891 г.

Мысленно я писал Вам на прошлой неделе длиннейшие письма, дорогой Иоахим, — но на бумагу они не легли, потому что я был слишком утомлён, чтобы писать. Я не стану пытаться выразить словами, что я почувствовал, когда снова увидел Вас стоящим там, как много лет назад, и Вы снова, как 28 лет назад в Кёльне, ввели в свет новый мой концерт — так, как из всех современников именно только Вы это можете. Вы и на Рейне, как в Берлине, выступили за меня всем полным весом Вашей личности, и если мне после многих мрачных переживаний снова светит солнце счастья, то это в большой мере Ваша заслуга. Будьте уверены, что не я один это глубоко чувствую, но что многие друзья в Берлине и на Рейне, что верно и преданно ко мне расположены, потому, может статься, ещё больше Вас любят и ценят, чем прежде. Вы дюссельдорфской поездкой снова принесли мне жертву — да будете Вы радостью, какую доставили мне и всему Рейнланду, отчасти вознаграждены! —

Я тщательно перенёс в фортепианное переложение и партитуру штрихи, изменённые Вами под конец. Первая корректура фортепианного переложения теперь у меня здесь; Ренсбург верно помогает мне при ревизии. Корректуру сольных партий я жду примерно через 14 дней и хотел бы просить Вас ещё раз бросить на неё взгляд. К тому времени я вернусь. —

Много говорят об изменчивости массы, и, конечно, не без основания; но мне поющие массы Рейнланда вот уже 20 лет остаются верны — и как здесь, так и повсюду, где поются мои хоровые сочинения. Стало быть, всё же есть нечто в этой музыке, что ложится людям на сердце и что-то им даёт — нечто, что их возвышает и длительно осчастливливает. Чем было бы искусство, если бы оно этого не могло! Это были великие минуты, когда эти исполинские, тщательно мною подготовленные хоровые массы, члены 10 союзов, около 800 голосов, развернули свои грандиозные воздействия, и я чувствовал: кто это пережил, тот никогда более не может стать несчастным. Можно об отдельных вещах думать как угодно, — но в одном по крайней мере я снова уверился: несмотря на всё, что со стороны радикальных партий уже годами творится, та музыка, что основана на мелодическом принципе и серьёзно относится к чистоте и определённости форм, всё ещё имеет свою публику — и притом очень большую.

Твой верно преданный

М. Брух.

Максу Бруху

[Берлин,] 10 июня 1891 г.

Почтенный друг!

Сильно занятый «Израилем», я должен всё же послать слово сожаления, что мне будет недоставать Вашего участия — которое так отрадно проявилось при первой части — в субботу. Надеюсь, Ваша милая супруга сможет послушать. Что Вы у друзей на прекрасной реке хорошенько отдыхаете, от души меня радует; там Вы, верно, снова соберёте охоту к новым произведениям! Но как Вы меня смущаете переоценкою того, что мне по-товарищески дозволено было сделать! Какому скрипачу не доставило бы наслаждения выпустить в свет новый скрипичный концерт Вашего письма да ещё вдобавок иметь честь выступить восприемником? Тут уж само старание — прекраснейшая награда. Пусть мои старые кости ещё долго будут к услугам!

В дружбе

Ваш

Йозеф Иоахим

А. Модесу

Берлин, 23 июня 1891 г.

Милостивый государь!

Радость сыграть новый концерт Бруха, приятные дни в доме профессора фон Гебхардта, встреча с тремя моими детьми, которые теперь обжились на Рейне, — всё это превратило для меня поездку в Дюссельдорф в настоящий отдых, так что о возмещении расходов я и думать не могу.

С искренней благодарностью за Ваши любезные строки и с глубоким почтением преданный Вам

Йозеф Иоахим.

От Генриха фон Герцогенберга

Наугейм, 26 июня 1891 г.

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

Подумать только, что в этот самый день мы должны быть так далеко, а нашему маленькому письмецу выпало играть столь немую, глупую роль! Там, где все друзья могут излить Вам своё сердце, выпить за Ваше здоровье и ликовать, эта бумажка одиноко лежит в комнате именинника, и нет у неё ни голоса, ни слова, чтобы напомнить о себе! Да и не описать всего, что мы для Вас чувствуем; высказать, впрочем, тоже не описать, но хотя бы с наших лиц Вы могли бы это прочесть.

Дарю Вам мало или много — как посмотреть: портрет моей жены. Кажется, Вы всегда одобряли мой выбор в этом отношении — за это я теперь премного благодарю и прошу не лишать меня и впредь Вашего доброго расположения!

Жене очень хорошо здесь, в этом раю, от полного покоя; она уже довольно бодро топает по парку и чувствует себя словно заново родившейся.

Теперь я твёрдо надеюсь, что привезу её в Берлин окрепшей; и если ей и там придётся вести жизнь больной на водах, я всё же верю, что новые приступы будут держаться от неё в стороне.

Итоги выборов прямо-таки ужасают! Как же стыдно нам всем, что даже Г. не отдал свой голос за Бруха. Лучше не говорите мне, с кем мы имеем дело, — вывод был бы убийственный.

Но это диссонанс, разрешения которому я пока не знаю, — так что довольно об этом!

Да здравствует он, многая, многая, многая лета!

Преданный Вам в вернейшей дружбе

Герцогенберг.

От Элизабет фон Герцогенберг

Наугейм, 27 июня 1891 г.

Глубокоуважаемый, дорогой друг!

Только то, что и как я буду думать о Вас завтра, — вот что мне хочется Вам сказать. Этим я говорю самое лучшее, чем располагаю, ибо мысли мои, слава Богу, всё же чуть богаче и не так неуклюжи, как мои слова. А уж когда что-нибудь меня по-настоящему трогает — большая радость или большое горе, — я немею, как рыба, и меня часто, больше, чем я могу выразить, мучило, что, когда Вы, даритель радостей, каких нет другого, кого-нибудь по-настоящему одарите, — он подходит к Вам с глупым лицом, и мнётся, и мнётся, и в конце концов ничего не выговаривает! Ведь попросту «стыдно»! Лишь когда покидаешь область чувства и можешь по-деловому за что-нибудь взяться, мужество немного прибывает; тогда прячешься за «прекрасным местом» и ещё за одним, ещё прекраснее, на которое можно ткнуть пальцем, и Иоахим говорит тогда, с тем особенным наклоном головы: «Вот как? Разве я так сделал? А я и не знаю!» Так и ходишь, как кошка вокруг каши, и всё же напрасно силишься окольным путём донести свои впечатления до того, от кого их получил; ибо самое лучшее, то, что лежит за всем этим, — отпирание всех дверей внутри, счастье, которое испытываешь при каждом художественном откровении, что Вы дарите, — это, и многое ещё более сокровенное, ещё более затаённое, остаётся несказанным!

Думаю, даже фрейлейн Р. Б. порой что-то оставляет при себе, чего не может высказать, — я почти что надеюсь на это ради неё!

При Вашем дне рождения, и как раз завтрашнем, мне так уж хотелось бы быть рядом. Ради этого я готова была бы отказаться от всего прочего, лишь бы мне можно было пожать Вам руку и пожелать нам, чтобы Вы оставались долго-долго таким, какой Вы есть; а мне в особенности — чтобы в будущем году мне не приходилось чтить Вас так уж платонически и чтобы я могла подсесть к столу, за которым пируют другие. — Я и думать не хочу о том, сколько всего я нынче упустила — невозвратимого, ведь, даже если я услышу то же самое позже, одного раза всё же будет меньше! Да и Вы ведь никогда не бываете тем же самым, хоть и всегда тот же. («Постоянство в переменах» в прекраснейшем своём явлении!)

Но теперь прощайте, чтимый Вы наш, ведь Вам сегодня предстоит прочесть ещё слишком, слишком много писем, — и будьте радостны и радуйте других в этот добрый день, 28-е! Это всё же нечто восхитительное, признайтесь, — быть Иоахимом, и держать, и нести в собственных пальцах лучшую музыку, какая есть на свете!

Храни Бог эти пальцы, и того сорванца, маленького, что иной раз бунтует, — и храни Бог милых детей, и им и нам — отца и друга, с его силой, свежестью и добротой.

За ту долю последней, что выпадает нам, сердечно благодарю Вас, Вы знаете, что он для нас значит!

Сегодня, как и всякий день, Ваша

Лизи Герцогенберг.

Генриху фон Герцогенбергу

Берлин, 1 августа [1891 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

Сегодня начало каникул; вчера я завершил оркестровый класс Ре-мажорной симфонией Брамса. Теперь хочу 5-го отправиться в Тарасп, где намереваюсь пробыть до конца месяца. … А как обстоит с Вашими планами? Слышу про Боденское озеро; так и порешите? Вести о Вашей дорогой супруге, к великой моей радости, всё улучшались, и право берёт надежда думать, что Вы не покинете нас, берлинских друзей. А ведь мысль, что Вам придётся это сделать, не раз меня печалила! Теперь же я должен — не ради себя — обратиться к Вам с вопросом: полагаете ли Вы возможным будущей зимою стоять во главе Вашей мастерской школы? Один молодой музыкант из Лондона, X., виолончелист и композитор (сын немецкого музыканта), по моему совету поставит в зависимость от Вашего ответа, выбрать ли ему для своих занятий Берлин или Вену. Мне указали на этого юношу знакомые — ему едва двадцать лет, — и я нашёл в его композиторских опытах столько таланта, что настоятельно советовал ему работать дальше, но под направляющей рукой учителя. Однако к тому, казалось, не было никакой возможности. … Тем больше радует меня узнать из полученного третьего дня письма, которое посылаю для Вашего сведения, что бравому юноше всё же намерены помочь. Госпожа Крёкер, дочь Фрейлиграта, написала мне, и то, что о молодом музыканте хочет позаботиться дитя поэта, пусть послужит Вам добрым знаком. Дайте же мне, прошу покорно, услышать, есть ли в Вашей мастерской школе место для моего рекомендуемого. Если бы он не смог попасть к Вам, я постарался бы заинтересовать им Брамса, ибо Баргиль кажется мне не подходящим для его натуры, как ни высоко я вообще ставлю нашего собрата. —

Теперь я пришёл к Вам с долгими рассуждениями и просьбой, а ещё ни слова не сказал о той осчастливившей меня даре, которым Вы одарили меня, шестидесятилетнего! Портрет Вашей «Лизель» — непреходящий знак того, как хорошо и верно вы оба ко мне расположены, и та сердечная почтительность и любовь, с какими я всегда на него гляжу, проходя мимо, ещё часто будут мне в радость, в том Вы можете быть уверены, дорогой Герцогенберг. Кланяйтесь от меня многократно Вашей супруге. …

От Генриха фон Герцогенберга

Наугейм, 3 августа 1891 г.

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

… Моя жена и вправду, и, как видно, основательно, поправилась. С последних тяжёлых дней начала июня у неё не было ни малейшего возврата болезни; сердце работает ровно и сильно, а склонность к удушью почти совсем исчезла.

Она уже отваживается и на небольшие прогулки и даже не страшится тихого подъёма в гору.

Закалки нервов мы ожидаем теперь от умеренно-высокого, сухого климата Гейдена, который уже многим сослужил добрую службу. После этой сырой котловины здесь бесконечный горизонт пойдёт нам на пользу; да и отрадно будет сменить эти приторно-нежные парковые виды на крепкие луга и еловые рощицы и снова насладиться Господом Богом в неподдельном виде.

X. меня очень радует; если талант настоящий, то я не знаю большей радости, чем с самого начала вести обучение. Чем меньше познаний он принесёт с собою, тем мне милее. А пройдя всю школу до конца, он непременно должен попасть к Брамсу; для начала в Вене ему было бы неуютно, в этом моё твёрдое убеждение. Y., которому его, верно, передал бы Брамс, по моему опыту несколько односторонен, хоть и весьма дельный; прочие же учителя, пожалуй, изрядно утратили ту твёрдую опору, что зовётся чувством стиля. Думаю, без хвастовства могу сказать, что как раз это — моя специальность, что не мешает мне, впрочем, снимать шляпу перед большей учёностью иного учителя.

Надеюсь, Вас порадует несколько раздувшееся самомнение Вашего «создания». Я чувствую в голове и членах чёртовски доброе самочувствие и вовсе ещё не собираюсь закрывать свою лавочку.

Как хорошо звучит весть, что Шпитта в сентябре всё же намерен оторваться от своего письменного стола. Совсем без свободы долго так продолжать нельзя; только бы поскорее миновал Шютц! Такого рода работа, верно, особенно тягостна и изнурительна и далеко не доставляет того духовного наслаждения, что самостоятельный писательский труд; пусть и он предъявляет какие угодно сильные требования и как угодно поглощает человека — он всё же неизменно сопряжён с радостью. А она даёт силу и упругость.

Мы много читаем Иоахима, а именно бетховенские квартеты, и наша благодарность странствует от одного к другому. Иной музыки нет, ведь у нас нет фортепиано, а курортной музыки мы большей частью избегаем. Недавно сыграли несколько вещей Раффа, что навело на меня изрядную меланхолию. Как странно меня всегда поражает, когда большое музыкальное дарование выпадает на долю мелкого человека! Можно было бы усомниться в Провидении, не будь на свете столько доброго! К этому доброму я весьма причисляю Adagio и финал Ре-мажорной симфонии Брамса, которые мы так охотно послушали бы снова.

Жена сердечно Вам кланяется; она совсем тайком питает надежду, что от Рагаца до Гейдена, быть может, не дальше, чем от Гейдена до Рагаца.

Я заеду через Фельдкирх к Вам, где хочу принести скорбную жертву на алтарях моей юности. Место, на которое со времён юности ни разу больше не ступала нога, имеет в себе нечто захватывающее.

Ваш верный

Герцогенберг.

От Клары Шуман

Франкфурт-на-Майне, 2 октября 1891 г.

Дорогой Иоахим,

насколько иначе вышло бы моё письмо, захоти я писать Вам так, как мне чувствуется! Ваше милое письмо было для меня истинной именинной радостью, но, ах, я ещё так больна, что мне ничего нельзя делать, уроков своих я и начать не могла. Всё ещё звенит у меня в голове день и ночь, и всё так фальшиво, хоть в отчаяние приходи, но врач меня успокаивает, уверяет, что это нервы и что с их укреплением — путём большого щажения — отступит и недуг. Время от времени он всё же на часок отпускает, и так всё же ведь продолжаешь надеяться! Я, как Вы можете себе представить, пережила тяжёлые недели и доставила бедным моим дочерям много забот — вот что было моим величайшим горем!

Премилое воспоминание мне, что я видела Вас в Мюнхене с милыми дочерьми, и позвольте мне ещё раз пожать Вам руку за всё участие!

Не взыщите за эти немногие строки — я сообщу Вам, как только освобожусь от демонов, что владеют мною со своими ужасными звуками. …

От Генриха фон Герцогенберга

Штарнберг, 17 октября 1891 г.

Дорогой друг!

Вы уже знаете через Шпитту, на каком распутье я снова оказался. Хотя самое последнее слово ещё и не сказано, сегодня у меня едва ли остаётся сомнение, что в этом году — а тем самым, верно, и на будущее — мы уже не вернёмся в Берлин для постоянного житья. Мне тяжело не только прощание со всеми вами, но мы вместе с тем чувствуем, что это прощание с публичной жизнью и деятельностью, что мы тем самым удаляемся на покой. Мне хотелось бы только, чтобы Вы, если ещё не знаете этого, ясно осознали, чем была для меня жена с давних пор в моей жизни. О жертвах, которые я приношу её благу, поэтому и речи быть не может; да и не жертвую я, наряду со столь многим милым и добрым, что, надеюсь, продлится и в разлуке, ничем особенно стоящим упоминания, ибо у меня есть намерение — если возвращение в Берлин по внутренним и внешним причинам окажется невозможным и будущей осенью — составить вам изрядную конкуренцию маленьким парником гениев, который я завёл бы где-нибудь на немецком юго-западе!

Я написал Шпитте (и его ответ мне это подтверждает), что об отпуске в эту минуту и речи быть не может, ведь мы как раз с таким нажимом ходатайствовали о 4-й мастерской школе. Надеюсь, Макс Брух будет тотчас назначен моим преемником, чтобы моя молодёжь не повисла совсем в воздухе и могла дельно наверстать упущенное доселе. Ему хотел бы я особенно поручить заботам господина Андерсона (Барта); прочие могут вполне хорошо преуспеть и у Блюмнера. Многого они не стоят, но есть среди них пара хороших работников …

Завтра жду решающего письма от д-ра Шмидтляйна; решение моё, однако, тем временем принято: покой и беззаботность — первейшее условие сохранения здоровья моей жены, а значит, я должен вырвать её из её хозяйства и милой ей привычной обстановки и пересадить куда-нибудь, где это условие можно выполнить без ежедневной борьбы. Пойдёт ли это на юг — вопрос второстепенный: главное остаётся — хороший, заботливый врач.

Скажите нам пару добрых слов, но не делайте нам это слишком тяжело, ведь нам нужна храбрость! Во вторник мы снова перебираемся в Мюнхен, отель «Мариенбад». Вероятно — если я смогу выбраться без забот — я поеду тогда в Берлин, чтобы сделать самое необходимое и ещё раз пожать всем вам руку.

В сердечнейшей дружбе всегда верный Вам

Герцогенберг.

Кларе Шуман

Майнинген, 25 ноября 1891 г.

Дорогая, глубокоуважаемая госпожа Шуман,

вчера утром я прибыл сюда, а сегодня в четыре часа пополудни еду в Берлин. Эти полтора дня останутся для меня незабвенными — как ради двух дивных произведений искусства, так и благодаря несравненно любезному приёму у герцога и его близких. Можете себе представить, что я много думал о Вас и что мне и всем нам Вас очень недоставало. Вы вполне насладились бы и трио, и квинтетом. То и другое — произведения, всецело достойные своего творца, чья свежесть созидания ни в чём не убывает! Трио — для фортепиано, виолончели и кларнета, квинтет — для струнных и кларнета. Последний, быть может, глубже, первое отраднее; в особенности оба Adagio — широкого дыхания, неизменно богатейшего чувства. В том, что в квинтете, оно так глубоко, всё целое так своеобразно-фантастично (порой почти по-цыгански вольно), что с каждым разом захватывает всё сильнее. Но и прочие части так мастерски, так музыкально текут вперёд, что творцу таких звуковых образов горячо благодарен. Несравненно прелестны и обе заменяющие скерцо части в духе allegretto: одно трио более по-австрийски лендлерное, другое скорее с славянским оттенком. Что ж, уповаю на Бога, что и Вы вскоре их услышите и тогда радостно со мною согласитесь. Брамс на моё предложение исполнить эти вещи в нашем ближайшем берлинском квартетном вечере, 12 декабря, согласился самым любезным образом, хочет играть сам. Ради него на сей раз отступим от нашего обыкновения давать одну лишь струнную музыку: это должен понять и самый бестолковый! Но теперь прощайте, и тысяча приветов Вам и милым дочерям.

Й. И.

Я сердечнейше благодарен Иоахиму за это письмо и лишь присовокупляю свои наилучшие приветы. Й. Б.

От Макса Бруха

Фриденау, 29 ноября 1891 г.

Глубокоуважаемый друг,

я сердечно обрадовался, увидев Вас вчера таким бодрым и здоровым. Задним числом ещё раз благодарю Вас за Вашу франкфуртскую телеграмму, которая меня очень порадовала. Надеюсь, Когель не дал сопровождать всему, там весьма многочисленно занятому квартету! — Министр культа 26-го официально запросил меня, готов ли я занять место Герцогенберга. Я вчера выразил на это согласие и думаю, что назначение последует теперь в ближайшие дни. Будьте уверены, что я никогда не забуду, что Вы сделали для меня в этом деле.

Весьма достойным, прекрасным и возвышенным было Ваше вчерашнее моцартовское торжество — и особенно отрадно, что устроено оно было людьми, стремящимися вести искусство дальше в духе Моцарта, — тогда как, с другой стороны, в эти дни многие на устах превозносят Моцарта, будучи в сердце совершенно ему чужды и утратив всякое понимание истинной музыкальной красоты и органической формы.

С сердечным приветом всегда Ваш

М. Брух.

От Эрнста Рудорфа

Гросс-Лихтерфельде, 12 декабря 1891 г.

Дорогой Иоахим!

Мне хочется особо поблагодарить тебя за то, что ты через госпожу Шульце дал мне знать о вчерашней послеполуденной музыке, ведь без этого я ничего бы не узнал и ничего бы не услышал. В четверг мне, к сожалению, пришлось уйти после трио; слушать музыку по вечерам при моём тягостном телесном состоянии — всё ещё дурное испытание, вдвойне, когда, как в четверг, ему предшествовали обильные школьные уроки; а ко всему прочему мне приходится беречь силы для собственного выступления в понедельник. —

Но квинтетом вчера я смог насладиться вполне. Что за поистине дивная, от начала до конца на одной высоте совершенства держащаяся вещь! По чарам звучания прямо-таки единственная в своём роде. Тут снова раз испытываешь чувство, что наше достояние из прекраснейших вещей приросло ещё одним номером, чего ведь не о всяком произведении, даже величайших мастеров, скажешь.

Я охотно подал бы Брамсу знак о моём впечатлении, но мне слишком недоставало склонности протискиваться в круг восхищённых сателлитов, где ведь всякое слово, что вымолвишь, звучит всё же как пустая фраза и соответственно принимается. —

Какой, кстати, великолепный артист этот кларнетист! Тут можно убедиться, что кларнет — инструмент серьёзный. Ему тоже охотно пожали бы руку, хоть и безразлично, прибавится ли к сотне рукопожатий ещё одно.

Ещё раз сердечная благодарность другу и тому, кто вчера играл первую скрипку!

Всегда твой

Э. Рудорф.

От Клары Шуман

Франкфурт-на-Майне, 21 декабря 1891 г.

Любезнейший Иоахим,

вот и прекрасные дни в Берлине снова миновали! как много была я мыслями подле Вас и давно уже должна была бы поблагодарить Вас за Ваше милое письмо из Майнингена, я ведь так обрадовалась, что Вы посреди всех развлечений вспомнили обо мне, но — как у меня внутри, как я часто неделями держу письмо в папке и не могу решиться его написать, — ах, не буду докучать Вам оправданиями, Вы ведь знаете, что и когда я молчу, я мысленно всё, что касается Вас и Брамса, переживаю вместе с вами, но теперь не без великой грусти, что мне всё заказано — слава Богу, не любовь и дружба, за них-то я и держусь всеми фибрами сердца — за детей и друзей.

Когда же мне теперь доведётся услышать новые вещи? Состояние моё всё то же — врач советует мне теперь дать осмотреть слух у врача по ушам, но ничего с ним не делать. Какой же тогда прок от осмотра? — Ну, ещё самый сердечный привет от нас троих и благодарнейшее рукопожатие за Вашу память.

Ваша старая

Кл. Ш.

Сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

[Вена, 16 декабря 1891 г.]

Мой дорогой Стэнфорд,

я написал Чаппеллу о квинтете Брамса, который — одна из возвышеннейших вещей, что он когда-либо написал; в нём небесное Adagio. Брамс согласен, чтобы его исполнили в Англии, если мы ангажируем кларнетиста, который играл его в Берлине, — некоего господина Мюльфельда из майнингенской капеллы, изумительного малого; я никогда не слыхивал подобного разнообразия тона и выразительности. Если Чаппелл устроит ему, скажем, шесть ангажементов (в том числе Кембридж), дело можно будет уладить. Полагаю, Вы помогли бы этому. Брамс не мог бы заранее прислать рукопись, чтобы английский исполнитель её разучил, да к тому же в ней так много цыганского стиля: не думаю, чтобы они нашли верную выразительность.

Сегодня я еду в Берлин и надеюсь вскоре проиграть Ваш квартет. Вчера вечером у нас был оживлённейший концерт с изрядной долей шума и веселья. Сердечнейший привет всем вашим от

Йо.

Передайте Седли Тейлору, что я собираюсь послать ему моцартовские программы.

Элизабет фон Герцогенберг

[Берлин], 22 декабря [1891 г.]

Дорогая, глубокоуважаемая госпожа!

В эти дни, когда позволяешь себе прогуляться и когда так хочется сделать друзьям что-нибудь приятное, вдвойне больно чувствуешь отдалённость от двух столь тепло чтимых существ, как Вы и Ваш дорогой Генрих. При иной красивой или занятной вещице думаешь: а не было бы это что-нибудь для них! Но теперь они так далеко, и холод, и пограничная стража заступают дорогу цветам и конфетам, и в конце концов сидишь с пустыми руками и полным сердцем и предаёшься унынию! Я переношусь мыслями к Вам, но, увы, слишком мало знаю о Вашем окружении — можно ли Вам бывать на воздухе и наслаждаться прекрасным синим Средиземным морем? Что у Вас Елена Гауптман, рассказали мне сегодня Шпитты, и это меня очень обрадовало, ведь я знаю, как много доброго вы пережили вместе и как симпатична она Вам всегда была. Кланяйтесь ей от меня сердечно. —

Сколько раз мы желали Вас и Генриха сюда, на брамсовские дни, что подарили нам его поистине наделённый новыми красотами квинтет, в звучании и изобретении, — и не сосчитать. Брамс был здесь и в Вене, где я на прошлой неделе музицировал в пользу пенсионного фонда консерватории, чарующе свеж и добр, почти как в былые времена; великой радостью было, что он вызвался аккомпанировать и сделал это неописуемо прекрасно, так тепло и нежно.

В январе я ещё раз поеду в Вену и Будапешт, с 12-го по 24-е, и радуюсь этому, но хотел бы скользнуть ещё дальше на юг! Здесь в доме все кланяются — Иоганнес, Пауль, госпожа фон Бойльвиц — от всего сердца. Сегодня жду ещё и долговязого лейтенанта.

Скорее бы услышать что-нибудь о Вашей жизни в Сан-Ремо! В вернейшей преданности Ваш и Вашего супруга

Йозеф Иоахим.

Сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

[Берлин, 30 декабря 1891 г.]

Мой дорогой Стэнфорд!

Наконец-то мы попробовали Ваш квартет, и я буду очень рад сыграть его на одном из «Популярных концертов» в Лондоне, а если хотите, то и в Кембридже. Первая и последняя части — те, что мне (и моим партнёрам тоже) понравились больше всего. Мы полагаем, что Вам следовало бы подумать, нельзя ли сжать Adagio; мне кажется, оно в иных местах речитативного характера тянется:

[нотный пример]

Когда этот пассаж появляется во второй раз, купюру легко было бы устроить.

Чаппелл считает, что нет никакой возможности залучить превосходного кларнетиста Мюльфельда достаточным числом ангажементов, чтобы привезти его в Англию ради брамсовской вещи.

Достаточно ли Эгертон умён и одухотворён, чтобы играть пьесу, в которой так много драматического, фантастического характера, требующего большого разнообразия тона, от ff до ppp? Скажите мне, и я мог бы попытаться убедить Брамса, когда увижу его в Вене (через две недели), прислать копию. Он поставил Мюльфельда условием за выдачу рукописи.

С многими добрыми пожеланиями к новому году и сердечными приветами Вам, Вашей супруге и птенцам

всегда искренне Ваш

Йозеф Иоахим.

Зигфриду Оксу

Берлин, 31 декабря 1891 г.

Милостивый государь!

Из квитанции, которую я пересылаю, Вы видите, что я сдал выручку с концерта в Бонне, где Ваш прекрасный поступок вызвал живейшую радость. Желаю Вам с Вашим Филармоническим хором стяжать ещё много успехов; он того заслуживает, в чём меня заново уверили его превосходные достижения 18-го числа сего месяца, которые останутся для меня столь же незабвенны, как и Ваше мужественное, прекрасное заступничество за части мессы Бруха. Ваш хор имел великую любезность выразить мне на красноречивейшем языке цветов, что и для всего его собрания совместное со мною музицирование было отрадным, сохранённым в памяти художественным деянием. Мне доставили великое удовольствие чудесные, по-весеннему благоухающие ландыши, что и поныне красуются в свежести после стольких дней. Позвольте просить Вас передать это Вашему хору на ближайшей репетиции так прекрасно, как только сможете, и сказать ему мою сердечно прочувствованную благодарность! — …

От Филиппа Шпитты в Вену

Берлин, 12 января 1892 г.

Дорогой Иоахим,

вот соболезнующее письмо нашему бедному Герцогенбергу; подпишись, пожалуйста, в первой строке после моего имени. Должен ещё просить тебя оплатить пересылку письма, ведь у нас тут нет австрийских марок. Косвенные вести из Сан-Ремо, полученные мною сегодня утром, сообщают, что первое впечатление от смерти, которая наступила быстро и неожиданно, было поистине ужасным и совершенно сокрушительным. Но он всё же вскоре вновь обрёл силу и присутствие духа. Его тётка и Гильдебранд из Флоренции при нём. Погребение, кажется, состоялось в Сан-Ремо.

С сердечным приветом

твой

Филипп Шпитта.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин, середина февраля 1892 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

Пусть ясное южное небо будет даровано Вам во Флоренции при Вашем рабочем уединении, для занятия, которое никогда не утомляет! У нас здесь весьма пасмурная погода. Что я в верности думаю о Вас, это Вы, верно, знаете, хоть мне и недоставало мужества писать Вам как отдельному человеку. В прошлую среду я хотел с моими товарищами сыграть в нашем шестом вечере Ваш Соль-мажорный квартет; на репетиции обнаружилось, что в виолончельной партии недостаёт двух страниц, 5-й и 6-й; они оказались взяты из альтовой партии. Теперь мы сможем сыграть его лишь 16-го. Вас это сейчас едва ли трогает! Но естественно, что я тоскую по тому времени, когда я снова смог бы что-нибудь значить для Вас своей музыкой. Вернётся ли оно когда-нибудь, дражайший друг? Как охотно мы имели бы Вас среди нас; Шпитта верит в такую возможность, да и мне это казалось бы единственно правильным. Дай Бог, чтобы так сложилось. …

От него же

Флоренция, 22 февраля 1892 г.

Дорогой друг!

Я так живу себе, сам толком не знаю как: «занятая печаль» — или как мне это назвать? Но уже много времени осталось у меня за спиною, и я снова научусь не подгонять его, а держаться добрых вещей. Я было так и начал, но теперь пришёл откат, и стало совсем пусто. Приветы друзей, как Ваше милое письмо, — истинное подкрепление, и думать, что вы вчетвером с любовью возились и хлопотали со мною, — очень трогательно; верно, каждый при этом думал, что тональность Соль мажор теперь миновала, — Боже, есть ведь и другие тональности, надо лишь сперва выучить аппликатуру!

После довольно суровых недель с сильным насморком и нескончаемой простудой у нас со вчерашнего дня изнуряющий сирокко, который гонит пот ручьями, но зато сразу выгоняет наружу и анемоны, фиалки и нарциссы. И вот я в скором времени завязываю свой бедный узелок и еду на несколько недель в Рим к моей свояченице, может быть, даже на Капри. Меня, собственно, ничто не гонит, но и ничто не держит, и потому хочу разок попробовать побродяжничать, что нам прежде никогда толком не удавалось. Вероятно, и на сей раз я раскаявшись вернусь к своему письменному столу — тем лучше!

А следующей осенью я, верно, объявлюсь у вас в Берлине — я говорю это часто, чтобы получше себе запомнить — тогда это выглядит почти как обдуманное решение! А что я без всякой решимости на это набрёл, пусть покажет всем моим друзьям, как дорога и необходима мне связь с ними — это словно инстинкт, что меня гонит.

И не дайте задушевной связи с моей женой померкнуть; это более чем когда-либо те единственные очки, сквозь которые я вижу мир и людей; в этом у меня ничего не меняется: ведь у меня лишь отпуск на «неопределённое» время!

В старой дружбе и почтении

Ваш

Герцогенберг.

От Филиппа Шпитты

Берлин, 9 марта 1892 г.

… Большое спасибо за твоё письмо и вложение, которое я с интересом рассмотрел. Меня очень обрадовало услышать, что Герцогенберг тебе написал. В настоящую минуту он в Риме, ведь во Флоренции ему стало слишком одиноко; адреса его я, впрочем, не знаю. Во всяком случае, всякое письмо его настигнет, если послать во Флоренцию, Виа деи Барди, 22. Своё новое фортепианное квартет он сперва отдал Энгельманам в Утрехт, оттуда его привёз мне Гаусман, и мы в прошлое воскресенье в полдень сыграли его у меня: я (по желанию Герцогенберга) за фортепиано (сносно выпутался из дела), Крузе, Маркес и Гаусман. Впечатление было глубоко захватывающее, не патологическое и не созданное сравнениями и побочными мыслями, а чисто и подлинно художественное. Этот квартет — наверняка прекраснейшее его инструментальное сочинение, мастерское по форме, благозвучное и полное разнородных, непосредственно убедительных и своеобразных мыслей. У Энгельманов было то же впечатление. И вот я спрашиваю тебя: можешь ли ты это понять? Ведь это не музыка, сделанная лишь для развлечения. Весь Герцогенберг последних месяцев в ней — с его любовью, его тревогой о ней, с его трогательной жалобой и детскостью, а также с его мужественной отвагой. Не хочется верить, но это всё же правда: он в силе и свободе поднялся над своими тяжкими переживаниями. Он нашёл в этом произведении звуки, что прежде ему не были доступны. Неужели иным людям надо сперва истечь кровью, прежде чем раскроется всё их нутро? — Я собрал 16 моих статей и выпустил их книгою. Есть среди них и новая: о Брамсе. Охотно узнал бы, что ты скажешь об этой. Послать тебе книгу в Лондон или отложить её для тебя здесь? …

Гансу фон Бронзарту

[Берлин], 1 июня [1892 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый друг!

За Ваше обстоятельное письмо, полное тёплого участия ко мне, я Вам сердечно благодарен. Чтобы прежде всего сказать о том, что Вы говорите о концерте, я могу действительно заверить, что мне было отрадно «художественно потрудиться» в интересах руководимого Вами учреждения. Моё благоговение перед Веймаром глубоко и с годами растёт. Многую опору в горе и радости всякий чувствующий человек на все времена обязан тому деланию духа, что совершалось там в полной тиши. И потому естественно, что я охотно следую, когда Вы зовёте! Верность капеллы, которая, несмотря на ранний час, явилась почти в полном составе к моему отъезду, поистине меня растрогала. …

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин], 8 июня [1892 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый Герцогенберг,

Ваш день рождения не должен пройти без сердечного привета от меня, который да выразит Вам мою тоску снова с Вами встретиться. Как тепло и прекрасно говорили Вы со мною в последний раз Вашим ми-минорным квартетом, и как мне хочется услышать Ваш квинтет! Не пришлёте ли Вы мне его? Подумайте, я лишь несколько дней назад познакомился с фортепианными пьесами Вашей незабвенной дорогой жены; они лежали скромным свёрточком среди других пакетов, что я вскрывал на каникулах. Как сразу же тронула меня первая пьеса, так размашисто катящаяся вперёд; затем вторая, нежная, лилейная, и почти в каждой высказано что-то особенное или задушевное. Примите сердечную благодарность за то, что Вы обо мне подумали и что Вы знаете, как непреходяще живёт во мне почтение и любовь к ней.

На сегодня я закончу, но в скором времени снова постучусь, чтобы рассказать и о моих, которые все в верности Вас вспоминают. Надеюсь, письмецо застанет Вас уже в Гейдене, и тогда передайте от меня привет и Вашей милой сожительнице Елене Гауптман,

преданный Вам по-дружески

Йозеф Иоахим.

От него же

Гейден, 11 июня 1892 г.

Дорогой друг!

Ваше письмо прилетело, как голубь мира, в мой деревянный ковчег — обеими руками я схватил его и — поглотил, что и Ной, верно, сделал бы. Сейчас же отправляется к Вам пакет с партиями квинтета; что может быть мне милее, чем то, что Вы и милые «Ваши» за него возьмётесь!! В этих вещах вы и впрямь играете моим сердцем; и если они никуда не годятся, то, значит, и сердце моё немногого стоит. Поблагодарите пока, прошу Вас, милого Шпитту и госпожу Брейдерхоф за их тёплую память. Это был день, не тяжелее других, но более осознанный. У Елены Г. была добрая мысль умыкнуть меня на одноконной двуколке в Санкт-Галлен, где мы набрали фортепиано и всякой домашней утвари. Она моё доброе провидение во всём — но мне так больно, когда всё это весёлое мелкое добро тащат из деревни, все эти горшочки, и щётки, и тарелочки. Она снимает с меня всё, добрая, единственная; я не смог бы, и почти что думаю, что вообще взял на себя свыше сил. Весь милый домик теперь устроен как гостиница для друзей — но они уж не должны меня обходить стороною!

На Шпитту я радуюсь, можете себе представить, как! Но и на Вас я тоже радуюсь — так, из чистой охоты — ведь я думаю, если Вас пошлют в Тарасп, Вы поедете через Линдау, и тогда Вы наверняка не побоитесь крошечного крюка, хоть бы и ради одного объятия; пятую гостевую комнату я без труда наколдую; если Елены Г. тогда здесь уже не будет — чего я почти боюсь, — Вы получите её комнату, что, естественно, из лучших. Я мог бы плакать слезами благодарности, что вы все меня так любите — это так благотворно и так мило меблирует мне мир!

Сердечно кланяется Вам и Вашим

Ваш

Герцогенберг.

[Генриху фон Герцогенбергу]

[Берлин], 16 июня [1892 г.]

Дорогой, добрый Герцогенберг!

Спасибо за премилое письмо и за дошедшие партии, которые покамест действуют как Танталовы муки. Но я надеюсь на скорое избавление, в воскресенье или вторник. Ваш карандашный орешек вовсе не так твёрд расколоть, с изменением одного такта в

[нотный пример]

всё идёт совсем хорошо.

Меня и впрямь откомандировали в Тарасп! Туда я уж точно заеду к Вам, но, верно, лишь на обратном пути, в конце августа или начале сентября. До тех пор есть ещё время рассказать Вам о злоключении моего бедного Германа, который из-за вопиющей несправедливости взял отставку из прусской армии. Все офицеры, от генерала до лейтенанта, с кем я говорил, на его стороне. Он, надеюсь, поступит в вюртембергскую армию. Дело меня очень удручило, и я всерьёз подумывал тоже взять отставку. Только оглядка на Шпитту меня удержала. Итак, пока что забудем об этом! У нас вчера был славный исполнительский вечер с шестиголосными брамсовскими хорами a cappella. 2 июля идёт ещё следующая программа:

Magnificat Двойной концерт (две скрипки) Пастораль из «Рождественской оратории» Ре-мажорная сюита

Драматическое упражнение в этом году отменяется. Были бы Вы здесь!

Сердечнейше

Ваш

Й. И.

От Макса Бруха

Фриденау, воскресенье, 19 июня 1892 г.

Глубокоуважаемейший друг!

При сём посылаю Вам мои маленькие шведские вещицы; я был бы Вам очень благодарен, если бы Вы теперь проставили в сольной партии штрихи и внесли все изменения, какие Вам покажутся нужными. Я не смог удержаться, чтобы не инструментовать ряд этих танцев и песен — собственно, лишь для собственного удовольствия и потому, что я никогда ничего не могу мыслить без красок. Очень может быть, что лишь с оркестром достигается полное действие. При случае можно было бы как-нибудь сделать попытку. Я после полудня всегда в Вашем распоряжении; скажите мне только любезно, когда Вам удобно.

С сердечным приветом

всегда Ваш

М. Брух.

От Генриха фон Герцогенберга

Гейден, 26 июня 1892 г.

Дорогой! Если время терпит, я охотно сделаю фортепианную пьеску, чтобы быть подле вас. Запас был бы у меня в Берлине, здесь же мне приходится ждать вдохновения и охоты. Покамест я закончил мой клавираусцуг квинтета и стою перед скрипичной сонатой, с Вашего позволения. Возьмёте ли Вы скрипочку с собою в Тарасп? Вот было бы прекрасное новоселье! Я работаю над тем, чтобы стать пианистом, что во всяком случае хорошо тем, что я не сочиню ничего слишком трудного. Свой четвёртый квартет я в Базеле уже сыграл совсем недурно; пятый прошёл превосходно, «но не как там — прочь, лишь прочь: глаза мои застилает слеза!»

Елена Г. — приятная мне сожительница и, слава Богу, находит много радости в Гейдене, в милом домике, иначе её доброе самоотверженное пребывание подле меня меня бы задавило! Кланяйтесь госпоже фон Бойльвиц, Иоганнесу, Паулю, всем Шпиттам, Вашим товарищам по квинтету, госпоже Брейдерхоф, Рудорфу, Баргилю — ах, сколько добрых людей у меня в Берлине! Я всё время их себе перечисляю, чтобы набраться мужества.

Любящий Вас

Г.

Тому же

[Берлин], воскресенье [26 июня 1892 г.]

Дорогой Герцогенберг!

Как прекрасен и глубок Ваш новый квинтет, который я нынче утром проиграл с Маркесом, Виртом, Ленцем и Гаусманом, при Шпитте и сыновьях в слушателях! Мы все были совершенно захвачены звуками далёкого друга, и я должен передать Вам от всего сердца благодарность исполнителей. (Вирт на свой выразительный лад сказал: «передай ему только мой комплимент за весёлое воскресенье».) Я, право, не знал бы, какая часть мне всех милее: первая в её страстно льющейся манере, с тонкой сжатой конструкцией первого раздела и с прекрасной разработкой; просто трогательная тема Adagio, в свите которой выступают столь прекрасные образы (задушевная альтовая вариация, та, что в ля-бемоль миноре, и просветлённая с синкопами); затем таинственно мелькающее, оригинальное скерцо, а прежде всего торжественная последняя часть, патетическая и затем столь подкупающе задушевная, что светлейшая серьёзность нисходит на тебя, «слишком священная для скорби». Дорогой мой друг, как я благодарен, что Вы остались нам! Храни Вас Бог во веки веков. —

Теперь напишите мне словечко, нужны ли Вам партии тотчас обратно, или я могу ещё немного подержать их, чтобы дней через десять проиграть пьесу более широкому кругу друзей, достойных её слышать, что было бы мне особенно мило.

Вчера в благотворной для меня манере вспоминала о Вас весьма симпатичная знатная дама, дочь великой княгини Екатерины, что живёт теперь здесь и знала Вас по Лейпцигу. Она и поёт прекрасно. Помните ли Вы её? …

От Генриха фон Герцогенберга

Гейден, 5 июля 1892 г.

Дорогой друг!

Как я говорил: я тотчас после моей последней открытки взялся за скрипичную сонату, и сегодня я уже за каллиграфическим перепиской партий. Вы стояли передо мною во всей Вашей доброте, и я воображаю, что эту вещь более всех прежних извлёк из Ваших эфов. Тем временем пришло от Вас в высшей степени освежающее письмо после пятого прочтения, потом одно от Шпитты, потом одно от Гаусмана; короче, был настоящий именинный стол, полный тёплых и возвышающих дружеских слов, и я писал как одержимый, не подымая глаз, без малейшего раздумья.

Разумеется, Вы можете ещё подержать партии; если захотите о том подумать, Шпитта сможет привезти их мне. Это, впрочем, и впрямь должно бы случиться, ведь в августе я, верно, хотел бы приготовить пятый к печати и при этом мог бы воспользоваться вашими новейшими наблюдениями (из уст Шпитты). Скрипичной сонаткой мне хотелось бы Вас порадовать-удивить — это уж слишком мило с Вашей стороны, что Вы не хотите проехать мимо «Дома на вечерней заре». Место Вы во всяком случае найдёте, ведь он из гуттаперчи и прелюбопытный, весёлый домик, не поверишь. Сегодня покинул нас первый гость, прежняя гувернантка и верная подруга моей жены; это было как удавшаяся генеральная репетиция.

К радости моей, Елена Г. хочет и это, и все грядущие лета оставаться при мне, добрая, несравненная; в одиночестве мне здесь быть не хотелось бы; это испытание сил я приберегаю для Берлина! …

От Клары Шуман

Интерлакен, 11 июля 1892 г.

«… Как часто странствуют мои мысли к Вам и в старые времена! ах, жизнь часто бывала так прекрасна; теперь она так омрачена горем, заботами и слабым здоровьем (головной недуг тоже всё время тут), и одни лишь дочери дают мне утешение и опору для дальнейшей жизни. Для художника старение особенно тяжело — приходится бороться, собственно, с двумя натурами, и надо быть благодарным, когда тебе ещё остаётся сила чувствовать и понимать искусство, как я её при всех страданиях всё ещё в себе ощущаю. …»

От Макса Бруха

Фриденау, 9 января 1893 г.

Достопочтенный друг,

через одного из моих учеников посылаю Вам при сём, по уговору, первую, предварительную сольную партию пьесы «In Memoriam», ор. 65, и прошу Вас изменить в ней всё, что покажется Вам не скрипичным. Также будьте добры определить штрихи. Партитуру прилагаю, но хотел бы получить её обратно очень скоро, ведь иначе с перепиской партий выйдет слишком поздно. Не могли бы мы в среду 11-го или самое позднее в четверг 12 января разок проиграть пьесу у Вас и установить главное, — мне это было бы очень мило; я мог бы тогда снова взять партитуру с собою и сразу передать её копиисту. Тот должен будет тогда тотчас написать и окончательную сольную партию для Вас. —

Не придёт ли Вам на ум какое-нибудь характерное добавление к несколько суховатому заглавию «Adagio»? Пьеса, собственно, — погребальный плач, род инструментальной нении; но я не мог бы сказать, что написал её в память об определённых лицах или событиях. Если я скажу: In Memoriam 1888, — то это заглавие пробуждает память о двух почивших немецких императорах; их же надлежало бы почтить вокальными пьесами для больших масс, — скрипичная же пьеса мне для того не кажется подходящей, да и момент миновал! — …

От Генриха фон Герцогенберга

Берлин, 18 февраля 1893 г.

… Большую радость доставило нам и внезапное появление Брамса; со мною он был так мил и добр, как я его ещё никогда не видел; он всякий раз подолгу сидел перед рельефом Лизль и однажды дал совсем спокойно заглянуть себе в самое сердце. Нет всё же никого лучше него!

Давно не испытанные заботы и хлопоты осаждают меня, ведь я взял на себя за Рудорфа музыкальное общество и 5 марта должен дирижировать концертом. Вы знаете, как я ловчил, чтобы услышать мою новую вещь, — и вот случай выбрасывает этот потерпевший крушение союз мне на берег, и я был достаточно жестокосерд, чтобы низким образом воспользоваться их бедственным положением. И так вот, зажатая между двумя баховскими вещами, идёт моя кантата. Совсем уж завершённой она не будет; но Феликс Шмидт и хор будут петь бодро и хорошо. Что Вы её теперь так и не услышите, мне очень жаль — но изголодавшийся волк не даст надеть на себя намордник. Вы были бы мне самым желанным слушателем, не только ради самой пьесы, но и потому, что Вы так тепло и верно храните память о моей дорогой жене! Это новые и прочные узы между нами, и следующей осенью, если Вы тогда ещё будете расположены, я сяду за неё и при каждой ноте буду чувствовать, что она исходит из сердца не только моего, но и Вашего.

От госпожи Шуман я только что получил премилое письмо; как чудесно она — по описаниям Брамса — поправилась! После Пасхи она хочет на 4 недели в Палланцу, на Лаго-Маджоре. Боюсь, что не увижу её до лета (в Интерлакене). Но Вас-то я ещё увижу, это уж слишком прекрасно. Тогда и у меня будут «нервы», и я пойду в отпуск. Кланяйтесь Филлу и Евгении (которой я тоже посылаю портрет) и оставайтесь добры к любящему Вас

Герцогенбергу.

От Филиппа Шпитты

Берлин W., 22 февраля 1893 г.

…Дело со строительством Высшей школы медленно пробивается сквозь те затруднения, что неустанно чинит нам финансово-ведомственное недомыслие. Восемь дней назад на заседании, где председательствовал наш министр, я всеми средствами отстаивал нашу точку зрения и добился по меньшей мере того, что Боссе заявил: он предпочёл бы оставить всё по-старому, нежели вопреки нашему голосованию переводить школу в Шарлоттенбург. Теперь делом намерен заняться Хобрехт — либо через личные переговоры с министром, либо через запрос, который будет внесён ещё на этой неделе. Я жду его сегодня для беседы. Как мне недостаёт твоей поддержки в этом тяжёлом, ответственном деле — говорить излишне.

В заключение нечто более отрадное. Брамс пробыл здесь несколько дней и провёл у нас вечер. Он был так любезен и в таком добром расположении духа, что совершенно изгладил из моей памяти прежнее дурное впечатление. И играл он тоже прекрасно.

Быть может, тебе будет любопытно, что меня пригласили в Чикаго — участвовать в заседаниях о музыкальном воспитании, а также принять пост почётного вице-президента. Но я не еду.

С сердечным приветом

твой

Филипп Шпитта.

От Макса Бруха

Фриденау, 27 мая 1893 г.

Достопочтеннейший друг,

…На днях, размышляя о былых временах, я вспомнил, что ровно двадцать пять лет назад (28-го либо 29 мая 1868 года) Вы впервые сыграли мой Первый концерт на Нижнерейнском музыкальном празднике в Кёльне. Я вспоминаю об этом с сердечной благодарностью, ибо тем поступком Вы тогда разом открыли моим скрипичным сочинениям дальнейший путь. Если бы только что-нибудь иметь от этого, ставшего столь чудовищно популярным произведения! Если бы основная масса немцев не относилась всё ещё к вопросам духовной собственности с почти детской наивностью и полнейшей тупостью — то есть если бы я получал от бесчисленных исполнений этого концерта авторские отчисления, многое сложилось бы иначе и лучше, и будущее моих близких представлялось бы мне в куда более приветливом свете. Но я, верно, не доживу до того, чтобы концертные отчисления ввели повсеместно, а если и доживу — они ведь не имели бы обратной силы! Если только смогу, навещу Вас ещё до своего отъезда.

С сердечным приветом Ваш

М. Брух.

Новое Adagio «In Memoriam» идёт теперь в гравировку; я полагаю, сольная партия была в порядке и Вы не хотели в ней более ничего менять?

Тому же

Понедельник [29 мая 1893 г.]

Дорогой Брух!

От всего сердца сожалею, узнав, что злосчастная инфлюэнца так долго Вас мучила. Я всё собирался Вас навестить, но у меня гостили приезжие, а под конец и моя Мария, которая, увы, смогла остаться лишь на несколько дней. Вас порадует весть, что она удивительно прекрасно развивается в голосе и в исполнении; все, кто её слышал, изумлены её успехами.

Отсюда она уехала в Байройт — разучивать с госпожой Козимой несколько ролей; ведь, как все оперные певицы, она во власти чар вагнеровских образов. С этим в наше время ничего уже не поделаешь, и мне приходится мириться, утешаясь тем, что там по крайней мере есть истинная художественная серьёзность. —

Не знаю, говорил ли я Вам уже, что 17 июня мы исполняем в школе Ваше «Rorate coeli», а к нему — хоровую пьесу «Песнь духов над водами» [Вильгельма] Бергера и третью часть «Фауста». Думаю, в Ваших темпах ошибиться нелегко; но мне всё же было бы приятно послушать, как Вы играете эту вещь на рояле. Не окажетесь ли Вы на днях где-нибудь поблизости? Скажем, в среду перед заседанием в Академии или поутру? Вы знаете, как высоко желанны Вы всегда. — Голоса к «In Memoriam» я нашёл вполне готовыми для гравировки.

Очень мило с Вашей стороны, что Вы охотно помните о моём участии в скрипичных делах, и я горжусь тем, что хоть на что-нибудь тут пригодился!

Сердечно преданный и кланяющийся Вашим

Йозеф Й.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин] 10 июня [1893 г.]

Дорогой Герцогенберг!

Сегодняшний день не должен пройти без единой строки к Вам, хотя Вы и без неё знали бы, как верно я Вам предан. Глубокий, мужественный человек! Я с радостью представляю Вас в покое самим Вами выстроенного дома; ведь я знаю, как хорошо оттуда смотрится вниз на долину и озеро, на милую, тёмно-зелёную воду. Я просто завидую Лисбет, которая теперь перебирается к Вам и к Хелене Хауптман. Дай Бог, чтобы милая девушка, чьё состояние в последнее время внушало мне тревогу, как следует там оправилась.

С тех пор, как Вы написали в Лондон, я всё напрасно надеялся на обещанный портрет; не пришёл даже маленький, Вы дурной человек! Так сильно я по нему тосковал. Вы ведь не забудете обещания? Нет, этого Вы не сделаете никогда.

Я теперь по уши в репетициях; в субботу, 17-го, у нас в программе третья часть «Фауста», хоровая пьеса Бергера («Песнь духов над водами») и «Rorate coeli» Бруха. Предпоследняя вещь весьма негётевская по трактовке — нечто вроде «Песни судьбы»; но не лишена поэтичности и хорошо звучит. Чтобы поберечь руку (усталую от дирижирования), мне приходится этак наспех черкать. Ведь, к сожалению, ковыляет следом ещё и «драматическая» — пастиччо из «Гейлинга», «Вольного стрелка», «Марты» и «Трубадура»! А 17-го я хотел бы видеть Вас здесь. Наше первое зимнее исполнение должно составиться из Вашей кантаты и до-минорной симфонии Брамса. Согласны ли Вы? Думаю, в этом есть своя добрая связь с Вами. …

От Эрнста Рудорфа

Гросс-Лихтерфельде, 13 июля 1893 г.

Дорогой Иоахим!

…Я как-то прочёл в переписке братьев Гримм одно высказывание Якоба, которое почти испугало меня своей беспощадной исключительностью: всякое общество, мол, ничего не стоит, оно, по сути, от лукавого, лишь в доме и семье человек расцветает. Как ни сурово это звучит, всё же остаётся правдой, что и дружеское общение становится по-настоящему отрадным лишь тогда, когда от него удалена всякая тень светскости. Оттого и Ваше недавнее утреннее посещение было для нас особенно прекрасным даром, о котором мы ещё долго будем благодарно вспоминать. —

До чего ужасно жарко и душно было в эти последние дни! Если человек и сам по себе телесно немногого стоит, то такие времена и вовсе нежеланны. —

Мои шлют тебе вместе со мною самый сердечный привет. Прекрасный ананас изумительно пришёлся нам по вкусу.

Всегда твой

Эрнст Рудорф.

Людвигу Штраусу

[Берлин] 18 июля [1893 г.]

Мой дорогой коллега!

Я очень опечален тем, что впредь мне будет недоставать в «попах» твоего верного лица и твоего верного альта. Сколько прекрасного довелось нам годами переживать вместе, и как много обязан я твоей подлинно художественной, неутомимой помощи!

Ты заслужил отдых, как никто другой! И, слава Богу, у тебя столько духовных интересов, что ты вместе с племянницей вправе ожидать ещё немало лет радостного существования — пусть и не обойдётся без слезы грусти оттого, что окажешься вдали от художественных трудов друзей. Да и у меня это, верно, продлится уже недолго! Кембридж — милое, симпатичное мне место, в котором теперь у меня появляется новая притягательность. Пусть тебе и твоей дорогой племяннице будет там уютно. В начале августа я думаю поехать в Гаштейн с Иоганнесом и госпожой фон Бойльвиц, которые сердечно тебе кланяются. Надо надеяться, что мои ревматически-подагрические недомогания там несколько смоются. …

Генриху фон Герцогенбергу

Бад-Гаштейн, 11 августа [1893 г.]

Дорогой Герцогенберг!

Радуюсь внешнему поводу нарушить моё молчание — я, старый грешник по части переписки. Взгляните на письмо господина Силаса (голландско-английского композитора) и напишите мне при случае, как Вы относитесь к этому месту. То, что его всегда играют именно так, как оно — совершенно ясно — стоит в виденной мною рукописи Бетховена, объясняется, на мой взгляд, лишь тем, что трубы и литавры заглушают обыкновенно невнятно бормочущие альты и вторые скрипки, да и контрабасы подавляют. Такого звучания Бетховен желать не мог, и можно остановиться лишь на ре мажоре во второй половине такта, ибо тема вообще нигде не появляется иначе — даже там, где она в разработке приходит piano в миноре.

Ваше поздравление с днём рождения, досточтимый друг, доставило мне большую радость, о чём я хотел сказать Вам, Леночке и Лисхен ещё шесть недель назад. Школа со своею суетой подавляет прекраснейшие порывы! Прекрасный венок из альпийских роз, сплетённый Лисхен, давно, разумеется, увял; но он и теперь радует меня всякий раз, как я вижу здесь альпийские розы, что случается часто.

Милый портрет, что Вы прислали мне в июне, я взял с собою; на это благородное лицо я охотно поглядываю время от времени. Оно к тому же напоминает о прекрасных часах. —

Я не требовал голосов к кантате оттого, что наш хор Высшей школы уже в конце июня ушёл на каникулы. Теперь время терпит до октября. Вернётесь ли Вы тогда уже в Берлин? И как обстоит дело с Гмунденом? Мне в любом случае придётся туда, ибо, несмотря на моё прошлогоднее упорство, не раз приходило любезное напоминание. Хорошо было бы, конечно, поупражняться к тому же времени, исполняя свой долг почтения к доброй старой даме. Я хотел бы устроиться на неделю — примерно ко второму сентября. Подошло бы Вам это? Об этом я охотно вскоре услышал бы словечко. До конца августа остаюсь здесь, где ванны идут мне очень на пользу, да и в остальном нам тут нравится. Сегодня приезжают мои дочери, по которым я уже изрядно соскучился; надеюсь, на две недели. Тогда, впрочем, из поездки в Хайден, верно, ничего не выйдет, как ни нравится мне там. Приходится протягивать ножки по одёжке — боюсь, не хватит! Лишь поблизости я ещё смогу сделать вылазку — в Гаштейн: 28-го мы условились встретиться с Вайнхольдами, Гриммом и Вендхаймами на Бреннербаде ради чествования Гёте. Если бы и Вы со Шпиттами могли туда приехать! Это было бы «волшебно» — выражаясь словами Вашей ученицы, которая, верно, тоже там будет. — Передайте всем Шпиттам самый сердечный поклон, равно и фрейлейн Хелене. В надежде на скорое свидание, верно преданный

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Генриха фон Герцогенберга

Хайден, 13 августа 1893 г.

Дорогой друг!

Сердечно обрадовался я Вашему внезапному письму! Правда, оно тотчас навлекло на меня борьбу с нашим Шпиттой, из которой каждый вышел победителем. Я вполне понимаю, что мимолётную неточность фактуры можно стерпеть; но что Шпитта привлекает внутренние доводы в её защиту — мне совершенно непостижимо. Пример

[нотный пример]

вовсе не подходит, ибо там нельзя не распознать ясного и смелого намерения, тогда как в ля-мажорном месте намерение предвосхитить ре-мажорный аккорд не усиливается тем, что струнные удерживаются на ля-гармонии, а лишь теряет в ясности. Что такое место оставляют как есть — пусть; только не надо думать, будто композитор мог его так замыслить. Это был бы злейший манерист; а где найдутся иные подтверждения этого порока? Сам я ведь как часто описывался, скажем, в валторнах; стоит услышать — и тут же исправлено. А Он-то услышать не мог! Так и оставалось весело при описке, а потомки звали это гениальным. Я думаю, мы питаем к Нему большее почтение оттого, что — и именно потому, что — вымарываем у Него такие места вместо того, чтобы ими восхищаться.

Ваше предложение во всяком случае наилучшее, хотя следует предположить и куда более далеко идущую описку, раз фигура сопровождения вдруг становится столь непохожей. Я могу представить, что кто-нибудь поставит ноты не на те линейки, но не то, чтобы он имел при этом в виду новую группу. И всё же Б. изменил бы именно так. Аккорды духовых лежат на бумаге так далеко от струнных, что ошибка при беглом письме совершенно естественна — тем более что для сопровождения мелодии с тем же успехом могло бы оставаться ля мажор.

В Гмунден я с Вами не поеду; нет у меня никакого подходящего платья и прочего. Зато навещу вскоре госпожу Шуман и Вахов в Интерлакене. Как жаль, что нам не доведётся увидеть Вас здесь! Мы все сидим вместе, в добром здравии и бодрости, и все сердечнейше Вас приветствуют. …

Госпоже Симонс, урождённой Кюльман, в Эльберфельд

[Берлин, декабрь 1893 г.]

Досточтимая госпожа!

Есть люди, чьё одобрение того, чем мы заняты, бывает освежающей радостью, и оттого я от всего сердца благодарю Вас за Ваше милейшее письмо — и помимо всех приятных воспоминаний, что оно пробуждает (и давних, и недавних), благодарю Вас, добрая моя приятельница! Что же до моего гардероба (вчера я, как часто делаю, читал Рейтера), то при моих визитах редко, увы, обходится без маленького послесловия; я всё зарекаюсь исправиться, а потому могу лишь по-детски сказать: «больше не буду», — но простите мне те хлопоты, что я в отсутствие своё теперь причинил. …

Рихарду Барту

[Берлин] 28 декабря [1893 г.]

Мой дорогой Рихард!

Не думай, что твоё письмо-сетование оставило меня равнодушным; я прочёл его с величайшим, дружеским участием и от всего сердца желаю тебе найти то, к чему ты стремишься, — более отрадное музицирование и поприще, более отвечающее твоим прекрасным силам. Если я могу тут чем-нибудь помочь, ты всегда найдёшь меня готовым, хотя ты, верно, сильно переоцениваешь моё влияние. И я надеялся на иное, нежели нашёл здесь, где могу, правда, в непрерывном труде совершить немало хорошего, но идеала своего — руководить образцовым оркестром в своё удовольствие — так и не достиг. Резиньяцию воспел уже Шиллер; по мере сил содействовать прекрасному в нашем кругу — единственное утешение.

Что до Гамбурга, то на мне лежит обязанность обратить то немногое влияние, какое я там могу употребить, в пользу коренного гамбуржца, Юлиуса Шпенгеля. Он просил меня об этом раньше тебя — но всё это, верно, напрасный труд! Ибо обстоятельств я знаю недостаточно, и думаю, что в назначениях решающее слово будет за Бюловом.

Неужели тебя так и не увидят снова во Франкфурте, дорогой друг!? Мы будем там 18-го вечером публично играть квартеты (среди прочего до-минорный Брамса), а 19-го — Двойной концерт Брамса (с Хаусманом) в Музейном концерте. 21-го (в воскресенье) вечером мы играем квартеты в кругу друзей у Ладенбурга. Туда ты наверняка мог бы приехать! …

Кларе Шуман

[Берлин] 28 декабря [1893 г.]

Дорогая, глубокоуважаемая приятельница!

Как любезно с Вашей стороны написать мне столь участливое письмо. Я и сам не придавал значения нашему двадцатипятилетию школы, ибо в Пруссии принято считаться лишь с пятидесятилетними сроками. Да, исполнись моё желание — воздвигнуть к 1894 году подобающее здание, в коем нашлось бы место и для красоты, — я бы, верно, задумал торжество; но, увы, несмотря на старания Шпитты и мои, из этого ничего не вышло, хотя мы и казались уже близки к цели. Мысль и план благосклонно встречены были министром культуры, и Микель тоже выказывал склонность — но тут явились советники из министерства финансов, и — рассеялись чары. — Нас хотели посадить с новой постройкой у Зоологического сада, и за это братание я поблагодарил. Ах, это министерство финансов! И наш бедный Вольдемар может кое-что о нём порассказать; они выплачивают часть наших поистине невысоких окладов как «вознаграждение», чтобы потом не платить пенсии!! Простите мне этот стон. Но сюрприз со стороны преподавателей удался вполне; я ни о чём не подозревал, так как на несколько дней уезжал и ничего не замечал из того, как Хаусман с Галиром-солистом разучивали мой соль-мажорный концерт. Право, отрадно, когда прежние ученики вместе с нынешними достигают столь превосходного — ведь тогда знаешь, что не всегда бьёшься напрасно. — …

Гансу фон Бронзарту в Веймар

Лондон, 16 февраля [1894 г.]

…Новый квартет Клугхардта я знаю лишь бегло; но он показался мне стоящим того, чтобы познакомиться с ним ближе, и я обещал сыграть его весной. Я считаю устремления и умение К. достойными внимания; прежде я уже исполнял публично его квартет (фа-мажорный), а нынешней зимою — секстет. Включить последний в программу было решено ещё прежде, чем моя дочь Мария вздумала добиваться места при Дессауском придворном театре. Я придаю этому значение, ибо художественные и личные интересы всегда следует разделять. …

От Генриха фон Герцогенберга

Берлин, 11 марта 1894 г.

Дорогой друг!

Вы ещё не двинулись в обратный путь, а уже тянутся и простираются к Вам тысячи рук в более или менее нескромной любви, чтобы Вас изловить! Среди нескромных найдёте и меня, ибо я замыслил не что иное, как просить Вас поучаствовать в вечере песни Музыкального общества — помузицировать, поужинать и, если пожелаете, даже потанцевать. Маленькая весёлая камерная пьеса с фортепиано или без — за фортепиано либо Кан, либо госпожа фон Койделль, — как Вам?

Могу представить, что Вы сейчас, в самом разгаре Ваших концертов, разразитесь проклятием, когда снова и снова заходит речь о музицировании; ради Бога, побраните и меня немножко; но потом будьте добры и доставьте нам и доброму Роби Мендельсону — у которого при моём дерзком предложении загорелись глаза — эту радость! 14 апреля состоится вся история.

Жаль, что Вы не слышали до-мажорную мессу Бетховена и «Адвентскую песнь» Шумана. Я и сам всегда поражаюсь, что можно сделать хорошего с этой маленькой горсткой. У нас ведь нет безбилетных пассажиров, а это первейшее условие энергии звука и живости исполнения. Позавчера в Певческой академии (си-минорная месса) я по-настоящему ощутил, что «всякого излишку нездорово», ибо лишь изредка звук из ста сорока сопрановых глоток приходил с той как бы инструментальной точностью, которой мы всё же должны требовать, если хотим чувствовать себя хорошо. Да и в такой массе никому в отдельности не приходится отвечать за целое: видишь сплошь бледные, неподвижные лица, у которых вместо открытой бравой певческой пасти лишь маленькая продолговатая щёлка. Контраст тем сильнее, что бравый предводитель работает всеми членами.

Мы совершили славную небольшую поездку: навестили госпожу Шуман, побывали в Базеле и в Страсбурге и от души насладились бездельем. В Страсбурге пели превосходно, и всё богослужение было простым и торжественным. Возвышающее чувство — быть так непосредственно употреблённым в дело как пособник благоговения, как глашатай от общины к милостивому Богу!

Завтра мы соединимся в Вашем доме и вспомним о далёком друге! — а теперь скажите мне в нескольких словах, можете ли Вы оставаться ко мне добрым с тех пор, как я затесался в число Ваших мучителей! Хелене сердечно кланяется.

Ваш верный

Герцогенберг.

От Клары Шуман

Франкфурт-на-Майне, 16 апреля 1894 г.

Дорогой Иоахим,

я так много думаю о Вас и о Герцогенберге — Вы оба понесли столь тяжёлую утрату! и так нежданно обрушился удар! как тяжело для семьи, для Вас (Вы ведь оба были, верно, его ближайшими друзьями), и какая утрата для искусства и для Высшей школы! — Ах, это слишком ужасно, когда дорогих людей у нас так внезапно вырывают. Бедная семья, как глубоко все они, должно быть, подавлены. —

Не отвечайте мне, дорогой Иоахим, у Вас сердце и голова будут так переполнены; лишь когда мысль о Вас как-нибудь у меня задержится, тогда подумайте, как глубоко я разделяю с Вами эту тяжёлую утрату! — …

Эжени сейчас у нас — она рассказывала нам, как любезны Вы были с нею, как ободряли её играть. Примите благодарность, Вы сделали этим доброе дело: Эжени теперь куда увереннее обращается с клавишами, перестала робеть — как же меня это радует! —

Спустя некоторое время дайте мне как-нибудь о себе знать! ах, как редко доводится видеться, а ведь некогда были так близки!

В старой верности

Ваша

Кл. Ш.

От Макса Бруха

Фриденау, 20 апреля 1894 г.

…Смерти нашего дорогого Шпитты мы никогда не перенесём; как много все мы в нём теряем! Двадцать семь лет был я тесно с ним связан, он был для меня бесконечно многим — мне его никогда не заменить! С Вами будет то же, что и со мною; я лишь медленно прихожу в себя после этого очень тяжёлого удара. Не знаешь, как жить дальше, когда такие мужи, такие друзья у тебя вырваны! —

С сердечным приветом

Всегда Ваш

М. Брух.

Людвигу Штраусу

[Берлин] 25 апреля 1894 г.

Мой дорогой друг и коллега!

Давно уже хочу тебе написать, а ты дважды меня опередил трогательно сердечными, добрыми словами. Я думаю, у тебя есть особая статья в бюджете на угли, которые ты пламенно сбираешь на мою голову! Как часто я ещё вспоминаю те на редкость уютные дни, которыми обязан тебе и твоей дорогой племяннице в Кембридже, — едва ли не самые отрадные за всё моё пребывание в Англии. Хорошо бы устроить ещё не раз нечто подобное! Я так охотно явился бы на твой день рождения вместе с другими друзьями; но не мог отменить обещанный визит к моему недавно женившемуся сыну — слишком важно было увидеть молодую чету устроенной в новом доме. …Теперь я давно уже снова здесь и по уши в работе для школы. Теперь вдвойне, ибо потерял своего верного, дорогого, достойного всяческого почтения помощника Шпитту, без которого школа кажется мне теперь обузой. Кончина его была чудесной — очевидно, безболезненной, за письменным столом, к которому дочь его за несколько минут до того принесла ему цветы. Но лишь на двадцать лет слишком рано для всех нас, кто сердечно его любил; шестидесяти двух лет от роду он был. Я не забыл, что хотел послать тебе его статьи. Ты их вскоре получишь. Быть может, ты как-нибудь скажешь мне, какими они тебе показались. — …

Майору фон Бурту в Вандсбек

[Берлин] 6 мая [1894 г.]

Дорогой, глубокоуважаемый господин майор!

Мне всегда истинная радость получать от Вас вести, особенно же столь приятные, как описание Вашего нового жилища, которым Вы, кажется, очень довольны — с его прекрасным лесным окружением. Пусть и музыкальные связи завяжутся! Я прежде всего думаю о моём бывшем ученике и превосходном друге Шпенгеле, дирижёре Общества святой Цецилии. Он отлично играет на фортепиано и органе, прежде прелестно пел своим небольшим тенором и притом человек любезный и надёжный. Надеюсь, Вы найдёте его и его приятную жену симпатичными. Из гамбургских семейств я знаю, кроме того, лишь семью архитектора Халлера (городского строителя), чьи жена и дочь весьма музыкальны: первая поёт, вторая очень мило играет на скрипке. И все они люди любезные. Бюлов охотно у них бывал, и, вероятно, Вы встретите там и Кирхнера, к которому, впрочем, я не даю Вам строк, ибо он несколько ворчлив и — непоседлив. …Охотнее всего я сам представил бы Вас моим друзьям; но на первых порах в Гамбург я, верно, не приеду, разве что осенью, так как обещал Шпенгелю с ним концертировать.

Смертью моего несравненного коллеги по школе, Шпитты, у меня отнято бесконечно многое, так что нужно мужество, чтобы с любовью продолжать своё дело — но ведь жизнь воспитывает нас к резиньяции! — Знаете ли Вы сборник статей Шпитты «К музыке» (вышел у Пэтеля в Берлине)? Это, несомненно, было бы для Вас чтение, в особенности же статья о Брамсе; её Вам непременно надо прочесть. — Если бы у Вас были, скажем, планы поездки в Швейцарию, я спросил бы Вас, не пожелаете ли Вы устроить их так, чтобы 17, 18, 19 июня услышать музыкальный праздник в Базеле: Большая месса, Девятая симфония, Скрипичный концерт, квартеты до минор, соль мажор, до-диез минор Бетховена! Мы, берлинцы, при этом и по дороге туда играем 15-го во Фрайбурге си-бемоль-мажорный квартет Брамса и большие квартеты ми-бемоль мажор и фа мажор Бетховена. — Но Вы, верно, ещё не готовы к поездке, раз только что перебрались в Гамбург. — С сердечной благодарностью за Ваши строки, в верности преданный

Йозеф Иоахим.

От Макса Бруха

Фриденау, 1 июня 1894 г.

Дорогой друг,

Брамс пишет мне из Ишля, что наше предложение его «прямо-таки обрадовало»; ему-де представляется «как тихое утешение», что он «вправе принять участие в этом свидетельстве любви и почитания» к Шпитте. Он-де «всем сердцем» с нами и пока «вышлет мне 500 марок». —

Когда мы снова свидимся, я покажу Вам это очень прекрасное и глубоко прочувствованное письмо.

С сердечным приветом

Ваш М. Брух.

От Эрнста Рудорфа

Лауэнштайн в Ганновере, 9 июня 1894 г.

Дорогой Иоахим!

Завтра твой день рождения, и ты должен знать, что мы вспоминаем о нём и о тебе с сердечнейшими пожеланиями. Как много можно было бы об этом сказать! сколько решающего произошло, и как удваивается тоска по соприкосновению с теми немногими, кто остался, чьё обладание кажется всё дороже! — Прочти из этих восклицаний, что я имею в виду; ты знаешь это и без дальнейших моих слов. —

Праздник в Базеле, должно быть, был прекрасен. Чистый блеск, какой нынче напрасно ищешь, сиял оттуда, и, будь я здоровым человеком, я не упустил бы случая поехать туда из такой близи, какую давало тогдашнее моё местопребывание. Крузе с тех пор навестил нас в Энгельберге, и больше суток мы, к нашей радости, провели с ним вместе. Потом он направился в края, в которые мы не могли за ним последовать, и мы решили без остановок вернуться домой. — В попытках лечения я тоже не знал недостатка. Что от этих вещей пресыщаешься, ты можешь себе представить, тем более когда мало замечаешь успеха. Здесь я надеюсь скоро снова собрать вокруг себя моих детей, а это всегда лишний лучик солнца. —

От моей жены едва ли стоит передавать особый привет, ибо всё, что я тебе пишу, сказано разом и от её имени.

Всегда твой, пусть и наполовину запропавший, но в сердце вернейший

Эрнст Рудорф.

Карлу Галиру в Веймар

[Берлин] 14 июля [1894 г.]

Дорогой коллега!

Нам, верно, придётся ещё несколько дней потерпеть: от сведущих лиц я слышу, что надлежит испросить согласие Его Величества Императора на Ваше требование о жаловании для театра. Я не сомневаюсь, что оно последует и что мы вправе будем причислить Вас к нашим.

У меня есть ещё одна особенная просьба, досточтимый друг! Мне передали со стороны некоего музыканта одно высказывание [Рихарда] Штрауса по случаю чествования Бюлова в Гамбурге, которое звучит для меня неправдоподобно и которое я охотно увидел бы опровергнутым. Он будто бы отклонил предложение дирижировать Реквиемом Брамса словами: «я не исполняю дилетантской музыки!» Будто бы он также, случайно оказавшись у знакомых напротив фотографии Брамса, попросил хозяйку дома её убрать, иначе-де он не останется! — Я считаю и то и другое сплетней, но меня уверяли в этом с большой определённостью. Если Вы окажете мне любезность спросить Вашего друга, который достаточно мужествен, чтобы — если и то и другое правда — не отрицать этого. —

На моё личное отношение к Штраусу подтверждение, пожалуй, могло бы повлиять; но это меня очень огорчило бы, ибо я вынес из Веймара вполне симпатичное впечатление о нём.

С наилучшими приветами

Йозеф Иоахим.

От Генриха фон Герцогенберга

[Берлин] 18 февраля 1896 г.

Дорогой друг!

Сегодня было наше заседание касательно юбилея. Я внёс предложение, которое совершенно внезапно пришло мне в голову нынче ночью, которое к тому же было принято и, надеюсь, встретит Ваше одобрение: по случаю открытия выставки, то есть примерно в начале мая 96-го, устроить Академический музыкальный праздник, а именно около двух оркестрово-хоровых концертов и один камерный концерт. Всё под Вашим управлением. К исполнению пошли бы произведения умерших и здравствующих членов Академии вместе с её иногородними членами. Разумеется, не всех; некая «развесочная комиссия» должна была бы об этом голосовать — либо Вы имели бы право выбора программы всецело за собою. Одного материала Высшей школы, конечно, не хватило бы; можно было бы с тем же успехом дать несколько номеров капелльному хору, привлечь к симфониям Филармонический оркестр или же пригласить Певческую академию к какому-нибудь грандиозному исполнению. Помещением стоило бы наметить, при всём её безобразии, Филармонию; академиков, министерства, почётных членов и иногородних гостей или депутации следовало бы пригласить, в остальном же (совершенно как при выставке картин) впустить большую публику за высокую плату, так что речь шла бы лишь о гарантийной сумме, которую должно было бы взять на себя государство.

Я вынужден был внести эту мысль так внезапно и не переговорив прежде с Вами, ибо то, что сейчас не войдёт в наш проект, позднее с большим трудом сумеет пробить себе дорогу. С другой стороны, большинству общего совета достаточно дать этому делу заглохнуть, чтобы свести его на нет. — Фигурировать лишь как «весёлая персона» при открытии выставки картин показалось мне слишком ничтожным для секции «Б» Академии; этот музыкальный смотр в столь официальном юбилейном облачении представился мне жалким эквивалентом трём тысячам картинных крючьев выставки. Музыкой празднуют так много без пользы, что один раз можно сделать это по определённому поводу и в определённых границах, не находите ли и Вы? Если я не получу от Вас противоприказа, я буду и дальше действовать в нашем и в общем сенате в пользу этого плана. Праздничное сочинение из нашей среды уже решено; но этого недостаточно, чтобы дать образ нашего товарищества. Тернистым будет для Вас составление программ; но у Вас есть целый год времени, и Вы можете — как дело покамест предварительно установлено — совершенно свободно распоряжаться.

Мы рады знать, что Вы уже там, за водою. Это, должно быть, была прескверная переправа, по крайней мере здесь дуло во все щёки.

Теперь у Вас, верно, немало хлопот, чтобы угодить всем англичанам; но полчаса Вы всё же должны выкроить, чтобы уделить мне Ваше суждение о моей, быть может, чересчур самостоятельной выходке. Надеюсь, это был добрый бес, который меня оседлал! От Хелене и госпожи Брайдерхофф, которая как раз здесь, всё сердечнейшее, как и от Вашего

верного

Герцогенберга.

Генриху фон Герцогенбергу

Лондон, 23 февраля [1896 г.]

Дорогой Герцогенберг!

Ваше весьма желанное сообщение я получил позавчера в Шотландии — я нахожу Вашу мысль очень счастливой! Если бы я не полагал, что с составлением праздничной программы можно повременить до мая, я, безусловно, обсудил бы это дело с Вами ещё до отъезда. Мои предварительные мысли были направлены на образцовое исполнение силами нашего хора и оркестра: кантата Баха «Eine feste Burg» и Девятая симфония. Но я признаю, что Ваша мысль вернее и представительнее для этого случая. Думаю, что нашими силами с привлечением прежних учеников мы управимся; по возможности без Филармонии и без чужого хора — это мне кажется существенным. Составление программы будет затруднительно из-за embarras de richesse, и без Мейербера, Тауберта, Грелля, Киля не обойтись! И кто из нынешних членов должен сочинить нечто особенное для этой цели? Нельзя же предоставить решать жребию! Картины можно вешать рядом, но у нас это уже опаснее. Все эти подробности надо ещё хорошенько обдумать при Вашем плане, с которым в целом я, однако, согласен. Напишите мне, будут ли вскоре снова заседания и ожидается ли от меня какое-либо заявление. Мою телеграмму о том, что с мая я предоставляю свои силы в распоряжение, Беккер, верно, получил. От всего сердца благодарю Вас за письмо и шлю много приветов фрейлейн Лене и госпоже д-р Бр. [д-р Брайдерхофф].

Всегда Ваш

Й. И.

От Генриха фон Герцогенберга

Берлин, 25 февраля 1896 г.

Дорогой друг!

У меня камень с души свалился оттого, что Вы так согласны с музыкальным праздником! Тем временем проект прошёл сквозь огонь и (в особенности) сквозь воду ещё двух сенатских, товарищеских и комбинированных сенатско-товарищеских и прочих заседаний и вышел целым и невредимым. В настоящую минуту весь наш юбилейный проект странствует от Понтия к Пилату, то есть от министерства к императору. Там — то есть у Пилата — снова лежит всё решение. Возможно, что каким-нибудь нетерпеливым синим карандашом будет перечёркнут весь наш тонкий проектик.

То, что Вы говорите о трудностях программы, совершенно верно; и мы не скрывали от себя, что много такта и твёрдости понадобится, чтобы довести дело до мирного завершения. Но к старым отпетым и отыгранным книжицам едва ли пришлось бы прибегать, равно как и живописцы не вешают свои «ретроспективные» вещи в собственно главные залы выставки. Жребию я бы решать не дал; это слишком слепая сила, которая могла бы навязать нам ужасную программу; куда скорее голосованию в сенате, которое дало бы всё же более чистый результат в среднем из всех пожеланий; к тому же при этом никто не мог бы голосовать за самого себя, не выставив себя на посмешище, тогда как жребий легко мог бы навязать нам комбинацию из Мейербера-Сукко-Беллермана-Вюлльнера (чтобы не называть имён). Весьма желательно было бы — как раз для размещения берлинской школы — привлечь капелльный хор. В остальном же я был бы за нечто вполне современное, не забывая наших иногородних членов: Брамса, Дворжака. Высшей школе, по моему чувству, не нужно брать на себя исполнение; это могло бы и должно было бы совершиться на внутреннем школьном празднике (как и живописная академия замышляет нечто подобное); на музыкальном же празднике я бы согнал воедино самый большой материал, какой может выставить Берлин, по образцу рейнских музыкальных праздников. Впрочем, всё это позднейшие заботы!

Для памятника Шпитте я раздобыл надпись, которая встретила одобрение госпожи Шпитты. Хильдебранд желал очень много текста, и потому я составил следующее. Прошу покорнейше открыть мне Ваше мнение, в особенности касательно титулов. Я держусь того мнения, что, избегая всякого тщеславия, должности человека на его надгробном камне должны быть читаемы на все времена, и поступил соответственно. Скажите мне, всюду ли верна их стилистическая редакция.

Филипп Шпитта, доктор философии, профессор музыковедения в Берлинском университете, второй постоянный секретарь Королевской академии искусств, управляющий директор Королевской высшей школы музыки, тайный правительственный советник, род. 27 декабря 1841 г. в Вехольде, сконч. 13 апреля 1894 г. в Берлине.

И услышал я голос с неба, говорящий мне: напиши: блаженны мёртвые, умирающие в Господе, отныне. Ей, говорит Дух, они успокоятся от трудов своих, ибо дела их идут вслед за ними. Откр. Иоанна, 14, 13.

Любовь никогда не перестаёт. 1 Кор. 13, 8.

Последнее изречение — по прямому желанию госпожи Шпитты. «Ей, говорит Дух» было любимым местом Шпитты в брамсовском Реквиеме. Вчера я исполнил эту несравненную вещь к полному своему удовлетворению. Ваш оркестр был совершенно превосходен, как никогда прежде! Сегодня вечером мы у Вас — не только в духе, как всегда, но и во плоти, за Вашим столом! …

От Генриха фон Герцогенберга

[Берлин] 20 марта 1896 г.

…В остальном дела мои хороши, благодарю; пальцы мои уже самым прелюбопытнейшим образом обдираются. Кстати, к освящению памятника Шпитте я написал песнопение на следующее стихотворение Мартина Опица (вот уж от кого не ожидаешь!) для тенора-соло и мужского хора.

Господь дал скорбь тебе нести, Господь дал сердце, чтоб скорбеть. Так плачь же, милое дитя, Твой Утешитель близок: И пусть отрадой ты лишён, И пусть тебя так ранил Он, Прими же кротко из руки Его благую милость!

Господь не прячется от бедных, Он изливает им щедроты. Так отвори же, милое дитя, Ты сердце росам благодати! Земле теперь предай же тело: Твоя да укрепит впредь вера: И мёртвые, что ныне святы, Сопроводят твои стези!

Не нанять ли мне теперь могильный певческий союз? Или Вы думаете при этом случае что-нибудь сделать силами Высшей школы? Смешанный хор мог бы вторым номером спеть нечто иное, подходящее; мужчины же одни — мою пьесу (для которой очень хорошо можно было бы применить и духовые). Я поднимаю дело загодя, что наверняка не во вред. Вы мне посочувствуете, что при этом случае я не мог явиться с пустыми руками. И всячески должен довести дело до конца. …

Лене сердечнейше кланяется вместе с Вашим неугомонным

Герцогенбергом.

Племяннице Фанни Ландау

[Берлин] 16 июля [1895 г.]

…Праздник в честь Менцеля был поистине прелестен, не только оригинален, но прямо-таки поэтичен; император в искромётном настроении и так любезен, что можно было отдаться чарам его значительной и располагающей личности, не думая о внушающем благоговение государе. Императрица являла прелестное зрелище в костюме рококо и была отрадна, как всегда. Вид с освящённой воспоминаниями террасы на пылающий в огнях, рассыпающий искры фонтан в вечерней тиши я никогда не забуду.

Очень радуюсь, что твоим дорогим родителям снова лучше. Если мне случится попасть в зальцбургские края, я непременно вас разыщу; но летние мои планы пока неопределённы. Сильнее всего меня тянет, собственно, в Гёттинген к моему старшему, по которому я зимою очень скучал.

Кланяйся всем твоим близким и оставайся дружески расположена к

твоему

дяде Йо.

От Макса Бруха

Фриденау, 20 июля 1896 г.

Досточтимый друг,

благодарю Вас за передачу поручения Герцогенберга. И здесь сказывается поистине благородный образ мыслей этого превосходного человека, который я всегда ценил высочайше, сколько его знаю. Радость — жить и трудиться сообща с такими мужами. …

С сердечным приветом

Всегда Ваш

М. Брух.

Карлу Галиру

Госсензас, Тироль, 26 августа 1896 г.

Дорогой друг и коллега!

Только что госпожа Крузе пишет мне, что её муж никак не может вернуться раньше октября, ибо не хочет оставить умирающего отца в Мельбурне. Этим я попадаю в большое затруднение из-за Майнингенского музыкального праздника, что продлится с 27 по 30 сентября. Сперва я подумал было попросить Брама Эльдеринга, тамошнего придворного концертмейстера, заменить Крузе в квартете; но при ближайшем размышлении это не годится, ибо из-за предварительных репетиций чрезвычайно длинной оркестрово-хоровой программы он не сможет отлучиться, чтобы репетировать с нами в Берлине. К тому же напряжение оркестровой и квартетной игры стало бы для него слишком велико. — Поскольку речь идёт лишь о камерной музыке Бетховена и Брамса, я теперь в этой беде спрашиваю: не согласились бы Вы, досточтимый друг, при этом случае занять место Крузе в квартете? Эту дружескую услугу следовало бы, разумеется, перед всеми, кого это касается, особо как таковую и подчеркнуть, и за неё я, а наверняка и Брамс, и герцог, и Штайнбах были бы Вам сердечно благодарны. У меня настоящий камень с души свалился бы, если бы для Вас оказалось возможным решиться, и если бы Вы получили необходимый отпуск! Тогда мы могли бы в полном спокойствии с 16-го упражняться в Берлине, и вышло бы прекрасное художественное время, которому я заранее сердечно радуюсь. Напишите или телеграфируйте мне поскорее, как Вы об этом думаете, и будьте твёрдо уверены, что, как бы ни решилось дело, моё дружеское расположение выдержит испытание. …

Кларе Шуман

[Берлин] 28 октября [1895 г.]

Дорогая, досточтимая приятельница!

Мне почти стыдно думать о Вашей великой доброте! Как давно я хотел Вам написать — и всё же не исполнил. Когда в минувший четверг я проезжал через Франкфурт, мне очень тяжело было не задержаться; я раздумывал, не пропустить ли мне один поезд и не поехать ли домой ночью. Но так как я был сильно простужен, а в пятницу в девять утра меня ждала в школе моя скрипичная ватага, разуму всё же пришлось взять верх над сердцем. Очень много прекрасного хотел бы я Вам рассказать о музыкальных праздниках в Цюрихе и прежде в Майнингене, где Брамса чествовали как одного из бессмертных. Он поистине пленил меня изобилием великолепного, что им было явлено, и я радовался его счастью, наслаждаясь сполна образцовыми исполнениями и восторгом слушателей. Жребий его поистине завиден, и не в последнюю очередь оттого, что он вправе сказать себе: пророчество благородного предшественника своего среди наших мастеров он не посрамил. И если суровая судьба распорядилась так, что я, по-человечески говоря, от него отдалился, это нисколько не умаляет моего верного им восхищения. — К сердечной моей радости я слышу, что Вы снова чувствуете себя гораздо лучше и даже осчастливили иных друзей Вашей чудесной игрой, как бывало. Что ж, если Богу угодно, я вскоре сам во Франкфурте смогу убедиться в Вашем добром здравии. Будьте уверены, дорогая госпожа Шуман, что не проходит дня, когда бы я не вспоминал о Вас среди всех трудов, что здесь на меня возложены.

Примите вместе со всеми Вашими близкими сердечный мой поклон,

Ваш благодарно преданный

Йозеф Иоахим.

Майору фон Бурту

Берлин, 7 декабря [1895 г.]

Глубокоуважаемый господин майор!

Вы, как я надеюсь, вернулись из Вашей вылазки, и потому я не хочу упустить случая сердечно поблагодарить Вас за прекрасное стихотворение герцогини Орлеанской, которое я ещё смутно помнил с юношеских лет. В нём прекрасно выражено то, что мы часто чувствовали о божественной госпоже Музыке; Ваш взгляд на абсолютную музыку я вполне разделяю; она освобождает блаженнее всего, возносит нас к «чистейшей келье», откуда взор уходит в бесконечность. Брамсу я стихотворения не посылал; он наверняка его знает: он, собственно, знает всё! Положенными на музыку строфы, которым всё же присуща доля рефлексии, мне не кажутся. — Если бы Вы как-нибудь снова сюда приехали, было бы очень хорошо! …Если бы Вы приехали, Вы должны были бы с Вашим кузеном из министерства культуры и с Койделлями провести у меня несколько часов, это меня поистине обрадовало бы. …

Музикдиректору Хойбнеру в Кобленц

Берлин, 10 декабря [1895 г.]

Досточтимый господин музикдиректор!

К моему огорчению, мне невозможно приехать 17-го на Ваш концерт. Я чувствую себя весьма расстроенным из-за долгой, упорной простуды и буду рад, если в ближайшее время справлюсь с нашим квартетом и школьными обязанностями. Врач решительно против того, чтобы я подвергал себя тяготам поездки. Итак, увы, ничего не выходит, и я прошу Вас пока сообщить об этом и Ландау, с сердечным приветом и сожалением.

Я был бы безутешен, если бы не знал для Вас всех превосходной замены, и тотчас осведомился у Вольфа, возможно ли это: Петшников, молодой русский скрипач, свободен и может приехать вместо меня. Позавчера я слышал его здесь и был совершенно чрезвычайно обрадован его прекрасным звуком и его прелестной игрой вообще, как ни мало понравился мне сам по себе скрипичный концерт Чайковского. Среди молодых скрипачей я не знаю никого, кто бы тронул меня столь симпатично. Несомненно, Вы и все слушатели испытаете большую радость от него. С этим утешением за ускользающее от меня удовольствие провести в Кобленце несколько славных дней, остаюсь, сердечнейше приветствуя Вас и господина Дайтерса,

Ваш весьма преданный

Йозеф Иоахим.

Юлиусу Шпенгелю

[Берлин, 19 апреля 1896 г.]

Громы небесные и тяжкая беда, тысяча миллионов градобойных гроз, тьфу ты пропасть и тарарам-тарабары! Чтоб тебе нос на лице удержать! Ты, видно, совсем рехнулся со своей слепой ненавистью и отвращением к Гамбургу!!! Этакое письмо я должен получить о тебе — от доброго бедного увальня, прилежного музыканта, как этот вот Икс, что подвизается там учителем скрипки при школе. Я тотчас написал ему, чтобы он на мой страх вычеркнул тебя из списка кандидатов, и набросал отпугивающий портрет тебя как музыканта. Сказал я ему также, что ты в Гамбурге получаешь 9000 марок верного дохода на почётных должностях и уже предпринял немало увеселительных поездок.

Я нахожу трогательным со стороны Икса, что он хочет помочь тебе с дорожными издержками; славный, милый, робкий человек! Смотри же, не напиши ему ни единого обидного слова. Но письмо его я должен тебе передать; он поистине заслуживает благодарности, которую я ему, впрочем, только что и написал.

Если ты, может статься, в Хофгаштайне захочешь занять место помощника органиста, то напиши мне сразу; в часы досуга ты можешь возделывать пашню, дети тоже могли бы собирать лесную землянику, которую приезжие хорошо оплачивают; жена твоя могла бы стиркой кое-что заработать. У меня есть покровительство у одного влиятельного семейства владельцев виллы.

Засим сердечно приветствую вас всех.

Твой

Й. И.

Своему племяннику Гарольду Иоахиму

Неаполь, 1 июня [1896 г.]

Дорогой Гарольд,

…очень печально было потерять дорогую госпожу Шуман. Я присутствовал на отпевании в её доме во Франкфурте, но не поехал в Бонн, где её похоронили рядом с мужем. Невозможно было дольше заставлять ждать моих спутников в Италию, и потому я отправился из Франкфурта в Триент. Ощущение от вида этой страны огромно, оно превосходит все мои ожидания, и как раз в эту минуту оно действует на меня умиротворяюще. С 28-го я в Неаполе. На маленькой яхте (катере) профессора Дорна я побывал на Искии, Капри, в Сорренто, Салерно — иной раз более пяти часов кряду, — и повидал больше этой страны и при более благоприятных обстоятельствах, под водительством Дорна, чем большинство приезжих. Тебе непременно надо свести с Дорном знакомство, когда он приедет в Оксфорд за степенью бакалавра гражданского права; он премилый малый. Я рассказал ему о тебе, и он этого ждёт с нетерпением. Остановится он, думаю, в Эксетер-колледже; впрочем, ты легко это узнаешь. В воскресенье утром мы отправляемся в Рим! Отель «Квиринал», и я намерен вернуться в Берлин 17-го числа сего месяца. Джерри Лидделл — восхитительный попутчик.

Всегда любящий тебя дядя

Йо.

Адольфу Шульце

[Рим, середина июня 1896 г.]

Дорогой друг и коллега!

Я не должен упустить случая сообщить Вам, что прибуду в Берлин лишь 19-го, а не 15-го сего месяца. При тех отношениях, с коими мне приходилось считаться из-за моего попутчика господина фон Койделля, мой обратный путь не может начаться раньше 15-го, а я не хочу совершать поездку слишком поспешно, чтобы не приехать загнанным. К тому же я обещал нанести из Франкфурта визит в Кронберг, по милостивому желанию императрицы Фридрих. Я ведь знаю, что всё в школе в наилучших руках, и знаю также, что эти лишние дни мне не поставят в укор! Новый мир, что открылся мне в Неаполе и Риме, останется мне на всю остальную жизнь духовным приобретением. Я мог воспринимать всё великолепие ландшафта и изобразительных искусств без деловых забот, что выпадает мне ведь так редко. Впрочем, и здесь не обошлось без собственных трудов: я уже играл у королевы и должен сделать это ещё раз; хочу также в воскресенье сыграть для учителей и учеников консерватории, быть может, даже с оркестром. Сегодня я воспользуюсь случаем послушать его и, смотря по тому, как найду, дам сопровождать себе Бетховенский концерт. Королева — большая почитательница и знаток немецкой музыки и одна из любезнейших дам, каких мне довелось узнать. Погода нам всегда благоприятствовала, ни следа докучливой жары. Я выезжаю отсюда в понедельник вечером, ночую в Люцерне и в среду прибуду во Франкфурт, а в пятницу пополудни в Берлин. …

Рихарду Барту

[Лето 1896 г.]

Дорогой Барт!

Ты, верно, уже напрямую услышал от господина Б., с которым я говорил о гамбургском месте. Я думаю, что он отлично подошёл бы, ибо он превосходный скрипач, а в особенности отличается как альтист в квартете. Считаю его также весьма порядочным человеком, который наверняка сумеет завоевать себе авторитет перед оркестром — пусть даже у отдельных его членов и встанет ему поперёк дороги его резко выраженное восточное лицо! В наши дни всё же не невозможность. Я в Бреслау, где он долгое время служил в оркестре концертмейстером альтов, всегда слышал о нём весьма похвально. Его там на несколько семестров отпускали, чтобы он мог исполнить своё желание учиться у меня, и я полюбил его за прилежание при большом таланте, за подлинно музыкальную натуру, равно как за скромное, всегда подчиняющее себя делу поведение. Надеюсь, ты сможешь приставить этого ещё очень молодого человека к своему доброму делу и найдёшь в нём то, что ищешь; меня бы это порадовало за обе стороны. Крузе слишком привык к самостоятельному положению, чтобы вписаться в предлагаемые условия.

Ты, верно, тоже был очень потрясён смертью госпожи Клары; чудная женщина! Я вырвался из печального настроения поездкой в Неаполь и Рим и несколько оправился также от напряжений музыкального праздника.

Прими вместе с твоими близкими сердечный поклон от

Йозефа Иоахима.

Эрнсту Рудорфу

[Берлин], 21 июня [1896]

Мой дорогой Рудорф!

Только что, час назад, я получил твоё первое письмо, и вот уже Мелузинхен несёт второе. Скажу тебе следующее: всё, что только в моих силах, будет сделано, чтобы сохранить тебя для здешнего института, и я думаю, что Герцогенберг и Шульце охотно мне в этом помогут. — Чего ты стоишь для меня и для той задачи, которую я себе поставил, дорогой друг, мне нет нужды тебе говорить — как и то, что никто не сумел бы тебя мне заменить.

Но при прусских порядках добиться решения за считанные дни попросту немыслимо. Даже если бы я не уезжал на десять дней, ничего бы не вышло: министра нет на месте, тайный советник Мюллер в отъезде, тайный советник Вевер (преемник Мольтке) ещё не вернулся. Так что не остаётся ничего иного, как довериться будущему, разве что заранее подготовить почву у Шёне. Мне кажется неподобающим для тебя вести переговоры с Бонном; должен признаться в этом откровенно. Достаточной пенсии они после четырёх лет службы предложить никак не могут. А удастся ли здесь, буде ты перейдёшь в Бонн на новую должность, выхлопотать тебе пенсию, мне представляется сомнительным — после того, как я расспросил об этом одного бывалого старого чиновника, юриста. Останься у нас, почтенный коллега; многого доброго можно достичь, если мы того честно захотим. Сколько «грёз цветущей юности» пришлось мне в жизни схоронить! — Итак, всё, что в моих силах, будет сделано, чтобы помочь тебе исполнить твоё берлинское желание.

В старой дружбе

твой

Йозеф Иоахим.

Майору фон Бурту

[Берлин], 28 июля [1896]

Почтенный друг!

Сверх всякого ожидания отрадным и живительным оказалось для меня пребывание в Фридрихсру, описать которое Вам, наверное, уже поспешил друг Шпенгель. Но потребность сердца — сказать Вам ещё и письменно, как глубоко я Вам благодарен за то, что Вы устроили мой визит к нашему великому канцлеру; без Вашего посредства он ничего не узнал бы о моём желании, которое я между тем питал столь искренне! Доброта, более того — теплота, с какой встретили меня и мою игру, поразила и восхитила меня и превратила благоговейную робость перед исполином в доверие и сердечную приязнь. Что ж, Вы и сами испытали обаяние этого человека, из уст которого никогда не выходит пустого слова и который при том ни на миг не теряет прелести непринуждённости! Трогательно было видеть, как почти умягчала железного канцлера музыка — должно быть, в память о покойной княгине, столь её любившей. Глубокие, чудные глаза его были влажны, когда он говорил о ней и просил играть ещё; я никогда не забуду этого взгляда, проживи я хоть сто лет! Мы играли Романс и фа-мажорную и соль-мажорную сонату (ор. 30) Бетховена; от меня он попросил венгерское и Романс си-мажор, а также много Венгерских танцев. Прелестной слушательницей была графиня Герберт Бисмарк в своей грации и непритязательном уме, моя соотечественница. Но и графиня Ранцау, и все домочадцы сделали моё пребывание в высшей степени уютным и выказывали радость от нашей музыки. Шпенгельхен был, разумеется, на седьмом небе и играл так, что лучше и пожелать нельзя. Утренняя прогулка с ним и его женою через великолепный Саксонский лес к Аумюле была отраднейшим прибавлением ко всему. Если бы нам хоть однажды погулять там вместе!..

Карлу Галиру

Хайнштайн близ Айзенаха, 11 сентября [1896]

Дорогой друг и коллега!

Прежде всего меня очень обрадовало известие от Вас; а планы путешествия — лучший знак того, что отдых пошёл Вам на пользу. Как ни тяжело будет мне и другим без Вас обходиться, я от всей души желаю Вам счастья и успехов в далёком Западном краю. Оказать Вам при этом коллегиальную услугу, предоставив мою английскую скрипку, мне особенно приятно; это прелестнейшая связующая нить на время разлуки. Вашим художническим, благоговейным рукам и впрямь можно кое-что доверить! Мне отрадно видеть, что Вы обращены в веру Страдивари, который и моему идеалу звука отвечает. Упругость и, я бы сказал, многозначность звука ни у кого другого не достигают такой полноты. Ваши успехи, надеюсь, скоро приведут Вас к приобретению собственной такой скрипки, а до того пользуйтесь дружеской. Быть может, мы ещё успеем вместе обдумать, не разумно ли было бы перед поездкою застраховать скрипку. Кесслер или Хамиг наверняка сумеют дать разъяснения о соответствующих условиях, если заранее наведут справки.

Сердечнейший привет Вам и Вашим близким от

преданного Вам

Йозефа Иоахима.

Сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

Берлин, 9 октября [1896]

Мой дорогой Стэнфорд!

Я и сам был немало встревожен вестями о Брамсе, что разошлись на этой неделе, так что позавчера написал в Вену. К счастью, только что полученное письмо от Ганслика (по поводу какой-то подробности, что ему нужна относительно последней болезни Шумана) заканчивается следующим сообщением о Брамсе, которое я для тебя списываю: «К сожалению, Брамс ещё не оправился от своей желтухи. Но так как он вовсе не чувствует болей, превосходно ест, в полдень и вечером как обычно ходит в свой „Красный ёж“ и много гуляет, мы надеемся, что он скоро поправится».

Расскажи об этом всем нашим друзьям, особенно Чаппеллу, который напугал меня тем, что слышал наихудшие вести. Письмо Ганслика — поистине облегчение! Не могу и передать, как я страдал. Я всего жду от сильной натуры Брамса. Наш квартет приезжает в Лондон. Я полагал, что исполнение здесь твоего «Revenge» — дело решённое; поговорю об этом с Оксом. — Спешу заметить, что мы вовсе не питаем ненависти к британцу, хотя и весьма не одобряем Родса, Джемсона и всю эту братию. Жажду познакомиться с твоим Реквиемом и верю, что услышу, что тебе понравился твой новый квартет, который я здесь жду. Прощай, и горячий привет хозяйке дома и детишкам, как и тебе самому,

от

Йо.

От Генриха фон Герцогенберга

Б[ерлин], 27 ноября [1896]

Дорогой! Судьба распорядилась иначе: вот уже три дня я дома с прострелом и завтра ещё не смогу выходить. Шлю вам троим моё благословение и знаю, что у вас мне будет уютно и сладко укрыто, особенно если вы не возьмёте первую часть слишком быстро; примерно так: più tosto Allegretto, quasi un poco scherzando e con alcuna grazia (se c'è destro di questa stoffa) nella maniera d'un pezzo sorridente del vecchio papa Haydn (si non è troppo impertinente questo parlar) ecc. ecc.

Ваш

Герцогенберг.

Юлиусу Отто Гримму

[Берлин], 17 декабря 1896

Дорогой Изе!

От всего сердца благодарю за твой знак верной памяти, который меня необычайно обрадовал. И я высоко чту память о нашем столь часто задушевном общении, это я могу сказать с полной искренностью. Ещё в Вене на минувшей неделе я вспоминал о тебе, когда много времени проводил с Брамсом, некогда третьим в нашем ганноверском союзе. Тебе утешительно будет узнать, что болезнь его не та роковая, о которой до нас доходили столь устрашающие слухи. Врачи утверждают это решительно. Но, правда, состояние его не безопасно; он исхудал, выглядит землисто и чувствует слабость вследствие столь долго длящейся желтухи. И всё же при его мощном сложении и мужественном нраве можно надеяться на исцеление. В апреле ему снова предстоит ехать в Карлсбад. Участие его в нашем квартете было прелестно и отрадно, и он чаще всего засиживался с нами до глубокой ночи.

Как много мы потеряли с тех пор, что не виделись, мой дорогой Изе! Живёшь дальше в своих детях…

Альфреду Дёрфелю

Берлин, 6 января [1897]

Милостивый государь!

За Ваши любезные строки приношу сердечную благодарность. Мне было поистине тяжело отказаться от моего новогоднего визита в Лейпциг; но я обязался дать три квартетных вечера в Вене, и, так как обстоятельства вынудили перенести дни, единственно возможным остался новогодний день, чтобы исполнить долг перед абонентами.

Баховский ля-минорный концерт я играю с большой охотою ради чудного Адажио; быть может, в следующем году! Мне кажется, что манера исполнения

[нотный пример]

и т. д.

через три струны — единственно верная, и я полагаю, что и Давид так исполнял, а написал иначе по недосмотру. — Что моё письмо к Листу нашло Ваше одобрение, мне в утешение; я корил себя за то, что позволил его напечатать. Столь сокровенные признания, что вырваны с трудом и не могли не ранить друга и коллегу, не предназначены для публики.

В искренней преданности

Йозеф Иоахим

Карлу Фуксу

Берлин, 23 января [1897]

Глубокоуважаемый господин Фукс!

То обстоятельство, что Берлинская академия искусств, к которой я, как Вы знаете, принадлежу в моём четверояком звании — капельмейстера, директора Высшей школы музыки, действительного члена и сенатора, — постановила устроить официальное чествование столетней годовщины со дня рождения кайзера Вильгельма Великого, делает необходимым, чтобы я при сём в Берлине не отсутствовал. Ибо для меня дело чести — исполнить мою должность при этом случае и возглавить музыкальную часть.

Вы, как немец, и все члены Шиллеровского общества в Манчестере, при Вашем благоговении перед нашим великим кайзером, наверное поймёте и не сможете не одобрить, если я обращу к Вам просьбу освободить меня от обещания музицировать 16 марта в Манчестере. Я твёрдо рассчитываю на любезное исполнение моего желания и прошу Вас вскоре успокоить меня по этому делу, в котором уповаю на Ваше полное сочувствие. Я охотно буду готов при другом случае предоставить себя в распоряжение Шиллеровского общества, состоять членом которого для меня особая честь.

В искренней преданности

Йозеф Иоахим

Г. фон Бронзарту в Пертизау

[Берлин, 24 февраля 1897]

Дорогой, почтенный друг!

Какая завидная участь — сидеть у Ахензее и без должностных забот сочинять симфонии! После веймарских хлопот это должно быть для Вас бесконечно благотворно. Надеюсь скоро Вас повидать и познакомиться с Вашими нотными головками. Я же сижу прямо посреди должностного бремени и ещё вчера имел горе потерять моего коллегу и старого друга Баргиля, который возглавлял наши классы композиции. Так что теперь, перед моей поездкою в Лондон, которая предстоит послезавтра вечером, надо уладить великое множество дел; вдобавок завтра ещё концерт, и так оно, в сущности, идёт год за годом! Меня печалит, что я не могу дать Вам утвердительный ответ на Ваше предложение касательно музыкального праздника, хотя и охотно сделал бы это. Но квартет Иоахима уже взял на себя обязательство участвовать с 12 по 27 мая в камерном празднике в Бонне, и совершенно невозможно, чтобы все четверо преподавателей снова отлучились из школы на несколько дней. Этого решительно никак нельзя! Что же до меня лично, то я и не вынес бы напряжения двух музыкальных праздников; я буду рад, если сносно управлюсь с первым моими шестидесятишестилетними силами. Вот столько в вынужденной спешке, и не сердитесь на меня.

Искреннейше преданный Вам

Йозеф Иоахим.

Генриху фон Герцогенбергу

[Лондон], 27 марта [1897]

Дорогой Герцогенберг!

Грустное письмо посылаю я Вам отсюда; с великим трудом и тяготою исполняю я мои музыкальные обязанности в Англии. Охотнее всего я бы снова сел в поезд и поехал в Вену. Мне всё это видится как начало конца. —

Не возьмётесь ли Вы устроить, чтобы при случае на каком-нибудь заседании подписавшимся было сообщено устно через Блюмнера; или Вы хотите сделать это письменно? Только нельзя показывать письма Брамса, чтобы ничего из этого не стало известно публике. Сберегите для меня этот скорбный документ. Я знаю, как тяжело и Вам будет на душе! Каких жертв из лучших потребовал минувший год…

От него же

Берлин, 30 марта 97

Дорогой Иоахим!

Есть нечто трагическое в том, что могучая натура, как Брамс, обречена с такими ясными глазами наблюдать все стадии разрушения земного в себе самом! Точно прикованный Прометей, учится он в поздней, но суровой школе склоняться перед телесным страданием. Он, столь гордый и уверенный в силе и здоровье, имевший доброе право ставить себе это в заслугу, не только телесно согбен и сломлен, но и в сокровеннейшем существе своём унижен. Страдание и смерть сами по себе не зло, если человек умеет внутренне привести себя в согласие с ними и удержать его! Будем надеяться, что и это удастся его сильной душе, его великому сердцу — после тяжких борений, о которых мы, верно, никогда ничего не узнаем. Для меня память о нём померкла бы, если бы я не смел верить в эту перемену. И отчего бы певцу Немецкого реквиема не подняться до вдохновенного настроения VII части, когда тёмный неведомый друг приблизится к нему?

За эту надежду, что он терпит примирённый, мы и будем держаться, доколе нам ещё дано трепетать и страшиться за его драгоценную жизнь; скорбь наша от того не станет легче, но станет прекраснее. —

Письмо вчера не было дописано, а сегодня поутру я получил прилагаемый листок от Артура Фабера из Вены. Значит, всё идёт к концу гораздо быстрее, чем мы думали: Брамс лежит в постели! Кто тут ещё может думать об улучшении?

Я посвятил ему мой последний фортепианный квартет и послал с письмом; я рад, что сделал это, хотя со стороны его едва ли можно было предполагать ещё какое-либо участие. Вот уже тридцать пять лет при каждой нотной головке я спрашиваю себя: что скажет на это Брамс? — мысль о нём и о его суждении сделала из меня то, чем я стал, сколько уж вышло; он был моим прилежанием, моим честолюбием, моим мужеством. И вот эта путеводная звезда должна для меня погаснуть!

Что нам обоим суждено снова теснее сойтись в общей работе, для меня величайшая ценность, дорогой Иоахим! Сохраните мне Вашу доброту и Ваше доверие; это последний источник, из которого я могу черпать живую, плодотворную воду…

…обнимаю Вас как

Ваш верный

Герцогенберг.

От Генриха фон Герцогенберга

[Берлин], 13 апреля 1897

Дорогой Иоахим!

Лишь незадолго до нашего отъезда в Страсбург выбрался я подать Вам весть о себе. Я был на погребении нашего дорогого Брамса в Вене; меня не удержало здесь ничто, я должен был собственными глазами пережить непостижимое!

Всей меры утраты мы ещё и измерить не можем — мне у открытой, зияющей могилы казалось, будто она вот-вот поглотит всё, что мы любим, всех достойных людей, какие ещё остались, всю музыку, как мы носим её в сердце. Охотнее всего я захлопнул бы за собою крышку и тоже лёг бы туда — спать, грезить! Вы единственный из оставшихся, кто ещё делает для меня жизнь и дальнейший труд достойными того, чтобы их длить, — при условии, что Вы сохраните мне Вашу дружбу, Ваше ободряющее участие! Как хорошо теперь, что нам предстоит так серьёзно и так тесно сблизиться! Если бы я мог быть для Вас хоть малою частицей того, чем Вы для меня являетесь! Примите меня таким, каков я есть, и верьте моему сердцу.

В новой любви и старой верности

Ваш

Герцогенберг.

Эрнсту Рудорфу в Рим

Берлин, 29 апреля [1897]

Мой дорогой Рудорф!

Твои милые строки меня глубоко растрогали; я едва ли знаю кого-нибудь, кто умел бы утешать с такою тонкостью чувства. Мне всегда наслаждение — давать твоим мыслям и чувствованиям воздействовать на меня, как ещё недавно, когда добрая, верная госпожа Мария Бенеке передала мне в Лондоне твои строки об органных вариациях Мендельсона. Как умеешь ты всюду проникать в самую сердцевину! Могу лишь сказать, что я уже сердечно радуюсь твоему возвращению. — Да, тяжёлый то был удар — потерять Брамса. Видеть, как он мало-помалу теряет жизненную силу, было подготовляющей скорбью; надо быть благодарным, что ему не довелось страдать ещё дольше. Почти нечеловеческая энергия, с какою он оборонялся, была изумительна! С грустью думаю я о том, что в Вене мы ещё сумели доставить ему радость, которую он принял с непривычной мягкостью; никогда я не слышал, чтобы он выражал свою благодарность так сердечно, как после того, как послушал свой соль-мажорный квинтет: почти удовлетворение собственным творением.

Творения его остаются с нами — лично же я в последние годы мало мог для него значить. —

Тебя заинтересует, и ты порадуешься в духе, если я пришлю тебе программу, которую мы наметили на май для Бонна. И здесь мы хотим 7 мая высоко почтить его память в Филармонии и дать приобщиться к ней многим, кто не может посещать иные концерты: квинтет фа-минор, квартет си-мажор, Кларнетовый квинтет с Мюльфельдом. — В июне школа даёт Реквием; тут уж ты, надеюсь, снова примешь участие.

Сердечнейший привет тебе и твоей милой Гертруде.

Твой Й. И.

Генриху фон Герцогенбергу

[Берлин], 20 июня [1897]

Мой дорогой Герцогенберг!

Вы, как я надеюсь, благополучно прибыли с фройляйн Г. Г[ауптман] в Хайден и наслаждаетесь Вашим милым летним приютом. Перед отъездом Вы ещё дали мне обещание быть судьёю в конкурсе, объявленном Обществом Дома Бетховена. Посылаю Вам подробные условия: у нас есть целый год на рассмотрение, и Вы можете быть так строги, как только подскажет Вам совесть. Если у Вас будут какие-либо замечания, пришлите их мне поскорее. — Вчера у нас было последнее сенатское заседание, без Вас ещё безотраднее обычного…

Энгельман, кажется, всё же готов здесь зацепиться; я…

От Генриха фон Герцогенберга

Хайден близ Роршаха, 25 июня 97

Дорогой Иоахим!

Пишу сегодня, чтобы письмо наверняка дошло до Вас до или 28-го и принесло мои сердечнейшие поздравления с… надцатым днём рождения. Себе же я желаю более, чем когда-либо, Вашей доброты и снисхождения там, где нам впредь снова предстоит трудиться вместе. Я ведь и вправду уже не так свеж, как в былые времена; но за добрейшей волею дело не станет! А для неё надобно прежде всего, чтобы Вы сами в неистощимой жажде труда и прекрасном рвении шли впереди всех, как доселе; и этого я желаю Вам от всего сердца! Ибо человек радостен лишь тогда, когда чувствует себя полезным; глупые и ленивые всегда печальны! — Я радуюсь грядущей зиме, хотя и приступаю к моему делу без иллюзий. Нечто будет всегда держать меня наверху и наполнять необходимым для всякого творчества теплом: прекрасная мысль, что Вы сами меня себе пожелали!

От министра я получил вчера назначение учителем мастерского класса — с бесконечными оговорками и проволочками насчёт отпуска и прочего. Господа никак не свыкнутся с тем, что всегда трудно изловить художника и принудить его к чиновничьему сидению на месте; им следовало бы немного больше считаться с материалом и сказать себе, что другой к этой определённой работе вовсе не годился бы. Ну, на бумаге ведь всё выглядит хуже и педантичнее, чем в действительности. Придётся мне теперь, верно, написать министру, что при этой жаре не так-то легко.

К должности судьи Бетховеновского конкурса мне нечего прибавить, кроме того, что я этим избранием почитаю себя серьёзно удостоенным чести. Могу ли я просто сложить это изъявление у Вас как у почётного президента, или мне следует написать в дирекцию?

Если бы только с Энгельманом сладилось! Какое это было бы обогащение для всех нас — иметь среди себя этих чудесных людей! И какой новый подъём пришёл бы в нашу домашнюю музыку!..

Людвигу Штраусу в Кембридж

[Лондон], суббота [24 июля 1897]

Мой дорогой Штраус!

Печально было читать твои строки к дорогому усопшему, конверт которых пришлось вскрывать Гарольду; он и я сердечно благодарим тебя за всю дружбу, какую ты посвятил возлюбленному покойному. Мы знаем, как верно ты и к нам расположен. Я получил траурную весть в среду вечером и в четверг утром выехал сюда в сопровождении Крузе, который в своём сердечном участии не пожелал от того отступиться. Сейчас мы едем с Гарольдом в Хейзлмир, где милый брат обретает последний покой, к половине первого пополудни. Бедная Элли всё ещё не может выходить и нуждается в большом бережении. Да хранит её Бог, ибо она глубоко чувствует, и потому нежданный удар поразит её тяжело. Ей стало было лучше! — Я и Крузе завтра возвращаемся. Сердечный привет милой племяннице.

Твой старопреданный

Йозеф Иоахим

От Генриха фон Герцогенберга

Хайден, 8 августа 97

Дорогой Иоахим!

Через госпожу Брайдерхофф мы узнали о горестной утрате, что Вас постигла; с братом уходит от человека старейший, естественнейший друг, непосредственная связь с собственным прошлым и юностью. А как богато оставалось Ваше общение; это счастье, какое не каждому дано; большинство братьев и сестёр жизнь сильно разлучает, и лишь воспоминания их ещё связывают. Я при этом печальном случае снова сильно почувствовал, как всем сердцем я Ваш, но и то, как мало можно значить для другого. Если бы только не вечно эти слова, точно преграды и помехи перед чувствами, — я при всяком случае ощущаю, что можно лишь лепетать. Дайте обнять Вас в задушевной и серьёзной дружбе, добрая Вы душа!..

Немецких работ на Мендельсоновскую премию я ожидаю с напряжением. Если бы юность догадывалась, как сильно её любят, как много было бы выиграно! Но обыкновенно это борьба, в которой мы не всегда остаёмся победителями — к ущербу для победителей!

От всего сердца Ваш верный

Герцогенберг.

Герману Гримму

Хейзлмир, Суррей, 20 августа [1897]

Дорогой Герман!

…Твою статью о Бёклине посылаю с благодарностью обратно; я прочёл её дважды, второй раз, как часто у тебя бывает, с повышенным наслаждением, ибо тогда мостики мыслей через кажущиеся не связанными ряды образов уже наведены, и охотно, без помех, следуешь твоему водительству. Фантазия твоя пронеслась сквозь бесконечные времена и события, но я не знаю ничего, что могло бы задеть даже впечатлительного Бёклина. Всюду любовное признание очертило границы его художества.

Выражение «нечто кроличье» применительно к движущей силе гения меня покоробило; но трудно будет его заменить, а всё же мне хотелось бы, чтобы тебе пришло что-нибудь на ум для этого соседства прорастания и вынашивания! Как-никак в нём есть нечто бурлескное, чего ты не можешь желать. Одну карандашную пометку ближе к концу ты легко сотрёшь резинкой. Останешься ли ты в Хайнштайне? Напиши же открытку в отель «де л’Эроп» в Мюнхен и порадуй

твоего

задушевно преданного

Йозефа Иоахима.

От Эрнста Рудорфа

Гросс-Лихтерфельде, 4 ноября 1897

Дорогой Иоахим!

Наш прерванный разговор об увертюре к «Тангейзеру» застрял у меня в горле со всем своим остатком, и я хотел вчера перехватить тебя ради этого в школе. Так как не удалось, то прости меня, если я и письмом не оставляю тебя в покое.

Конечно, я не отрицаю, что временами в пылу схватки перехлёстываю через цель. Но здесь при всём желании не могу признать, будто я, как ты мне ставил в упрёк, выплеснул с водою и дитя — по крайней мере не то дитя, которое я хотел назвать. Я признаю, что увертюра к «Тангейзеру» — весьма эффектная пьеса, что в части Венериной горы встречаются некоторые значительные фантастические черты, и если в остальном я держусь мнения, что известные хроматические непристойности отвратительны, что вторая мелодия в Allegro банальна и едва ли не отдаёт «Стражей на Рейне» в своём песенно-застольном тоне, — то не могу себе представить, чтобы ты думал об этом иначе. Так что остаётся лишь начало хора пилигримов, к которому ты, кажется, питаешь симпатию, какую я разделить не в силах. Я нахожу последование гармоний само по себе безупречным, но весь этот кусок — чопорным, деланным, внутренне пустым, покуда не вступает противная хроматическая фигура, при которой, на моё чувство, дело только и приходит в настоящее движение. Впрочем, о «приличной» передней части спорить не хочу. Я ещё могу допустить, что в неё вчувствываешь или мнишь расслышать нечто, чего я лично там не открываю. Но во всяком случае эта частность не решает вопроса о ценности или ничтожности целого, от которого на меня веет настолько неблагородным основным настроением, что я не в силах подавить нечто вроде боли и стыда, когда представляю тебя при этом — тебя, кто разучивает и показывает эту музыку со своими учениками.

Далее, я, само собою, вовсе не выставлял как некую необходимость, будто увертюру к «Немой из Портичи» следует впускать в зал Высшей школы. Но столь же серьёзного сопротивления, как при вагнеровской пьесе, я бы не испытывал, если бы это случилось. Конечно, Обер весьма далёк от глубокомыслия; при мелодии в ре-мажоре я мог бы помыслить о ком-то, кто, стоя на прекрасном коне, проносится по блистательному цирку. Но если уж принять эту точку зрения — которая столь же мало вовсе предосудительна, как и та, на коей произрастают вальсы Штрауса, — то я полагаю, что в увертюре к «Тангейзеру» нет ничего, что было бы так спонтанно, так цветуще и метко изобретено, как все главные мысли в увертюре к «Немой», в особенности и та ре-мажорная мелодия, которая столь непосредственна, столь определённой физиономии, как только может быть что-либо. Приди она на ум Бизе, он с радостью взял бы её и употребил. Такая наивная продукция мне поэтому несравненно милее напыщенности и притязания на величие в «Тангейзере», за которым стоит натура, столь сильно пронизанная нечистым, как у Вагнера. Если же предлагают даже разучивать с учениками вступление к «Тристану», то это можно понять лишь из принципа «l'art pour l'art», который я ни при каких обстоятельствах не могу сделать своим. Когда искусство понимается как стоящее вне связи с прочим человеческим существованием, оно для меня теряет всякую ценность. Вступление к «Тристану», на мой взгляд, если думать лишь об умении, в нём явленном, далеко превосходит увертюру к «Тангейзеру». Пусть при ближайшем рассмотрении оно есть не что иное, как цепь мучительных секвенций, кружение по скользким окольным путям, — всё же возникает единство, принудительная мощь воздействия, от которой нельзя уклониться.

Но какого рода это воздействие! Я думаю, что какая-нибудь оффенбахиада, без стеснения говорящая, чего хочет, развращает менее глубоко и менее устойчиво, нежели это выражение вожделения, рядящегося в видимость возвышенного и преображённого. —

Сегодня пятьдесят лет, как умер Мендельсон, и я невольно думаю, что сказал бы он на всё это. Госпожа Фреге рассказывала мне однажды, что из своей ложи наблюдала за ним, когда он впервые дирижировал в Гевандхаусе увертюрой к «Тангейзеру»; гнев и негодование всё снова и снова пробегали по его лицу. Дать его ля-минорной симфонии последовать за увертюрой к «Тангейзеру» — это было бы жестоко по отношению к нему! Хорошо знаю, что Иоганн ныне как руководитель концертного учреждения не смог бы избежать того, чтобы показывать публике вагнеровские вступления и тому подобное. Но разучивать их с учениками и готовить для интимных школьных исполнений — это всё же нечто иное. По отношению к ученикам, полагаю я, прежде всего надо иметь возможность безоговорочно отстаивать этическую сторону тех художественных творений, которые им дают исполнять и которые им тем самым рекомендуют. — И наконец: увертюра к «Тангейзеру» уже более тридцати лет на свете и бесчисленное множество раз сыграна на всех театрах, во всех концертах, с пивом и без пива. Не покажется ли, если мы теперь впервые за неё возьмёмся, будто нам понадобилось полстолетия, чтобы наконец убедиться в её ценности? — Не прибавляю ни желания, ни просьбы; одну только: чтобы ты не гневался на меня за то, что я не смог удержаться и высказал тебе мои чувства, которые прежде всего суть чувства вернейшей любви и задушевнейшего благоговения к Иоахиму, которого я всю мою жизнь любил и чтил.

Всегда

твой

Эрнст Рудорф.

Сэру Чарльзу Вильерсу Стэнфорду

[Берлин], 4 ноября [1897] 50-я годовщина смерти Мендельсона.

Мой дорогой друг!

Ты, верно, уже получил нашу телеграмму об успехе твоего квартета, но я не могу не поблагодарить тебя от своего и от имени моих коллег за посвящение этой прекрасной вещи. Она нравилась нам всё больше и больше по мере того, как мы её разучивали, и многие её утончённые черты подлинной камерной музыки выступали всё яснее и яснее. Думаю, ты одобрил бы наше исполнение, и мы надеемся сыграть её весною в Лондоне для тебя и для публики. Адажио мне по душе в его нынешнем состоянии указаний для выразительности.

Так далеко я написал позавчера и был прерван; ты и не представляешь, как много времени отнимает у меня школа и сколько других дел выпадает на мою долю помимо публичной игры. Я хотел сказать, что, разумеется, в любом современном сочинении всегда найдётся несколько вещей, которые хотелось бы обсудить с композитором, если он тебе дорог; но это вещи для личных встреч.

Ты прав, полагая, что смерть дорогой Марии Бенеке — большой удар для меня; она была таким звеном к прошлому и сама таким благородным существом! Бедная Лили Вах будет остро это чувствовать! Вахи были в Швейцарии до самого недавнего времени, так что я не мог попросить его помощи для лейпцигского театра. Тебе всё ещё нужны эти сведения? Тогда скажи мне, и я попробую обратиться к директору Штегеману, хотя и сомневаюсь, впустят ли они посторонних в тайну управления и сборов!..

От Макса Бруха

Фриденау, 8 ноября 97

Я всё же должен сказать Вам, почтеннейший друг, как сильно обрадовало, более того — растрогало меня то чудесное письмо Мендельсона о Вашем первом выступлении в Лондоне в 1843 году, обнародованное Гансликом. Видно, как глубоко был тронут великий и любезный мастер игрою «превосходного мальчика»; и как поистине мило с его стороны — тотчас сесть и в радости сердца своего так подробно сообщить обо всём господину Витгенштейну! Снова и снова убеждаешься, какой превосходный, сердечный человек был Мендельсон, как сочетал он высочайшую образованность духа с величайшей сердечной учтивостью. Я на праздновании пятидесятой годовщины смерти в нашем семейном кругу сказал несколько слов в память Мендельсона, дам отлитографировать этот маленький доклад и пришлю Вам экземпляр.

С сердечным приветом

всегда Ваш

М. Брух.

Эрнсту Рудорфу

Берлин, 3 мая 1898

Дорогой Рудорф!

К величайшему моему огорчению я слышу, что ты страдаешь и что злой гость возвещает свой уход жестокими болями. Если бы я имел хоть малейшее предчувствие, что ты уже в пути занемог, наша встреча наверняка прошла бы менее бурно; ибо поверь мне, мой дорогой, старый друг и товарищ, едва ли есть кто-нибудь, кто точнее знал бы и глубже чувствовал твои достойные любви и почитания свойства, нежели именно я. Если я однажды из чувства долга и дружеской прямоты счёл нужным поворчать, то прости мне, если при том сорвалось выражение, тебя задевшее. Оно наверняка ранило меня больнее, чем тебя самого.

Попроси твою милую жену сказать мне словечко о твоём здоровье; я в подлинной тревоге за тебя, как и бытия своего не могу помыслить без твоего любовного участия.

От всего сердца твой

Йозеф Иоахим.

Племяннику Гарольду Иоахиму

Берлин, 10 мая 1898

Мой дорогой Гарольд!

Я ещё не поблагодарил тебя за интересные книги Хэдоу. Статья о Брамсе превосходна, взгляды столь здравы, а оценка его творчества основана на доскональном знании и любви, соединённых со справедливостью.

Я задаюсь вопросом, столь ли вне сомнения, что все приводимые мелодии из сочинений Гайдна и вправду народные песни, точно ли они существовали до его времени, и не могли ли они проникнуть в народ через его произведения. Это нисколько не умаляет величия гения Гайдна, если он ими воспользовался, изобретательная сила его слишком многосторонняя для того; но всё же в это трудно поверить! Я возражаю против выражения «быть может, несколько неглубоко» для определения чувства Гайдна, хотя он и добавляет «чисто и прозрачно, как горный ручей». Право, даже Бетховен и Бах не изобрели более глубоких, более религиозных или более фантастических Адажио, чем большинство гайдновских, когда он серьёзен. Я думаю, в новом издании Хэдоу следовало бы смягчить это выражение. Я не могу назвать Гайдна славянином, как людей меньших (Дворжак, Сметана, Чайковский), не более, чем я называю Моцарта итальянцем (несмотря на большое итальянское влияние, которое он и впрямь обнаруживает). Он поднимает материал в высшую сферу и обладает германским даром усваивать, так что он становится универсальной идеальной мыслью, внятной всем нациям. Гёте в этом смысле существенно германец. Прости, о мой дорогой племянник-философ, за то, что я путаюсь в твоей собственной области! вообрази!

[нотный пример]

Я всё ещё немного ревматичен в руке и царапаю небрежно…

[на полях:] Думаю, за народную жилку в его созданиях его можно было бы также назвать штирийским (steierisch) или тирольским музыкантом.

От Юлиуса Отто Гримма

Мюнстер в Вестфалии, 12 мая 1898

Дорогой Иоахим!

Несколько дней назад пришло письмо от господина Мозера, на которое я доселе не мог ответить. Он желает материалов для жизнеописания, которое взялся о тебе написать, — писем, в особенности из твоей ганноверской поры; я должен был бы при случае послать их прямо тебе самому. — Письма из рук не отдают, — только самому автору, если он того желает, и лишь когда я наверное знаю, что ты пребываешь в Берлине и примешь их на Бендлерштрассе, 17, и пришлёшь мне обратно как можно скорее. Ты не поставишь мне в укор эту оговорку. Помнишь ли ты ещё, что подарил мне рукопись твоих «Еврейских мелодий» для альта и фортепиано «от честного еврея»? Они лежат вместе с твоими «Розой, голубкой» и «Видел мальчик» вместе с брамсовским «О, погрузи» и первыми Двумя песнями ор. (рукопись). — …

Мими трогательно печётся обо мне, семидесятиоднолетнем. Это, увы, необходимо — да и музыкальная современность достаточно безотрадна, — пресыщаешься ею и живёшь лишь в прекрасных великих усопших. Ты ещё здесь, и мы (Мими и я) недавно имели большую радость от твоей увертюры к «Кляйсту»; — она ведь дивно хороша. Печально, правда, что иной раз бываешь (бываю) точно поражён слепотою и потоплен в Лете — скажем, большой осёл (есть). Я мог бы, верно, и раньше додуматься вспомнить о твоём «Кляйсте». Слышать-то я его доселе никогда не слыхал. Но это не оправдание. Есть у тебя ещё посмертная увертюра: вышла ли она? — И вышла ли твоя увертюра к «Королю-оленю»? Если бы только мне услышать твои Вариации! Альтовые вариации я порою тайком себе позволяю. — …

Ему же

Берлин, 24 мая 1898

Мой дорогой, почтенный друг!

Прежде всего спасибо тебе за твоё длинное, тёплое письмо, которое порадовало меня не только содержанием своим, но и тем, что почерк твой остался прежним, твёрдым, крепким, невзирая на твои душевные и телесные страдания последних лет. Прекрасная душевная свежесть твоя, слава Богу, кажется, не затронута! Сколь многое нам сообща оплакивать, в мысли, что мы тем владели, согласно и благодарно! Да сохранит тебе Бог твою верную сиделку Мими, которую ты должен сердечно от меня приветствовать. Она совершенно права, что вспоминает о Мозере как о добром и любезном человеке. Он, по причине болезни руки лишённый поприща солиста, стал превосходным учителем и хочет испытать себя также на литературном поле. Шпитта тоже очень его ценил. Что он желает обстоятельно заняться мною, своим учителем, свидетельствует о его верности и благодарности: я тут неповинен! Я сказал ему, что ты, верно, уже не хранишь моих писем, но, может статься, не прочь будешь рассказать о нашем совместном житии с Брамсом в Ганновере и Гёттингене. Меня трогает, что ты вправду хочешь прислать письма, и тем паче, что ты ещё любовно поминаешь мои увертюры! И тем паче, что о бедной кляйстовской ты столько доброго говоришь, к которой Брамс относился довольно неприязненно, тогда как к той, что к «Гамлету», он всегда выказывал известную симпатию! Ту, что к моей пьесе по Гоцци, я всё думал, что она в твоём владении, покуда вдруг случайно не обнаружил её у Брамса. Об этой, верно, незрелой вещи у меня едва ли есть воспоминание, да и списка нет. Сочинённая некоторое время назад здесь увертюра ко дню рождения кайзера — «пьеса на случай»; при оказии ты можешь её как-нибудь посмотреть. …

Две недели назад я в Гёттингене тепло вспоминал нашу прекрасную пору юности. Агата стала почтенной старой женщиной, к которой я всё ещё очень привязан. Ну, дорогой Изе, прими сердечный привет, я знаю, как мы пребудем связаны и художнически, и по-человечески, где столь многое в музыке нас чуждо задевает и тоска по цветущей, сообща прожитой поре не мешает нам мужественно трудиться для истинного, прекрасного. Да пребудет так для нас ещё некоторое время.

Твой верно преданный

Йозеф Иоахим.

От Генриха фон Герцогенберга

Хайден, 25 июня 98

Дорогой Иоахим!

Думаю, письму придётся изрядно постранствовать, прежде чем оно попадёт в Ваши руки, потому синкопирую Ваш день рождения и приношу уже сегодня от меня и Елены целый вагон сердечнейших приветов и наилучших пожеланий, которые все — иначе и быть не может — имеют эгоистическую подоплёку. Ибо что можно было бы Вам пожелать, исполнение чего не питало бы нашу жажду наслаждения? А она по отношению к Вам ненасытна. Так что, в сущности, всё сводится к одной большой, тёплой общей благодарности; ведь при всяком добре, что Вам выпадает, сам всегда остаёшься сопричастником. Итак, себе я желаю Вашего благополучия, Вашей чудной свежести, Вашей милой, обожаемой скрипочки и так далее без конца!

В Страсбурге мы вместе отпраздновали прелестнейший юбилей церковного хора; неожиданность была столь велика, что Шпитта попятился как перед призраком, когда я перед выездом общества вышел ему навстречу на перроне. Потом было, разумеется, много озорства, много пения в деревенской церкви, в лесу и в трактире — словом, весело провёденный беспутный денёк.

Здесь у нас полно дел, чтобы устроить доброму Брайдерхофхен «Утреннюю зарю» поуютнее.

Всякий раз, как одной странице моей криптогамной композиции надо просохнуть, я спешу вниз к моим бравым итальянцам, что заняты на участке, или мешаю какому-нибудь плотнику в какой-нибудь глупости. Но выходит совсем прелестно, и немало мне труда у Елены подавлять всякий зародыш ревности.

Вы тем временем достроили Илию и много радости имели и доставили. А теперь Вы рыщете по коварному Альбиону, который держится с Вами, однако, так ново, что я готов был бы ему за то простить всю южноафриканскую политику…

Андреасу Мозеру

Берлин, 6 августа 1898

Дорогой Мозер!

Вы просите меня дать сведения о находящемся в моём владении в виде рукописи Скрипичном концерте Роберта Шумана.

Я не могу говорить об этом без волнения: ведь он происходит из последнего полугодия перед вспышкой душевной болезни дорогого мастера и друга (Дюссельдорф, 11 сентября — 3 октября 1853 значится на титульном листе)!

То обстоятельство, что он не был опубликован, уже само приведёт Вас к заключению, что его нельзя поставить наравне со многими его дивными созданиями. Новый скрипичный концерт Шумана — с каким ликованием был бы он встречен всеми коллегами! и всё же добросовестная дружеская забота о славе любимого тонотворца никогда не могла подать голоса за публикацию, как бы ни домогались её издатели.

Должно, увы, сказать, что в нём нельзя не приметить известного утомления, у которого душевная энергия ещё силится нечто вырвать. Отдельные места (как могло бы быть иначе!) свидетельствуют о глубоком душевном строе творца; но тем печальнее контраст с произведением как целым.

Первая часть, надписанная «В сильном, не быстром темпе», ре-минор, имеет нечто ритмически своенравное, то берущее бурный разбег, то упрямо запинающееся; в первом тутти действенно и быстро подводящее ко второй, мягкой теме нежного, прекрасного настроения: подлинно шумановской! Но эта тема не приходит к по-настоящему отрадному развитию и мало-помалу извивается к более быстрому движению, чтобы, варьируясь, повести в пассажи, которые, однако, не дают желаемого блистательного завершения партии солиста перед вторым тутти, ибо скрипичное письмо часто трудноисполнимо, не будучи при том действенным. Второе тутти повторяет в фа-мажоре начало; в следующем за ним соло, которое в разработке кажется почти слишком интимным для концерта, выступает тонко заложенный органный пункт на доминанте главной тональности. Он мог бы прозвучать прекрасно и значительно, но едва ли приходит к полной силе, потому что тесситура скрипки и инструментовка недостаточно поддерживают нарастание.

Глубоко, своеобразно и задушевно начинает вторая часть (надписанная «Медленно») вступление, переходя к «выразительной» мелодии скрипки. Если бы только можно было удержать это блаженное грезение — дивный мастер! Так тепло, так задушевно — как только когда-либо! Но цветущая фантазия, сердце моё кровью обливается это признать, отступает перед болезненным умствованием, поток запинается, извивается тематически дальше и, словно сам композитор тоскует выбраться из этой серости рефлексии, он собирается с силами для ускоряющего темп перехода в последнюю часть — полонезного трёхдольного размера (надписанного «Живо, но не быстро»). Главная тема вступает с размахом, но в развитии становится монотонной, снова принимая известную характерную окоченелость ритма. И в этой части нет недостатка в интересных частностях; так, например, приятно, как намёки на задумчивое Адажио ставятся в противоположность с пышным главным мотивом финала. Только и здесь не возникает свободного чувства радостного наслаждения. Замечаешь, что скорее привычка, нежели радостный порыв, побуждает к развитию: повторения вступают утомительно, а блестяще задуманные фигурации навязывают солирующей скрипке непривычную, бездейственную работу.

Вы поймёте теперь, дорогой Мозер, когда я исполнил Ваше желание сообщить кое-что о концерте, отчего Вам приходилось не раз меня поторапливать. Ведь неохотно даёшь рефлексии распоряжаться там, где привык любить и почитать от всего сердца!

Примите дружескую приязнь с наилучшими пожеланиями на каникулы от глубоко преданного Вам

Йозефа Иоахима.

От Бернхарда Шольца

Франкфурт-на-Майне, 9 декабря 1898

Дорогой Иоахим!

Иное обращение к тебе для меня невозможно. Без малого тридцать лет назад мы расстались в горькой досаде; я же поверх этого долгого срока вспоминаю те прекрасные золотые годы, в которые нас связывала сердечная дружба и общее стремление, — годы, в которые ни один из нас ещё не изведал горького страдания.

Мы состарились, мы — с немногими — последние свидетели более прекрасной, более благородной эпохи нашего искусства; и поныне мы связаны культом одних и тех же идеалов. Ты ныне среди тех, кто отличил одно моё произведение. Я хотел бы и лично снова приблизиться к тебе; я тоскую по тому, чтобы в мои старые дни снова протянуть тебе руку, как бывало, и в мире со старым другом провести мой вечер. Я протягиваю тебе руку, и если ты примешь её, то осчастливишь тем

твоего собрата по искусству

Бернхарда Шольца.

Ему же

[Берлин], воскресенье, 18 декабря 1898

Мой дорогой Шольц!

Не делай, прошу, из несколько запоздалого ответа на твоё в высшей степени желанное письмо никакого заключения о том, как оно было мною принято: редко письмо радовало меня столь сильно! Оно последовало за мной из Вены сюда, где мне с тех пор пришлось управиться с тремя концертами и множеством умножившихся за отсутствие школьных дел. Я не могу теперь начать воскресенье лучше и прекраснее, чем сердечным приветом тебе и твоим близким, из которых с твоею милой Хенни я несколько раз встречался к утешительному чувству. — Как мила мне надежда сойтись с тобою в начале мая для похвального дела в Бонне; мне, верно, нет нужды в том и уверять. Прими мой коллегиальный привет с прекрасным успехом, который твоё благородное, неустанное стремление недавно стяжало. Да станет наша встреча началом дальнейших дружеских сношений, как в прежние, лучшие дни: лучшего я и пожелать себе не могу.

В любви и высоком уважении

твой старый товарищ

Йозеф Иоахим.

Племяннику Антону Зингеру

[Берлин], вторник, 7 февраля [1899]

Мой дорогой племянник!

Сегодня, верно, один из самых скорбных дней моей жизни! Я хочу сам сообщить твоей милой матушке, и тебе, и твоим братьям и сёстрам то, о чём вы, быть может, уже узнали из газет: моя жена скончалась после операции (по поводу желчных камней), и сегодня пополудни мы её хороним.

Мы были в разводе — но как бесконечно я её и многие её дивные свойства заключил в сердце, я никогда не чувствовал живее, чем когда в последние дни перед операцией ещё дважды её навещал; я почитал дело за серьёзное, но при крепкой натуре моей жены надеялся на добрый исход. Тем тяжелее поразил меня скорый конец. — Я всерьёз обдумывал, не провести ли нам наши последние годы ещё вместе, на благо детям. Провидение не пожелало того! Я знаю, что вы скорбь мою верно со мною разделяете, и благодарю за то от сердца, как и за твои последние участливые слова, которые тебе следовало бы обратить ко мне лишь на «ты».

Приветствуй твою милую жену от

твоего верно преданного

дяди Йозефа.

Дети мои, кроме Йозефы, которая в Берне, при мне.

От Бернхарда Шольца

Франкфурт-на-Майне, 18 февраля [1899]

Дорогой Иоахим!

Мысли мои много с тобою; я охотно и сам приехал бы на погребение твоей дорогой жены в Берлин; но в тот день я не мог отлучиться отсюда. Луиза и я как раз воскрешаем в памяти прекрасную пору в Ганновере чтением ваших писем, которые мы хранили как милую память, но многие годы не касались. С вами у нас выходит так, как обыкновенно бывает лишь с собственными братьями и сёстрами в подобном случае: несмотря на всю размолвку, любовь оставалась живою в наших сердцах, и чем дольше, тем сильнее мы чувствовали, как тесно вы с нами срослись. Мне кажется, я и из твоих писем вычитываю подобное же чувство; это ведь снова тот старый, милый, доверительный тон! Через нежданно ранний уход Урси и через чтение писем ганноверские дни предстают передо мною в такой осязаемой живости, что я не могу себе отказать в том, чтобы запечатлеть ту счастливую эпоху и в письменном начертании снова её оживить. Сколько образов оживает тут, о которых я так долго не думал! Когда я закончу эти записки, я пришлю их тебе. Когда я получил твоё первое, милое письмо, в сердце моё закралась надежда, что я увижу и вас обоих снова соединёнными, и что я смогу к тому нечто прибавить. Из этого в том смысле, как я желал, через внезапную смерть твоей дорогой жены ничего не вышло; но мне отрадно чувствовать, что перед последнею разлукою вы всё же снова друг друга обрели.

Карлу Галиру

[Лондон], 3 марта [1899]

Мой дорогой друг и коллега!

Я должен тотчас ответить хоть словом на твоё письмо. Мне, разумеется, и в голову бы не пришло, что тебя можно было бы ставить рядом с Розе, которого ты настолько превосходишь. Твои пожелания, само собой, будут учтены. Я назначил было для нас двоих Двойной концерт Баха — именно потому, что хотел подчеркнуть нашу коллегиальность. Не хочешь ли ты, например, играть скрипку в фортепианном квартете Брамса? За фортепиано — Борвик. А кроме того, скажем, Серенаду с флейтой Бетховена, где я тогда взялся бы за альт, и с удовольствием! И вполне серьёзно: сыграй же в одном из квартетов первую скрипку, а я вторую — мне это доставило бы прямо-таки радость, и прошу тебя, усмотри в этом только мою искреннюю, сердечную оценку твоего художественного значения, а не пустой комплимент. Дай мне поскорее знать, как ты желаешь устроить (программы ещё не окончательны), и кланяйся своим милым.

Й. Й.

Герману Гримму

[Берлин], 21 апреля [1899]

Дорогой Герман.

Не довольно мне благодарить тебя за то, что ты подарил мне свой Пролог ещё вчера; ведь завтра я, верно, испытал бы радость, но не настоящее наслаждение от него. Ты так просто и притом так глубоко прочувствованно сказал о пережитом мною, в столь прекрасной гармонии дал прозвучать нашим великим мастерам, сам мастер поэзии, что это всегда будет с любовью напоминать мне о тебе. Я хотел вчера лично высказать тебе мою радость по поводу твоего дружеского деяния, но, к сожалению, не застал тебя, и сегодня в тот же час мне, верно, грозит то же самое. Ты, надеюсь, получил мой букетик, который мне поднесли дамы из школьного хора, прелестно пропевшие мне перед тем приветствие.

Оркестр, говорят, будет звучать сокрушительно; вновь поприветствовать множество милых старых лиц — мне это отрадно! Дай мне знать, как поживает Густхен, которая теперь, к моему огорчению, ничего не услышит.

В верной благодарности

твой

От Германа Гримма

[Берлин], 25.4.99

Дорогой Иоахим,

твой юбилей дал мне случай сделаться наконец и мне всемирно знаменитым человеком. В качестве доказательства прилагаю только что полученное письмо.

Но горе! Шпеман сообщает мне, что моё роскошное издание Микеланджело конфисковано в Штутгарте, равно как и в Карлсруэ, из-за нагого Давида, который украшает титульный лист.

В ближайшее время меня, чего доброго, отведут как развратителя нравов в Вейхзельмюнде, поселят в Трояновой келье, и я буду внимать сквозь решётку утешительным звукам твоей скрипки.

Твой

Герман Гримм.

В издательство Брейткопф и Гертель

Берлин, 13 июля 1899 г.

Глубокоуважаемые господа!

Не сочтите меня нечувствительным и неблагодарным к Вашему любезному предложению напечатать партитуру моей увертюры «Гамлет». Я снова в точности воскресил это сочинение перед своею душою и спросил себя — поскольку я и впрямь ещё ощущаю в нём ту любовь, с какою некогда его создал, — не следует ли мне подвергнуть его переработке. Я не могу прийти к решению, во всяком случае хотел бы перед тем, как решиться, ещё раз дать его себе проиграть. Но в ближайшие недели до этого не дойдёт. Мне было бы весьма приятно, если бы Вы позволили мне вернуться к этому делу осенью, и я прошу о благосклонном слове на сей счёт.

Покамест остаюсь искренне признательный за Ваше предложение, с глубоким почтением преданный

Йозеф Иоахим.

От Луизы Шольц

[Франкфурт], 15 ноября [1899]

Доброе утро, дорогой Иоахим! Я должна ещё раз поблагодарить Тебя за счастье, которое Ты доставил мне вчера — сначала милым Твоим присутствием, а потом божественною Твоею игрой! Что только во мне творилось вчера вечером, я и описать Тебе не могу, и тот, кто там сидел, был снова наш Иоахим! Столь светлой радости не выпадало мне годами! Будь же за то великодушен, и если с Базелем как-нибудь получится, дай нам ещё раз тебя повидать, в надежде, что подольше! Но я благодарна и за час! О чём только мне ещё было спросить и что сказать! Целый мир! Но Твоё просветлённое, одухотворённое, милое лицо было ответом на многое! Ах, Иоахим! Я внутри ещё так до смешного молода, и потому прости мне, если я восторгаюсь! И какие прекрасные времена вернулись ко мне при звуке Твоего милого голоса! Как счастливы были мы вместе в Ганновере, когда у нас было ещё так много волос и так много иллюзий! — А теперь прощай и будь благословен! Будь счастлив на всех Твоих путях!

От всего сердца Твоя

старая Луиза Шольц.

P. S. А Бетховен был всё же трудным куском, и только из Твоих рук приготовленный, он был удобоварим!

От Германа Гримма

[Берлин], 5 января 1900 г.

Дорогой Иоахим,

я вынужден просить тебя завтра, в день моего рождения, ко мне не приходить. В последние дни мне пришлось отказывать уже почти всем, кто хотел меня видеть, потому что сколько-нибудь долгий (а то и короткий) разговор меня изнуряет и ещё усиливает владеющую мною сильную усталость; в день же моего рождения, когда визиты несколько умножаются, я могу спастись лишь тем, что без всякого исключения ни для кого не буду доступен. В этом смысле мы с Густхен написали целый ряд писем. Для меня должно быть первейшею задачей сохранить нетронутым остаток моих сил ради некоторых работ, ещё меня занимающих. Я не болен, но неописуемо устал. Дело тут не в «настроениях», не в каком-нибудь «an effort must be made», а в простом факте, что я начинаю слабеть, как и мой добрый покойный отец на этом же самом 73-м году жизни впал в состояние всеобщего завершения. Так помяни же меня 6 января в чувстве старой дружбы. И цветов или чего-нибудь подобного мне тоже не присылай. Всего милее мне было бы, если бы этот день, как справедливый, исправный зимний день, попросту прошёл стороной. Прочти эти строки госпоже фон Кейделль и попроси её втихомолку обо мне вспомнить. Сообщи моё желание вообще всякому, в ком ты мог бы предположить намерение лично выразить мне своё участие в радостном продолжении существования моей особы.

Дорогой старый друг.

Быть может, ты заглянешь 7 января на пару мгновений?

Твой

Герман Гримм.

От него же

Гросслихтерфельде, 6 августа 1900 г.

Дорогой Иоахим,

по получении твоих строк пишу тебе лишь несколькими словами, что я снова начинаю здесь, в тиши и уединении, оживать. Я опять сплю и с удовольствием вкушаю мою скромную трапезу, прохаживаюсь (вернее, сижу) под собственноручно посаженными более чем 30 лет назад деревьями и всё меньше размышляю о том, что ещё надо бы поработать и что можно было бы сделать. Воздух здесь хорош, и по большей части царит тишина. Каждый день в 6 часов я брожу к Рудорфу, который лежит вытянувшись, как раненый старый рыцарь, и весьма восприимчив к бессодержательным утешениям. Три дамы самых разных возрастов трогательно за ним ухаживают, и даже маленькая жёлтая такса виляет хвостом в знак участия. Всё как в тиковской новелле. Надеюсь, он снова поправится. Один молодой австралиец (из Мельбурна, друг Крузе), мистер Делмер, который изучает Гёте и Данте, истинный представитель грядущей всемирной молодой свежести всех народов, снова объявился, и я пригласил его к обеду на ближайшее воскресенье, к ½ часа; от моего дома каждые 10 минут можно ехать по электрической в Берлин. (И всё же у меня такое чувство, словно я в нескольких днях пути оттуда.) —

Ну, прощай. Пословица гласит, что всего прекраснее звучит lingua toscana in bocca romana; я прибавлю — всего прекраснее читается lingua Giuseppina in mano Alessandrina. Чем и повергаю себя к стопам владычицы Люббихова и всех её подданных.

Твой

Герман Гримм.

Сэру Чарлзу Вильерсу Стэнфорду

Шарлоттенбург, 25 марта [1901]

Мой дорогой Стэнфорд,

я не могу отклонить Ваше приглашение, как ни чувствую, что подобные празднества мне следовало бы предоставить людям помоложе. Тем не менее я постараюсь сделать всё, что в моих силах, ради Вас, только не могу обещать концерт Шпора по той причине, что стаккато, какое требуется для его сочинений, меня покинуло. Мне говорили, что де Берио был в том же положении даже в более раннем возрасте. В концерте (си минор) для двух скрипок стаккато нет; быть может, его сыграли бы со мною Арбос, или Сатклифф, или Гримсон. Баркарола и Скерцо с фортепиано были бы, вероятно, недостаточно весомы. А для двойного квартета ми минор случая, верно, не представится? —

Полагаю, у нас будет время обсудить программу в апреле, когда я приеду в Лондон. Быть может, подошла бы Фантазия Шумана (посвящённая мне).

Тысяча сожалений, что Вас не было здесь на нашем Баховском фестивале! Столько неизвестных и прекрасных произведений. Фуллер-Мейтленды получили от них большое удовольствие; приятно было принимать их в Берлине. Меня призывают вступительные экзамены. Вы знаете, что это такое. —

С наилучшими пожеланиями всем Вашим

Йозеф Иоахим.

Бернхарду Шольцу

[Берлин, предположительно конец марта 1901]

Дорогой Шольц!

Мой молодой друг Фрэнсис Тови как раз сказал мне, что возвращается в Лондон через Франкфурт. И тут я не могу удержаться, чтобы не познакомить тебя с ним; ведь он, пожалуй, самый замечательный, самый разносторонний музыкант, какой встретился мне за последние десятилетия. Дай ему сыграть тебе Гольдберг-вариации, или 33 Бетховена, или Паганини-вариации Брамса, либо расспроси его о чём угодно из истории музыки и т. д. и т. п. Ты увидишь: знать его — выигрыш! Не дай сбить себя поначалу, быть может, странному впечатлению.

Поспешно

Й.

Юлиусу Отто Гримму [продиктовано]

Шарлоттенбург-Берлин, 1 апреля 1901 г.

Мой дорогой Изе,

как жаль, что тебя не было здесь на Баховском фестивале; то было сплошное наслаждение, поистине закаляющее купание в чистейшей, кристально-прозрачной воде. И вовсе не утомительно; охотно музицировали бы ещё дня три. Среди прочих гостей был здесь Кальбек из Вены, который сегодня мне пишет и просит передать тебе вложенное его письмо. Я подробно говорил с ним о том, что его опубликованные в «Лоцмане» статьи о Брамсе были мне в высшей степени несимпатичны. Он сказал мне, что Пауль Гейзе склонил его их напечатать, что мне непостижимо. Он сознаёт, что лучше бы этого не случилось и что они должны вызвать неудовольствие у друзей Брамса. Я обещал ему мои письма для использования в его биографии и, поддавшись его уверению, что он загладит происшедшее в большой работе, дал уговорить себя не отбирать моего обещания. Я должен предоставить тебе самому, по твоему усмотрению, поступить при ответе на его письмо к тебе, и хочу лишь сказать, что по его близким дружеским отношениям с Брамсом и по его пониманию музыки я считаю его подходящим биографом, если только он оставит в стороне венского фельетониста. …

Вольдемару Фойгту

Шарлоттенбург, 10 июля 1901 г.

Мой дорогой, глубокоуважаемый друг!

Среди всех знаков верной приязни, среди всех лестных отзывов к моему семидесятилетию ничто не осчастливило меня так, ничто так не возвысило, как почесть, которую мне оказал Гёттингенский университет. Она относится к неуклонной правдивости и верности в служении моему искусству, которому я старался быть полезен и как наставник, а не к моему умению, которое я лишь столь редко мог проявить творчески. Я знаю, скольким дружеским участием с Твоей стороны я этим обязан, и оттого радуюсь вдвойне. Почётные узы, что связывают меня отныне с Georgia Augusta, имеют для меня тот особый смысл, что в юности моей я у ног её сочленов, профессоров Вайца и Риттера, утвердился в моих воззрениях на всю жизнь. Меня трогает при этом вспоминать о прекрасных временах, которые я с Брамсом и Юлиусом Отто Гриммом беззаботно, по-студенчески провёл во время моих каникул в качестве ганноверского концертмейстера в милом Гёттингене. Надеюсь вскоре навестить Вас там!

Я ещё не поблагодарил официально, что, надеюсь, не покажется безразличием. На прошлой неделе я сильно страдал от лихорадочных состояний, вероятно вследствие отравления кокаином при небольшой операции, и всё же должен был проводить школьные экзамены, подавать сметы наряду с учебными обязанностями, что меня несколько подкосило. Я жажду начала каникул. Что вы намерены в них предпринять? …

С самыми тёплыми приветами Тебе и милым Твоим

сердечно преданный

Йозеф Иоахим.

Эдварду Шпайеру в Шенли

Хоэнлюббихов в Ноймарке, 18 марта 1902 г.

Почтенный друг!

Сколь ни заманчива перспектива музицировать со Штейнбахом в Лондоне, я всё же не смею и помышлять об осуществлении этого замысла. В октябре мы займём наше новое школьное здание, и хотя торжество освящения, верно, состоится ещё в течение первого месяца, всё же не наверное, что за ним не должно будет последовать более крупное исполнение. Во всяком случае директор поначалу будет в Берлине незаменим, пока не освоятся в новых условиях. — Но против обещания участвовать в таком предприятии, как задуманное, говорит и второе: мои годы! Как раз поздней осенью переезд и климат в Англии для того, кому идёт почти 72-й год, заслуживают размышления! Я рад, когда камерную музыку ещё исполняю себе на радость; о сольной игре в отдалённый срок думаю с неохотою, а ответственность за предприятие, которое связывает и других, я взять на себя не могу. Так что, к сожалению, с сердечной благодарностью за Вашу милую память я говорю «Нет!». Прочее устно об этом деле; я надеюсь ради Штейнбаха, что оно состоится, хотя бы и без меня. — О нотном листке для Вас я подумаю по возвращении из недолгого пребывания у милых друзей Кейделлей.

Поспешно, в верной приязни

Ваш

Йозеф Иоахим.

От Эрнста Рудорфа

Гросслихтерфельде, 1 октября 1902 г.

Дорогой Иоахим!

Прости, что я ещё раз возвращаюсь к Вагнеровскому торжеству, и оправдай это тем, что меня день и ночь мучит мысль: господам из Комитета могло бы в конце концов удаться склонить тебя к уступке.

Ведь так ясно само собою, что их необычайная любезность проистекает не из иного источника, как из желания пережить триумф, заставив и тебя вступить в свиту Вагнера и тем убрав с пути последний великий оплот высоких воззрений на искусство. Как раз то место в их письме, что звучит столь предупредительно и рассчитано на то, чтобы тебя уловить, и попадает в самую скверную точку. Вагнер есть и остаётся главою партии и должен быть как таковой обозначен, как бы велик ни был размах этой партии в данную минуту. Не «немецкому чувству» как таковому даёт он в музыке драматическое выражение — это делают «Фиделио» и «Вольный стрелок», — а декадентскому настроению эпохи, которое ныне, увы, разделяется во всех цивилизованных нациях бесчисленным множеством людей. Но долг Высшей школы по всем её традициям — именно при таком случае верно исповедать своё убеждение и своею сдержанностью дать понять, что она видит в Вагнере не всесторонне и безусловно признанную вершину всякого искусства, а хотя и значительное, но совершенно одностороннее, манерное и в общем своём направлении пагубное явление. Празднество, подобное задуманному, которое как бы хочет повергнуть все народы в поклонении к стопам Вагнера, подобает не ему, об искусстве которого через сто или сколько-то лет, когда угар пройдёт, будут судить точно так же, как ныне судят о Бернини, а таким духам, как Бах, Бетховен и Моцарт, чьи творения вечно будут жить в том же блеске красоты и совершенства, какой они излучают сегодня.

И потому я настоятельнейше прошу тебя, объяви господам из Комитета как можно скорее письменно, что ты не мог бы пойти на то, чтобы принять предложенное почётное председательство. В переговорах гораздо тягостнее быть вынужденным беспрестанно говорить «нет», а «нет» ты сказать должен, если не хочешь перечеркнуть всё своё прошлое. Сделай это — чтобы и это ещё высказать — ради того, чтобы не оскорбить памяти Мендельсона и Шумана, не угождать губителям всякого чистого художественного чувства; подумай, как они скорбели бы и гневались и как скверно было бы у тебя самого на душе, если бы тебе пришлось в конце концов публично дать чествовать и провозглашать себя обращённым почитателем Вагнера!

И теперь довольно. И ещё раз прости меня, если я не смог удержаться, чтобы не наседать на тебя, что, быть может или вероятно, было совсем излишне.

Твой

тебя нежно любящий и почитающий

Эрнст Рудорф.

Эмануэлю Вирту

Открытка, штемпель: 28.8.02

Дорогой Вирт! Башка моя дубовая! У меня только дыра на лбу, до самой кости, которая совсем цела. И эта маленькая дивная штука хорошо заживает. Так что незачем тебе тревожиться о товарище по игре. Когда приедешь, я, верно, ещё буду здесь; итак, привет и спасибо за прекрасные карточки от Йо. Йо. До свидания!

Андреасу Мозеру [продиктовано] в Гремсмюлен

Гмунден, 31/VIII 1903 г.

Мой дорогой Мозер!

Радуюсь, что ты теперь получаешь хорошее общество в дурную погоду; думаю, мои уже, верно, прибыли. У меня большую часть времени стояла прекрасная погода, и я очень насладился пребыванием в Мизенбахе; и здесь хорошо и интересно, ведь сюда приехала погостить королева Испанская. Королева Мария удивительно бодра для своих 85 лет и сама доброта. Могу я и весьма прекрасно музицировать с милыми Фингерами, худшая половина которых как раз и водит за меня перо; они с одним хорошим виолончелистом играют превосходно. Сегодня поутру я с Донаньи и Саваром буду играть у друзей Хорнтрио Брамса. По твоему желанию посылаю сегодня мои письма к Брамсу в Бланкенберг; я дал их на просмотр Кальбеку, который здесь, и он расположил их хронологически и полагает, что ты будешь ему благодарен. Он непременно обещал ничего из этого не публиковать в форме писем; но ему было важно для его биографии, которая выйдет ещё до Рождества, уточнить ещё некоторые даты и яснее узнать характер наших отношений и кое-что внести в корректурные листы. Так что тебе незачем беспокоиться, что у тебя что-нибудь будет перехвачено. Меня преследует столько школьных и иных корреспонденций, в том числе и в дороге, что я ещё немного смог сделать для твоей Школы. Надеюсь на Штрауса. Послезавтра я выезжаю — заночую у Липперхейде — и прибуду 4-го в Берн. Прервать долгий путь хорошо. Кланяйся моим и моему крестнику и сохрани приязнь к

твоему

Йозефу Иоахиму.

Рихарду Барту [продиктовано]

Берлин, 19.12.1903

Мой дорогой Рихард,

утрата нашего дорогого Изе и мне очень близка, как ты, верно, можешь себе представить! По возвращении из Вены я застал известие о смерти и тотчас написал Мими. Как редки всё же столь глубоко чувствующие люди и музыканты.

Твоё сочинение о Брамсе я нахожу очень прекрасным и сердечно тебя за него благодарю.

Что касается нашей программы, то прежде всего я хотел бы просить тебя оставить мою увертюру в стороне. Она не заключительная пьеса. Да и мне вообще всегда несколько щекотливо присутствовать при подобной операции над публикой. Если эта юношеская вещь тебе нравится, что меня очень порадовало бы, то дай как-нибудь в другой раз сыграть её себе. Но во всяком случае прими благодарность за твоё милое намерение. Из скрипичных пьес мы возьмём концерт Виотти, любимую вещь Брамса, и Романс соч. 50 Бетховена. Бандлер говорил мне о Двойном концерте Баха, против чего мне нечего возразить, если это тебе желательно. Поступай как хочешь.

Роберту Хаусману

Берлин, 30 марта 1904 г.

Дорогой Хаусман,

драгоценный друг и коллега!

Вот уже двадцать пять лет, как мы верно и радостно действуем вместе как сотоварищи по квартету. Невозможно мне дать пройти нынешнему дню, не поблагодарив тебя от всего сердца за то, чем ты был нашему содружеству — твоим мастерским умением, как и чистою теплотою чувства, всею твоею личностью. Галир, Вирт и я, ближайшие твои сотоварищи по искусству, охотно хотели бы доставить тебе некий внешний знак на память, и почтенная твоя спутница жизни заметила, что ты как почитатель мастера Гильдебранда, верно, мог бы найти радость в том, чтобы к двум бюстам его работы присоединить третье его творение, которое ты и в моём присутствии не раз хвалил. К сожалению, оно прибыло лишь во время нашей поездки, и недостало времени позаботиться о колонне, на которую его следует водрузить. Прими покамест, как оно сегодня представляется, за благо. Пусть этот дар напоминает тебе обо всём прекрасном и добром, что нам троим [!] дано было творить друг с другом ко взаимной радости, а также о том, кто всегда в сердечной верности будет тебе благодарно предан, — о твоём друге

Йозефе Иоахиме.

Рихарду Барту [продиктовано]

Берлин, 12 ноября 1904 г.

…Прими также благодарность за присылку твоей Чаконы. Я нахожу её весьма интересной, но должен признаться, что в отдельных местах она и несколько слишком гармонически сложна. Я проиграл её себе дважды и нахожу её довольно трудной, что, впрочем, может, конечно, зависеть и от моих старых пальцев. Охотно послушал бы я её как-нибудь в по-настоящему текучем исполнении от тебя самого. — Я полагаю, что сочинения для скрипки без сопровождения не могут быть достаточно просты в гармонической ткани; нужно без раздумья тотчас мочь воспринять в себя их течение; в этом Бах даже в одноголосных вещах так чудесно прост и велик. То, что я сказал, ведь лишь по первому впечатлению; быть может, ты меня обратишь, когда я услышу её от тебя.

От Гертелей в Лейпциге я слышу, что ты колеблешься войти в комитет нового Баховского общества; я хотел бы, чтобы ты согласился, ведь чрезмерной работы из принадлежности к нему не вырастает, а было бы важно иметь там мужей твоего благочестивого образа мыслей, которые умерили бы неподобающие добавления обработчиков новейшего покроя, по якобы старой, исторической традиции. Мандычевский по моему предложению избран и принял избрание; я хотел бы и Рудорфа уговорить …

Госпоже Юстине Роденберг

Берлин, 17 ноября 1904 г.

Почтенная госпожа!

Я должен тотчас сказать Вам сердечное слово благодарности за неописуемую радость, которую Вы доставили мне присылкою несравненно благоговейного дара — автографов Шиллера и его Лотты. Уже однажды я владел письмом Великого, Дивного, к Софи Меро; но когда я узнал, что в собрании писем Меро в Гёте-архиве недоставало именно этого одного, я пожертвовал им ради прекрасного дела и послал его Зуфану. И вот это дивная награда Провидения — обладать ещё более интимными строками. И радость возвышается тем, что Вы сочли меня достойным такого дара, великодушная госпожа!

В вернейшей преданности

Йозеф Иоахим.

Паулю Давиду

Берлин, 3 июня 1905 г.

Мой дорогой Пауль,

прости, если лишь сегодня, когда я возвращаюсь с Боннского торжества, отвечаю на твои строки, выражение сердечного признания в которых меня очень обрадовало. Для меня было делом сердца быть при справедливом чествовании аппингемцев, и я как друг и художник вернейше присоединился, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты в сорокалетнем неустанном благородном труде совершил для распространения нашей дивной госпожи Музыки. Сколько плодоносного семени посеял ты за это время в юные души, и сколько благословения оно ещё принесёт! И тут уж ты должен меня понять, если я во внутреннем удовлетворении прожить вместе с тобою и милой твоей женой этот прекрасный день хочу найти мою единственную награду и не желаю помышлять о том, чтобы притязать на гонорар. Ты знаешь, что я обыкновенно никогда не отказывался от почётного вознаграждения! Ты ведь можешь на этот вексель совершить что-нибудь доброе, скажем приобрести прекрасные ноты для школьной библиотеки или осуществить какую-нибудь иную добрую твою мысль на благо милой твоей школьной молодёжи. Надеюсь, ты со мною согласен и знаешь, что я всегда в верной приязни остаюсь твой

дружески преданный

Йозеф Иоахим.

Эрнсту Рудорфу

Шарлоттенбург-Берлин [8.1.06?]

Дорогой Рудорф,

я только что проиграл твоего «Отто-стрелка» на предмет того, годится ли он ко дню рождения кайзера, и нахожу, что он вполне подходит. Да и помимо того я порадовался свежей, проникнутой настроением пьесе и сожалею лишь, что ты не послушал. Знай я, что уже со второго раза дело пойдёт так бойко, я пригласил бы тебя послушать. Я считал эту пьесу труднее, чем она есть; они прочли её вполне сносно. Надеюсь, мы как-нибудь в другой раз тебе её сыграем.

Твой верно преданный

Йозеф Иоахим.

От Макса Бруха

Фриденау, 25.1.06

Примите ещё раз, почтеннейший друг, мою и моей жены сердечнейшую благодарность за Ваш столь прекрасный дар к нашей серебряной свадьбе, который получает особую ценность благодаря столь дружескому посвящению и превосходно удавшемуся воспроизведению Вашего почерка. Ваш подарок будет передаваться в моей семье как драгоценное и во всех смыслах ценное достояние — как свидетельство Вашей дружбы, Вашей симпатии, Вашего художнического участия, которое мне во все времена было неоценимо, — Вы это знаете!

Мы не можем предвидеть, как долго ещё будет нам дано, дверь к двери, тесно связанным общими убеждениями, служить искусству поучением. Служба эта мне порой — скажу совсем откровенно — даётся немного тяжело, ибо я не сохранил Вашей свежести; и время от времени я желаю быть свободным. Но взгляд на Вас снова меня ободряет, и тогда я всякий раз ощущаю как прекрасное счастье моих лет, что мне ещё на некоторое время дарована коллегиальная деятельность подле Вас. Будем же действовать, пока ещё день!

Моя жена и мои дети Вам очень кланяются. Сердечно преданный

Ваш

Макс Брух.

Эдварду Шпайеру

Берлин, 24 июня 1906 г.

Дорогой господин Шпайер,

программы я нахожу превосходными, и привлечение пения для Queen's Hall тоже весьма уместным. Мои коллеги разделяют это мнение. Мы желаем только для первого и четвёртого концертов в Bechstein Hall перестановки номеров.

I. 1. Фортепианное трио, до мажор, соч. 87. 2. Струнный квартет, до минор, соч. 51. 3. Фортепианный квартет, соль минор, соч. 25.

IV. 1. Фортепианный квартет, до минор, соч. 60. 2. Кларнетовое трио, ля минор, соч. 114. 3. Струнный секстет, си-бемоль мажор, соч. 18.

Двукратное следование минора друг за другом не вредит, ведь тембры различны. Что же касается замещения второй альтовой партии, то квартет, правда, тоже очень расположен к Бриджу, с которым мы особенно охотно музицируем; только нам, и в особенности мне, кто уже 20 лет музицирует с превосходным Гибсоном, было бы очень жаль, если бы тот почувствовал себя обиженным. Мы и за прелестную манеру, с какою он весною заменил Вирта, ему обязаны благодарностью. Быть может, всё же со стороны Комитета найдётся выход, pour dorer la pilule. А теперь о Тови. Для меня, столь близко знавшего Брамса, нет сомнения, что из всех музыкантов, какие у нас теперь есть, Тови заинтересовал бы его более всего, как он и в высшей степени владеет моим восхищением. Наш милый Борвик, которого я ведь тоже очень ценю, пусть и более отделан технически, но я всё же должен сказать, что и в отношении фортепианной игры у Тови мне никогда ничего не недоставало, в особенности когда дело шло о Брамсе, которого он постиг до самой сокровенной сердцевины. Мне не идёт в голову, что его хотят пригласить лишь однажды, как pis aller, потому что тогда Борвик не может. Я и дважды нахожу достаточно мало, но это минимум того, что ему можно было бы предложить.

От «Joachim Concerts Committee» в Лондоне

Лондон, 18 декабря 1906 г.

Дорогой доктор Иоахим,

на собрании, состоявшемся в Joachim Concerts Committee 6-го числа сего месяца, было принято предложение о том, чтобы наше нынешнее Объединение было учреждено как «постоянное общество» (при содействии Иоахимовского квартета, доколе это будет возможно) с целью проведения регулярных серий концертов в Лондоне для исполнения камерной музыки.

Затем сэром Лоренсом Альма-Тадемой, R.A., O.M., была предложена, поддержана сэром Александром Кеннеди и единогласно принята следующая резолюция: «Объединение должно носить название „The Joachim Concert Society"».

Эта резолюция предполагает расширенное использование Вашего имени, на что, как мы чувствуем, нам следует испросить Вашего соизволения. Представлялось необходимым отметить таким образом преемственность предприятия; нам также казалось правильным, чтобы не только Ваша несравненная карьера исполнителя, но и Ваш труд как руководителя и наставника в поддержании мерила чистого и возвышенного музыкального искусства были увековечены, насколько то в нашей власти, в нашем стремлении содействовать сохранению основанной Вами традиции и поощрять следование Вашему примеру в будущих поколениях.

В надежде, что Вы почтите наше Объединение Вашим согласием на упомянутое предложение, остаёмся

искренне Ваши,

от имени Комитета:

Лоренс Альма-Тадема. Александр Кеннеди. Фредерик Поллок. Эдвард Шпайер. Эдвард Стрит.

Сэру Лоренсу Альма-Тадеме

Берлин, 5 января 1907 г.

Мой дорогой сэр Лоренс,

я был искренне тронут предложением Вашим и других наших именитых друзей о том, чтобы объединение ради регулярной серии концертов для исполнения камерной музыки продолжало существовать под названием «Joachim Concert Society» даже после того, как моё личное участие неизбежно прекратится. Я чувствую это великою честью, за которую благодарю Вас и других добрых друзей от всего сердца. И всё же по зрелом и добросовестном размышлении я не могу не чувствовать, что мне не следовало бы принимать почесть, не сопряжённую с ответственностью. Я совершенно уверен, что доколе Комитет существует в его нынешнем составе, не могло бы случиться ничего, что не встретило бы моего одобрения; но могут возникнуть обстоятельства, которые повлекут художественные перемены, за которые я не взял бы на себя ответственности, и тогда название было бы несообразным.

Могу ли я просить Вас, дорогой добрый друг, принять мою искреннюю благодарность и передать выражение сердечнейшей моей признательности прочим членам, любезно подписавшим предложение?

Со многими добрыми пожеланиями к Новому году Вам и всем Вашим милым

остаюсь, дорогой сэр Лоренс,

Ваш искренне преданный друг

Йозеф Иоахим.

Эдварду Шпайеру

Берлин, 1 апреля 1907 г.

Дорогой, почтенный друг,

бесконечно тяжело мне сообщать Вам о решении, которое я принял весьма неохотно, но которое оказывается безусловно необходимым. Я заболел в Вене инфлюэнцей, должен был там более 10 дней не покидать постели, и хотя и здесь выздоровление сносно подвигается, всё же то и дело появляются ещё мелкие недомогания, которые предписывают величайшую осторожность.

Как венские, так и здешние врачи настоятельно советуют мне не брать на себя напряжения в ненадёжном апрельском климате Англии; они непременно хотят, ради будущего, чтобы я по исполнении самых неотложных обязанностей в Берлине основательно отдохнул на юге.

Только тогда, полагают они, я смогу в следующем сезоне снова быть вполне при силах. Вы можете себе представить, как мне жаль отказываться от наших прекрасных лондонских планов и вдобавок доставлять моим милым друзьям такое затруднение! Но, быть может, дело удастся наверстать в мае или июне? Подумайте об этом и дайте мне поскорее что-нибудь услышать об этом деле, которое, разумеется, очень близко мне к сердцу. Мои коллеги также настоятельно советуют мне сделать этот шаг, который я как раз вынужден был сделать.

Сердечно препоручая себя Вам, милым Вашим и господам из Комитета,

Ваш дружески преданный

Йозеф Иоахим.